[Регистрация]
[Обсуждения]
[Новинки]
[English]
[Помощь]
[Найти]
[Построения]
[Рекламодателю]
[Контакты]
Украинские хроники. Смерть-птицы
5 апреля
Меня зовут Катя Тихомирова. Мне семь лет.
Мы бежали из нашего села Светлого, потому что там стало опасно. Бежали мама, я и Ленька, мой братик, которому было три годика. Мама сказала, что это война. Она много плакала, когда думала, что мы ее не слышим.
Папы у нас нет.
Из села многие бежали. Кто-то в одну сторону, кто-то в другую. Многие вывозили вещи, свои и даже чужие. Нас повез дядя Стас, потому что мама отдала ему все золото и много денег, почти все, что у нас были. Но дядя Стас все равно был не доволен, потому что хотел доллары, а не гривны. Мама спросила: "Может, тебе рубли?" и получила от него по зубам. У нее долго щека была вздувшаяся и красная.
Потом дядя Стас сказал: "Придется доплатить, Оля". Они прошли в мамину комнату, и мама там стонала.
6 апреля
А утром мы поехали.
Дороги хоть и подсохли, но все равно были плохие. На обочинах и в канавах нам все время попадались почерневшие, разбитые машины. Они были военные, грузовые и маленькие, пассажирские. Еще попадались автобусы. А один раз мы даже видели танк, только он был без башни. Она лежала отдельно.
Дядя Стас взял много своих вещей, набил ими багажник и заднее сиденье в своем автомобиле так, что для нас с Леней осталось совсем мало места. Но мы кое-как уместились, хотя мне и пришлось взять братика на колени. Он не хотел спать и все время вертелся.
Мы сначала хотели ехать в сторону Александровки и дальше, до Харькова, но по пути нам стало попадаться много военных, где-то было перегорожено, и дядя Стас свернул, сказав, что в Харькове теперь ничем не лучше, чем в Светлом.
Поэтому он повез нас до Днепра, который раньше называли Днепропетровском. Но мне старое название больше нравится.
Далеко за нами бубухало, и как будто ворчало небо. В небе иногда виделся дым. Мы ехали почти без остановок, потому что дядя Стас был злой и тревожный.
Леня плакал.
7 апреля
Ночь мы спали в доме.
Дом был разбит, но одна комната уцелела, вот совсем-совсем целая, с мебелью, только оконных стекол не было. Мы заткнули окно досками и тряпками. Дядя Стас в это время нас охранял в машине. Спали на полу.
Вечером мы поели, разогрев на спиртовой таблетке консервы. Я, наверное, никогда не ела такой вкуснятины. Мама сказала, что это гороховая каша с мясом. А Леньке еще досталась баночка яблочного пюре. Дядя Стас, правда, сказал маме, что мы только зря еду переводим. Хотя съел больше всех.
Всю ночь он потом пердел. Я подумала, хорошо, что он лег в машине. Где-то лаяла собака. Под утро в небе что-то жужжало, но я, сколько не вглядывалась, не видела ничего. Дядя Стас сказал, что через десять километров будет Масловка, а потом прямая на Павлоград.
Мне очень хотелось умыться, потому что я вся была грязная, но мама сказала, что воды у нас нет. Дядя Стас сказал, что по пути будет болотина, и я смогу там искупаться. И противно засмеялся.
Только до Масловки мы не доехали.
В Малой Николаевке нас остановили. Это были солдаты. Странные люди в военной форме. Они сказали, что вывезти нас нет никакой возможности, и предложили пока посидеть в погребах.
Я с мамой и Ленькой пошла в один погреб, а дядя Стас в другой.
Мы спустились по ступенькам, и оказалось, что в погребе уже живут другие люди. Мы перезнакомились. Тут были дед Степан, две бабушки, которые были друг другу родными сестрами, Мария Александровна и Влада Александровна (Влада Александровна все лежала, не вставала), их правнук Витька, ему было десять лет, еще женщина, которая назвалась Светланой, она тоже была проезжая, незнакомая, у нее были испуганные глаза, и одноногий Михаил Володимирович, заросший и кисло пахнущий.
Я пересчитала. Вместе с нами в погребе стало девять человек. Но вместе с крысами нас было больше.
7 апреля
Все тут же стали о нас заботиться, потому что мы были новенькие. Нам выделили угол и сразу дали немного воды, постелили каких-то тряпок, чтобы получилось что-то вроде кровати. Мама сразу положила Леньку. Лоб у Леньки был горячий. И он сразу уснул.
В погребе было темно, но дед Степан иногда зажигал свечку, а у Витьки был жужжащий фонарик, который давал свет, если сжимать и разжимать его ручку. Еще имелось узкое окошко, но в него было видно лишь небо, и то небольшой его кусок.
Солдаты сказали сидеть нам тихо, не высовываться, потому что всюду кацапские дроны, и если что, они никого не пожалеют. Дед Степан сказал, что это брехня, но не при солдатах. А Витька сказал, что не брехня, по телевизору каждый день показывают. Я не знала, что сказать, поэтому ничего не сказала.
Мне хотелось поиграть с куклой, но она осталась в багажнике.
Солдаты вывели маму и Светлану. Им нужен был кто-то на кухню. Мама сказала, что если мы получим немного еды и воды, то она готова. Какой-то бритый парень сказал, что может просто расстрелять ее за неисполнение приказа. Он наставил на нее автомат и чем-то в нем щелкнул. "Поняла?" - спросил он маму. Мама промолчала. "Или гранатку вам бросить на ужин?" - сказал он с ухмылкой.
"Мы же свои!" - крикнул Витька.
"Да какие вы свои? - фыркнул еще один парень. - Вы - наш заслон, понятно?". И Витька надулся. Ему было обидно.
А я хоть и была голодная, но почему-то быстро уснула.
8 апреля
Крысы ночью царапали мои руки своими коготками, а, кажется, кусали пальцы. Они были очень наглые и бесстрашные. В волосах что-то жило и тоже щипало. Баба Маша сказала, что это вошки. От них надо мыться, и лучше с мылом, но мыться мы не могли. "Ты уж потерпи, Катенька", - сказала она. Ленька проснулся, но был вяленький, и хныкал. Витька дал поиграть ему со своим фонариком. Это его на какое-то время заняло. Я укутала братика своей кофтой, потому что он дрожал.
По светлой его голове тоже ползали вошки.
Мама спала до полудня.
Баба Маша покормила меня и Леньку, правда, сказала, что Ленька - горяченький, ему надо что-то от температуры, от простуды, но ни у кого ничего не было. Хорошо, было немного сгущенного молока, и Леньке досталась целая ложка на стакан воды. Он даже повеселел.
Баба Маша сходила к военным, но вернулась ни с чем, а если точнее, то с синяком под глазом. Я услышала, как она прошептала: "Нелюди".
Мама проснулась растрепанная, какая-то хмурая. Но увидела меня, прижала к себе, потом прижала Леньку. Сказала нам: "Все будет хорошо, все будет хорошо". Губы у нее были искусанные, а под глазами было темно.
Но все равно моя мама - самая красивая.
Потом опять явился прежний парень-военный, который обещал бросить гранату в погреб. "Тихомирова, на выход!" - сказал он маме.
У него была такая ухмылка, словно он замыслил что-то плохое. Я обняла мамину ногу, чтобы не пустить ее к нему.
"Катя, - сказала мама. - Ну что ты?".
"Он плохой!" - закричала я.
"А ты - взрослая, - сказала мама, погладив меня по голове. - Есть вещи, которые мы должны делать ради других людей".
"Ага, - поддакнул солдат. - Дочку тоже бери".
Маму качнуло.
"Вы с ума сошли?".
Она спрятала меня за спину. Парень ощерился и сплюнул.
"Пусть на улице играет. И пацан тоже. Пусть русня видит, что здесь гражданские, мирные, поняла?".
Мама присела передо мной.
"Поиграешь на улице, Катя?".
Я подумала и кивнула. В погребе плохо пахло, и было темно. А на улице было светло. И крысы не бегали.
"Только оденься теплее, хорошо? - сказала мама. - Сама оденешься?".
Она не могла мне помочь, потому что парень-военный ухватил ее за руку и потянул вверх по ступенькам.
"Давай-давай, мы голодные!".
Я загадала, чтобы Бог стукнул его больно-больно.
Но Бог промолчал.
8 апреля
Витька тоже вышел, и мы играли на улице с ним вдвоем. На мне была куртка бабушки Влады, а на Витьке - фуфайка дяди Миши. Мы, наверное, выглядели как маленькие взрослые, и нам приказали снять "всю эту ерунду". Сказали, пусть видят, что дети. Как будто у тех, кто должен был видеть, имелись глаза на небе, и они то и дело уделяли нашей улице внимание, разглядывая ее сверху.
Я осталась в легких штанах и кофте, а Витька - в джинсах и рубашке с короткими рукавами. Так играть стало холодно. Но по-другому было нельзя. Поэтому мы просто сидели на корточках и перекидывали камешки.
Ветер был холодный, как батареи отопления летом в городе.
Вместе с нами выпустили бабу Машу. Она, щурясь, выбралась из погреба и опустилась на лавочку у разбитого, обгоревшего дома. Одну ногу вытянула в сторону, словно не умела ее согнуть или подобрать под себя. Когда стало совсем холодно, мы подсели к ней, как птенчики, и она обняла нас руками.
"Вы не думайте, - сказала нам баба Маша, - все это скоро кончится. Надо немножко потерпеть. Потерпим, Катя?".
Я кивнула.
Маму увели в дом наискосок. Дом был целый, поэтому в нем обосновались солдаты. Во дворе дома стояли машины, а из канавы у забора выпирали пакеты с мусором. Многие пакеты уже разодрали крысы и собаки, и всюду валялись какие-то клочки, ленты, тряпки, тюбики, банки и шприцы.
В доме звучала музыка и слышались голоса. Правда, мамин голос я не могла уловить. Наверное, она готовила где-то в глубине дома.
Баба Маша, обняв, баюкала нас с Витькой.
"А хотите, детки, сыграем? - предложила она. - Игра называется "Семь вопросов". Я, например, загадываю предмет, а вы с помощью вопросов стараетесь его угадать".
"Я знаю", - сказал Витька.
"Тогда ты первый, - кивнула баба Маша. - Спрашивай".
Витька задумался. Волосы у него рыжеватым хохолком путались надо лбом.
"Ну, это живое или неживое?" - спросил он.
"Неживое, - сказала баба Маша. - Теперь Катя пусть спрашивает".
Мне стало интересно. Неживое. Что такое бабушка могла загадать? Автомобиль? Автомат? Куртку?
"Это дом?" - спросила я потому, что посмотрела на дом.
Из него вышел незнакомый парень в пятнистой форме. Прыщавый, бритый, он сошел с крыльца, прислонился к поленнице, поставленной у низкой ограды, поддернул ремень автомата на плече и закурил. Взгляд у него был пустой, как у детской игрушки.
"Нет", - качнула седой головой баба Маша.
"Ты неправильно спрашиваешь, - сказал, горячась, Витька. - А если это сарай или школа? Или завод? Надо так: это природное или челове...".
Выстрел грохнул в небо.
Парень, что курил, прицелился в нас из автомата. Глаза у него были страшные. Баба Маша подвинулась на лавке вперед, чтобы я и Витька оказались позади ее. Витька был белый, как школьный мел.
"Ты чего? Ты чего?" - забормотала баба Маша.
Парень в форме вытянул шею и еще больше расширил глаза. В нем чувствовалось непонятное, жуткое напряжение.
"Чому не украиньскою мовою?" - прокричал он, словно задыхался.
Руки его дрожали.
Я не думала о смерти. Я вообще ни о чем таком не думала. Мне было удивительно: он совсем дурной?
Но, наверное, он нас троих застрелил, если бы на крыльце не появился еще один солдат и, застегивая штаны, сказал: "Тю, Петро! Ты чего?".
"Москали!" - прошипел парень.
"Ну, москали, - миролюбиво отозвался его сослуживец. - Успеем мы их шмальнуть. Ты иди. Очередь твоя".
"Мени свитла бильше подобалася", - сказал Петро, тем не менее, закидывая автомат обратно на плечо.
"А есть разница?".
Сослуживец пропустил Петро в дом, потом махнул нам рукой: "В погреб, живо! И не выходить!".
8 апреля
Ленька весь расчесался.
Он хныкал и хныкал. Баба Влада взяла его к себе. У нее были одеяло и куртка. Баба Маша рассказала всем, что нас чуть не застрелили. "Так, может, и лучше было бы, - мрачно заметил одноногий дядя Миша. - Вот чего хорошего в погребе сидеть?". "Так выйди и иди!" - посоветовал ему дед Степан. На что дядя Миша возразил, что никуда не дойдет, поскольку у него абстиненция.
"А что это такое?" - спросила я. "Пьяница у нас Мишка, вот что", - сказал дед Степан.
Дожидаясь мамы, я проспала до вечера. Потом в темноте стукнула дверь, и мама сползла по ступенькам к нам в запахи и шевеления.
"Катенька, Ленечка!".
"Мама!" - бросилась я на голос.
Витька зажужжал фонариком. Во вспыхивающем и гаснущем свете мама казалась какой-то ведьмой. На ней было чужое, легкое платье, почти не скрывающее ноги в пятнах синяков. К груди мама прижимала пакеты.
"Я поесть, поесть принесла!".
Во вспышках света к ней потянулись все обитатели погреба (кроме бабы Влады). "Берите, берите!" - мама раздавала хлеб, консервы и упаковки с печеньем.
"А вода?" - спросил дед Степан.
"Вот вода!".
Мама подала двухлитровую бутыль. Я обняла маму, и она сунула мне бутыль поменьше. "Пей, Катенька, пей".
Вода была сладкая, вкусная, потому что я долго ничего не пила. Какое-то время все хрустели и чавкали, разливали воду, пили шумно и тихо. Все это происходило в темноте. В дверных щелях белела луна.
Мама взяла Леньку от бабы Влады на руки, долго его поила и баюкала, что-то спрашивала, перебирая его волосики. Ленька хныкал, почти не говорил. Баба Маша сказала, что ему надо бы чем-нибудь температуру сбить и жар. "Я знаю", - сказала мама, и голос у нее такой, что я бросила свою воду и полезла ее обнимать. "Все будет хорошо", - шептала я, как она мне несколькими днями раньше.
"Что там эти-то, - спросил инвалид дядя Миша, хрустя крекером, - собираются нас выпускать?".
Мама подняла голову и долго смотрела в темноту.
"Твари они. Ненавижу! - произнесла она с такой ненавистью, что мне на мгновение даже стало холодно. - Всемером..."
Мама замолчала.
"То не стыд, девонька, - негромко сказала баба Влада. - То их смерть".
"Они и так мертвые все, - сказала мама мрачно. - От них мертвечиной несет. Как будто из могил вылезли".
"А тетя Света где?" - спросил Витька.
"Не знаю, - ответила мама. - Ее в другой дом увели. Больше не видела. Там дальше тоже сволочи сидят".
Она протяжно выдохнула, как будто заскулила. Я бросилась ее целовать.
"Мамочка!".
9 апреля
Хорошо, что я не допила воду.
Я попоила маму, Леньку и деда Степана. Потом бутылка кончилась. Утренний свет проник в погреб сквозь щели, красный, как кровь. Где-то лаяла собака. Что-то с жужжанием пронеслось по воздуху. Я подумала: "Вот бы все это было сном: война, бегство, дядя Стас, погреб". Какое-то время я вовсе была уверена, что все вокруг происходит не со мной, а с какой-то другой девочкой. Ее тоже зовут Катя Тихомирова, она маленькая и чумазая, большеглазая, похожа на меня, но не я. У меня все в порядке, я живу в большом селе, нас не бомбят. Мне вдруг стало трудно вспомнить, как я жила раньше. Казалось, мы все ехали и ехали, бежали и бежали, с крысами, с вошками, с одноногим дядей Мишей...
Рядом вдруг бухнуло, я вздрогнула, все мысли из меня вылетели, а близко оказалась мама, прижала, накрыла меня собой. "Жива, Катя?". "Да".
Село всполошилось, наполнилось криками и стрельбой. Стрельба была частая, испуганная. Мы мало что видели. Кто-то проехал мимо. Чуть дальше по улице рявкнуло, в дверь погреба брызнули крошки. Опять взвились крики, стрельба. Потом на все село кто-то крикнул: "Кацапы с юга прорвались!".
Дальше по улице грохнуло, кто-то взвизгнул, взвыли моторы, а затем вдруг установилась странная, невозможная тишина.
Мама сказала: "Слава Богу".
Но, наверное, еще с час мы не решались выйти. Сидели, ждали, оглядывались друг на друга, принюхивались к запаху пожара. Потом открыли дверь.
Самый храбрый был Витька. Баба Маша и баба Влада его перекрестили, и он выбрался из погреба во двор, а потом на улицу. Следом уже вышли я и мама.
Дом, в котором сидели военные, сгорел и обвалился. Отдельные бревна еще тлели. На заднем дворе лежал труп.
Труп был давнешний, поеденный крысами и собаками.
"Витя, Катя, ищите еду и воду", - сказала мама.
Сама она пошла в развалины, чтобы найти для Леньки аптечку. Мы походили по двору. Вокруг был только мусор: тряпки, одеяла, простыни, грязная одежда, клочья полиэтилена, обертки, остатки пищевой упаковки, превратившаяся в грязную кашу еда. В одном месте лежал в луже сапог. На веревке висели темные от крови ватные штаны.
"У меня дома такого срача не было!" - сказал Витька.
Во дворе еще был сарай, из которого тяжело и гадко пахло. Витька только заглянул и сразу повел меня от жуткого места подальше.
"Что там?" - сказала я.
"Мертвец", - сказал Витька.
Лицо у него сделалось такое, что больше спрашивать о мертвеце я не решилась. Мы обошли сарай, посмотрели на огородные грядки, заросшие сорняками и мотком колючей проволоки, потом направились к колодцу. Домик над колодцем был разбит, в воде пучился собачий труп, плавали комочки мертвых крыс, и в глубине, кажется, колыхался еще чей-то труп, громоздкий и темный.
Витька замотал головой.
"Отсюда пить нельзя!".
К нам вышла мама. Платье ее и ноги измазались в саже. В руках она держала несколько мятых упаковок и пустую пластиковую канистру, совсем чуть-чуть оплавившуюся. "Нет ничего?" - спросила она. "Один мусор", - сказала я. "Надо, наверное, будет, по соседним домам пройти", - сказала мама. "Я могу на колонку сбегать", - предложил Витька. Мама передала ему канистру. "Только будь осторожен", - напутствовала она его. "Да тут всего-то через два дома, - ответил Витька. - А военные сдриснули!".
Он запрокинул голову.
"Ой, смотрите!".
Мимо нас на высоте самой высокой березы, растущей поодаль, почти беззвучно пролетел беспилотный аппарат, разлапистый, помаргивающий красной лампочкой. Он добрался до окраины, потом развернулся и пролетел над нашими головами. Витька помахал ему рукой. Беспилотник несколько секунд повисел в воздухе, а потом двинулся в сторону, забираясь все выше, пока не превратился в точку и не исчез.
"Чей это?" - спросила мама.
"Разведчик чей-то, - отозвался Витька. - Наверное, смотрит, если ли в селе военные. Ну, я пошел".
Он зашагал по улице, взрывая песок носками кроссовок. Мама поймала меня за руку. "Давай-ка встанем под дерево", - обеспокоенно поглядывая на небо, сказала она.
"Эй! - позвал нас дед Степан, выглянув из дыры погреба. - Нашли что-нибудь?".
"Ничего", - развела руками я.
"Вы че? У них же запасы были! Чтобы хохол, и без ухоронки на черный день? Ни в жисть не поверю!".
"Наверное, сгорело все".
Дед Степан вздохнул.
"Может, сами и пожгли. Чтобы никому не досталось. Народ такой. А как в селе, тихо?" - спросил он.
"Тихо", - сказала мама.
Дед Степан полез наружу.
"Надо бы мне тогда свой дом проверить".
"Вы здесь, что ли, жили?" - спросила мама.
"А где еще? - удивился дед Степан, поднимаясь на ноги с четверенек. - У меня был первый по Народной дом, у Маши с Владой - второй. Оно, конечно, хохлам стариковское жилье нужнее... - Он покачал головой. - Все испоганили, что могли".
"Если воды найдете..."
"Знаю я, - сказал дед Степан. - Витька!".
Витька уже отшагал метров двадцать. Он обернулся на окрик. Потом вскинул канистру.
"Я за водой!" - сказал он.
"Меня подожди!" - махнул ему рукой дед Степан.
Он покрутил головой, проверяя, нет ли солдат поблизости, что-то высмотрел вдали и побрел по обочине.
"Догоняйте!" - крикнул ему Витька, которому тяжело было стоять на месте.
Он, наверное, сделал всего один шаг, и вдруг грохнуло, а там, где он стоял, взвился дымный султан с огненным посверком. Во мне запечатлелось, как Витька, взмахнув руками, будто птица, подлетел метра на два вверх. Рука и кроссовка летели отдельно. Какие-то брызги, частички земли, песка, одежды.
Потом Витька упал и больше не двигался. Я плохо видела. Я чуть не побежала проверить, жив ли он, но мама схватила меня.
"Нельзя, нельзя, Катенька!".
Лицо у нее было жуткое, черное. В глазах блестел страх.
10 апреля
Так мы потеряли Витьку.
Дед Степан не пошел дальше, вернулся, сказал, что улицы заминированы. "Зачем?" - спросила мама. "Чтобы не шастали!" - озлился дед Степан.
Очень хотелось пить.
Ночью похолодало. Мы ходили писать в ведро. Ленька метался по тряпкам горячий и кричал, что у него в голове червячки. Мама как могла его успокаивала, баюкала, шептала что-то. Он затих. Среди ночи куда-то засобирался дядя Миша, все стучал костылем, потом сидел на ступеньках, чего-то выжидая.
В один момент вдруг - пропал.
Я не верила, что Витька умер, и все ждала, что он заползет в погреб. Пусть даже раненый. Но Витька так и не появился. Крысы шастали. Я чесалась. Я чесалась даже во сне, и мне снилось, что меня моют щетками, которыми оттирают сковородки и кастрюли. Шевелиться не хотелось. В горле было так сухо, что больно было глотать.
И страшно дышала баба Влада. Громко, как будто задыхаясь. Ее было жалко. И очень жалко было Леньку. И Витьку. И маму. Всех было жалко, кроме украинских солдат, убивших Витьку.
Почему все так?
10 апреля
Утром меня разбудила баба Маша.
"На, - сунула она мне в руки худую кастрюлю и несколько грязных, кое-как оттертых банок. - Вынеси на улицу, поставь на открытое место".
"Зачем?" - спросила я.
Баба Маша сухой ладонью обмахнула мне лицо.
"Все губы уже в коросте, - сказала она. - Дождь будет, хоть посуду наполнит. Поняла?".
"А дождь будет?" - спросила я.
"Будет. Куда денется?".
Кастрюлю я поставила недалеко от входа, рядом с лавкой, а банки разместила на обочине, чтобы если кто поедет по улице, их не сбил. У обгоревшего дома, который раньше занимали солдаты, я заметила дядю Мишу. Он стоял, опираясь на костыль и широко раскинув руки. Смотрел вверх, в небо, будто ожидая какого-то ответа. В руках у него была серая простынка, на которой он углем вывел: "Я - свiй". Лицо у него было жалкое, просительное.
Я подумала, что дядя Миша сошел с ума. Бог редко отвечает на молитвы, а уж писать ему на простыне совсем глупо.
Но мама, когда я рассказала ей об этом, объяснила мне, что это он не для Бога старается, а для тех, кто управляет летающими дронами, ну, которые разлапистые и с пропеллерами, хочет, чтоб его заметили и не бомбили.
Я подумала: мы же не военные. Почему нас обязательно надо бомбить? Почему меня надо бомбить? Я что, такая ужасная?
Дядя Миша, наверное, стоял с самого рассвета.
"Не высовывайся, - сказала мне мама, - и не ходи далеко. Украинцы, видимо, мин всюду понаставили".
Я села в разросшейся грядке, где меня прикрывал забор, и стала смотреть на облака, выпрашивая у них дождь. Но облака пробегали мимо, краем, и никак не могли собраться в темные дождевые тучки.
Пить хотелось больше, чем есть.
Я нашла на грядках крапиву и лук, а еще молоденький щавель. Щавель я съела, но два листочка спрятала в кармане для Леньки. Щавель был кислый, от него еще больше захотелось пить. В голове у меня почему-то все время стали вспоминаться озера, речки, водохранилища и даже океаны, которые я знала, что они есть, - Тихий и Атлантический.
Сколько там воды! Вот нам бы чуточку! Тазик или ванночку. Я бы и от небольшой бутылочки не отказалась. Да даже ладошками! Зачерпнуть, поднести к губам, чтобы ни капельки не пролилось, и выпить.
Ммм.
Правда, потом я вспомнила, что океаны соленые. Мне стало так обидно, что я даже расплакалась.
10 апреля
Мама сказала, что им все равно придется пойти по домам. Надо найти воду, еду, лекарства. Леньке совсем плохо, и бабушка Влада непонятно на чем держится. Да и остальные долго не протянут. Но я не хотела ее отпускать.
"Мамочка, мамочка, не ходи!" - вцепилась я в нее.
Мне было страшно.
"А кто пойдет, дочка? - спросила она меня. - Бабушки не могут, дядя Миша, видишь, манны ждет".
"Манки? - спросила я. - Я бы съела манки".
Мама улыбнулась.
"Манна - это что-то хорошее с неба, - сказала она. - Еда с неба для людей падала. В древние времена. Совсем-совсем древние. Даже, наверное, мифические. Но я бы сейчас на это не надеялась".
"Не уходи! Там мины!".
Мама вытерла мои слезы.
"Я же не одна пойду. Я со Степаном Федоровичем пойду. Он лучше меня все здесь знает".
Дед Степан выполз из погреба с длинной жердиной.
"Смотри, Катька, что у нас для мин есть! Ткнешь в мину издалека, - показал он на кривые гвозди, набитые на конце жерди, - мина - в пыль, а мы - целые".
"Мне бы тоже такую", - сказала мама.
"Да из любой изгороди дерни, - посоветовал дед Степан. - У нас этих оглобель повалено да подавлено - на каждом шагу".
"Тогда подожди меня".
Мама посадила меня на лавку, а сама пошаркала вдоль дороги к остаткам забора. Она долго возилась там, выламывая штакетины. Дерево не давалось. Потом мама нашла железный прут, вытянула его из земли.
"Годится", - кивнул дед Степан.
Он и мама навязали мешков из тряпок, чтобы было куда складывать найденное, и двинулись по дороге. Сначала к дому военных, потом дальше, мимо дяди Миши, который еще шире развернул свою простыню.
Баба Маша перекрестила их. Дед Степан шел впереди, трогая землю метрах в двух от себя концом жерди. Мама пристроилась за ним.
Мое сердце замирало от каждого их шага.
Что-то, жужжа, пролетело в стороне. Через некоторое время пролетело еще - я вжалась в остатки будки, возведенной над погребом, а баба Маша легла в траву. Дед Степан и мама уходили все дальше, видимо, на всякий случай, от дронов, держась обочины. Что-то там вдруг совсем негромко бахнуло, сыпнуло дымком.
"Мама!" - крикнула я.
Мама, услышав, махнула рукой, показывая мне, что она не ранена, не испугалась, идет дальше. Дед Степан вздернул жердь, которая слегка дымилась. Они дошли до Витьки и подобрали пластиковую канистру, правда, тут же ее выбросили, видимо, она вся была пробита.
"Живы, живы! - облапила меня баба Маша. - Пойдем-ка вниз".
Мы спустились в погреб.
Без Витьки и Светланы свободного места стало больше, и я перебралась с Ленькой ближе к бабушкам. Баба Влада лежала неподвижно. Ее можно было принять за манекен, завернутый в кучу тряпок.
Ленька шепотом попросил пить. Я проверила все бутылки, что были, и кое-как нацедила ему несколько капель. Ленька замотал головой, и почти все пролилось впустую. Он был грязный и худенький. В полутьме казалось, что волосы у него живут своей жизнью.
"Катя, я засну и умру", - тихонько сказал мне Ленька.
"Ты чего?" - растолкала я его.
Он захныкал.
"Мне спать хочется!".
Я прижала его к себе. Я грела его, я прятала его ручки в своих. Руки у брата были холодные, какие-то мягкие, вялые.
"Хотите сказку? - вдруг ожила баба Влада. - Так слушайте".
Голос у нее стал ясный, звонкий. Она не задыхалась и не свистела. Как будто была другой человек. Сказка была про смелость, про отказ унывать и про мальчика, который искал счастье. Возможно, она сочиняла сказку на ходу. Но я все равно заслушалась, и Ленька притих, только моргал иногда.
Сказка была замечательная.
А потом баба Влада сказала: "Ну, все" и замолчала.
Дроны, казалось, жужжали над самым погребом. Однажды недалеко забухало, в небе прошипело, как будто вскрыли газировку, и снова все стало тихо. Я облизывала губы, которые больно кололи язык.
Я хотела выйти, но баба Маша крепко схватила меня за руку.
"Нельзя!".
Я возмутилась. Дяде Мише стоять на улице почему-то было можно. Он что, бессмертный? Свiй? Потом мне надо было обязательно встретить маму. Это же очень важно! Нет, я выйду наружу! Мне даже почудилось, что я встала. Только вдруг оказалось, что я лежу, обнимая Леньку, и в животе у меня холодно, голова - ватная, а во всем теле - слабость. Ни рукой не пошевелить, ни ногой.
Мне приснилось, что баба Маша гладит бабу Владу по лицу.
