Сначала я был ничем. Меня просто не существовало. Все те формы, которые я принимал до своего появления на свет, оставались для меня загадочными и непостижимыми. Это было ничто. И в этом хаосе появился я.
Может это был вовсе и не хаос. Может, кому-то просто необходимо было мое по-явление. Но факт остается фактом: я родился, питаемый соками матери, родился, чтобы объявить миру о своем появлении и неуемном желании жизни. Ведь так сложилось издавна: всегда кто-то должен явиться на свет, просуществовать, оставить после себя... Хотя при рождении об этом я, естественно, и думать не мог. Мысли мои слагались исключительно из общих впечатлений от окружающего мира.
Тянулся ли мой цветок к солнцу?
- Конечно, - отвечали другие плоды. - Свет - вот наши желания, устремления, наша жизнь. Ты расцвел и вырос под солнцем. Твоей матери не мешали другие деревья. Она росла открыто, широко раскрывая свои объятия солнцу. Она никогда не чувствовала одиночества. Наш сад огромный: есть груши и абрикосы, сливы и персики, не говоря уже о вас, яблонях. Твоя мать - одна из них - крепко держалась корнями в земле, радовала окружающих пышным цветением, приносила обильные урожаи. Дети ее всегда отличались красотой, вкусом и ароматом. Ты пока еще маленький: небольшой, зеленый, но скоро наступит день, когда и к тебе потянутся руки, и ты отдашься им, выполняя благороднейшую цель - насытить и удовлетворить человека!
Я слушал их, не понимая и половины из сказанного. Кто такой человек? Почему я должен его насытить? Для чего? Зачем?
Я рос в тепле, при свете, в окружении родственников и друзей. Мать заботилась о нас: кормила, оберегала, доставляла радость и удовольствие. Счастье не покидало наши лица. И я радовался всему, что меня окружало: голубому небу, зеленым листьям, птицам, сидящим на ветвях или проносившимся мимо, звездам, раскрывающим по ночам свои яркие глаза. Всему и всем я открывался, потому что был молод, а значит, доверчив и наивен. Но недостатки молодости не могли затмить моих желаний, и вскоре самым большим моим желанием стало желание любить. Я целиком полагался на это чувство, не предполагая, что есть и другие, не менее прекрасные и удивительные.
В ту пору все мне было любопытно. Я ловил ощущения струящихся внутри меня соков, рост клеток, набухание и утолщение кожицы. Я рос, а значит, как мне казалось, становился мудрее. К сожалению, мир от этого не делался понятнее, оставался таким же огромным и необозримым, как и в начале моего существования. Разве только прибавилось загадок в нем, кои я своим жалким, несозревшим умом никак не мог разрешить. Но очень хотел. Желание мое разгоралось с каждым днем все сильнее и сильнее, неистовее. Всеми фибрами своей души я пытался узнать, что же находится за пределами нашего сада, так ли оно похоже на наше окружение, догадывался, что за пределами видимого, существуют и другие области и существа, так как при рождении еще узнал птиц и муравьев, гусениц и тлю. Мир оказался разнообразнее, чем я предполагал, здесь были не только высокие деревья и небольшие кустарники, усеявшие поляну за садом, но и многое-многое другое, недоступное пока мне. Каждое знамение для меня являлось открытием, будь то рассвет, отмирание дня или неожиданно набегающие тучи. Осмыслить увиденное стало моей целью. Ради нее я вступал в контакты с другими деревьями, плодами, листьями, насекомыми, птицами, - всеми, кто меня окружал и понимал мое стремление. Ты еще зеленый, правда, говорили мне некоторые, подрастешь, тогда узнаешь настоящую цену этого мира. Я не отрицал. Действительно, я еще зеленый, и мысли мои такие же незрелые.
- Что ты ломаешь голову, - упрекала меня старая груша. - Ты молод, отбрось свои глупые мысли и наслаждайся тем, что есть. Ты ведь мал и не знаешь, что станет потом с вами, плодами. Твоя мать, яблоня, родила стольких детей, что пересчета им нет. И если бы каждый ломал голову для чего, что и как устроено, они давно загнили бы, как гниют все опавшие, лежащие у моих ног.
Я промолчал. Зачем спорить? Я беззаботно воспринимал окружающее; оно меня устраивало, жизнь текла степенно, своим чередом.
2
Несчастья на наш сад обрушились неожиданно. Появился человек. Вернее, маленькие мальчишки. Я обрадовался: наконец-то увижу человека, узнаю его поближе.
Только зашумели старые яблони, я напрягся, постарался выглянуть из-за кривой ветви в сторону приближающихся голосов. Кто же они такие, эти люди?
Приблизились быстро. Прибежали. Поднялся шум и гвалт. Одни лезли на деревья, другие копошились внизу.
Я смотрел на них и думал: "Они не такие как мы, хотя то, что они называют головой, такой же формы, как и наши плоды: круглые, овальные, грушевидные. Возможно, они также родились на деревьях, только от большой тяжести у них вытянулись тела, а листья, окружавшие их, превратились в руки и ноги. Как замечательно, что мы такие разнообразные и удивительные".
Мальчишки тянули вверх руки, наверное, хотели приласкать моих братьев. Нежность так естественна.
Мне тоже захотелось ощутить зелеными боками теплоту их ладоней, ласки маленьких пальчиков. Я потянулся к ним, затрепетал истомленными листьями, прокричал:
- Меня голубьте, меня, я так сильно хочу этого, так желаю...
Но дети, как и не слышали: галдели, кричали, проказничали.
Один из них подпрыгнул и... сорвал одно из зеленых яблок!
"Случайно, наверно, - подумалось мне. - Они же такие милые, забавные, непоседливые, пришли поиграть с нами, послушать наши тихие разговоры, убаюкивающие колыбельные, полюбоваться нашей красотой, простой и естественной, и оттого чарующей", - думал я, но ошибался. Мальчишка, видно, не случайно сорвал яблоко. Он прыгал еще и еще, рвал, сбивал плоды, ломал без сожаления ветки, резал кору... Я ужаснулся. Неуж такова наша участь: быть сорванным чьей-то безжалостной рукой, выдранным с корнем, упавшим и забытым?
- Постойте, - закричал тогда я. - Остановитесь! Что вы делаете? Мы тоже живые! Дышим, питаемся и радуемся миру, как вы! Разве различия в строении наших плодов приводят к вражде? Вы же люди! Люди! Добро дано вам от природы! Откуда же эта жестокость, безжалостность, равнодушие?! Любите мир, уважайте соседей. Сегодня незрелый плод, яблоко круглое срываете, завтра Землю нашу, такую же круглую и незрелую ввергнете в хаос! Ей ведь многие века еще существовать. Будьте людьми, люди!
Я кричал, дрожал, заставляя трепетать вокруг листья, но ветер то ли уносил мои слова в сторону, то ли мальчишки не понимали моей речи. Лишь когда охрип, не смог больше произнести ни звука, когда понял всю тщетность своих стараний, я вдруг испугался. Страх охватил все мое существо от черенка до несозревшей кожицы.
Не помню, что было дальше. В памяти остался только страх и кошмарный сон, последовавший вскоре вслед за ним.
3
Утро настало для меня с первыми проблесками солнца. Роса посеребрила зелень, воздух насытился резким ароматом изнеженного рассвета. Бутоны цветов еще спали, укрытые теплыми шалями листьев. Стебли только пробудились, потягивались, вытягиваясь к свету. Потянуло прохладой, такой нежной, что немного пьянила, навевая сладкие грезы.
"Какая красота, - подумалось мне, - какое чудо! Настоящее чудо! Жизнь в самом настоящем ее проявлении".
Я, казалось, забыл о том, что случилось вчера. Этот страшный налет, этот ужас, казалось, больше не мучил меня. Я успокаивал себя мыслью, что каким бы чудовищным это происшествие ни было, оно одноразово, скоротечно и больше не повторится. Не должно, по крайней мере...
Я рос дальше, набирался сил, ума, не ограничивался собственным восприятием, часто вступал в споры с другими плодами и даже деревьями о пределах существования нашего сада, о нашем существовании, нашей пользе, о человеке и даже об устройстве Вселенной, - никто не запрещал мне размышлять.
Субъективизм, считал я, заразил наше население. Груши утверждали, что Земля грушевидная, яблоки, - что круглая, старый дуб доказывал, что она плоская, так как он, будучи еще семенем, не одну сотню миль проплыл по реке и пролетел по воздуху, пока не попал сюда, и везде и всюду видел только плоский горизонт, прямой и необозримый.
Я до конца всего не понимал, поэтому и спорить с, якобы, обладающими, как они утверждали, жизненным опытом не стал. Единственное, что заело меня, - слова, услышанные в детстве: "Наступит день, когда к тебе потянутся руки и ты отдашься им, выполняя благороднейшую цель: насытить и удовлетворить человека. Для чего? зачем? - снова и снова терзали меня одни и те же вопросы.
- Мы все живем ради одной большой цели, - говорила мне мать, старая яблоня. - Эта цель - мерило нашей жизни. Мы, жители сада, растем, чтобы стать пищей для человека, поэтому отбрось пустые мысли и жди своего часа, часа, когда придет человек и сорвет тебя.
Жди... Своего часа... Сорвет тебя... В голове не укладывается! Кислит! Куда тогда деть мои фантазии, когда исполнять мечты? Никакая мысль не может возникнуть сама по себе. От кого-то к кому-то. Значит, я должен...
Нет, - не могу. Что за чушь: знать, что тебя сорвут и покорно ждать своей гибели! Ни за что! Действовать, думать, жить!
Я возмутился, налился соками, выпалил:
- Не хо-чу!
На меня зашикали все: абрикосы, груши, яблоки. Даже старый дуб задрожал как осиный лист, поддержав остальных. Мать унимала, с неприязнью отворачивались от меня сестры и братья. "Выскочка! - шелестели колючие кусты терновника у дороги. - Чего выпендриваешься! Все равно ничего в своей судьбе изменить не сможешь..." Но я не сдавался, негодовал еще сильнее, обзывая их несчастными однодольными, прогнившими пнями, усохшими стручками.
Обвинения, которые я с яростью бросал им в лицо, обретали смысл, потому как теперь их смысл жизни перестал быть моим, их существование больше не могло походить на моё.
В запале своих возмущений я резко дернулся и... оторвался от ростка (некоторые утверждали потом, будто мою плодоножку тюкнул ворон).
В ту же минуту меня сорвало вниз, шмякнуло оземь, я закатился в заросли густой травы, но нисколько не расстроился, - я стал спелым и свободным плодом!
4
И снова мысли овладели мной, потому что даже отсюда, сквозь прорехи скрывающих меня зарослей, я продолжал смотреть на мир, радоваться ему. Я встретил новых друзей, думающих иначе, чем мои прежние знакомые на дереве, стал вести с ними пространные беседы, - интересные, смелые, пробуждающие дерзкие мечты. Но время течет по-своему: за летом неизбежно приходит осень, жухнут травы, ветер срывает листья, засыпает ими мое скромное укрытие, закрывая свет, ограждая от друзей и прошлого мира. Я свободен, но более как от ветра двигаться не могу, тяжесть обрушивается на мое тело. И более всего мне хочется лежать и не шевелиться. В конце концов я вынужден отдаться во власть неизбежного...
Под листвой тепло и уютно. Соки в моем теле еще питают меня. Насекомые только иногда покусывают. Но в остальном, - словно в раю. Какая работа может быть в таких условиях? Какие дерзкие мысли? Мне комфортно, и я доволен - дождь не мочит, ветер не студит, животные не находят. Жизнь, сама насытившая себя... Даже рассуждения мои стали спокойнее. Мне никто не возражал, никто не мог их оспорить или опровергнуть. Мир ограничился для меня сворой листьев над головой, рыхлой почвой под брюхом, иногда проникающей каплей дождя или солнечного света, однообразными звуками. Теперь меня устраивала такая жизнь, я смирился с нею и ничего ни от кого не требовал. Но потом пришел человек. Для сбора урожая. Меня вдавили ногой в землю (случайно или нет, не знаю), я сжался, скрючился и тихо завыл от боли.
"Вот она, моя смерть", - думал. Размазанный по земле, раздавленный мякиш, слизь. Все, что от меня осталось. Я высыхаю, черви догрызают остатки моей оболочки. Я родился ничем и стал ничем, значит, ничем и не был. Ни для кого, ни для чего. Таким стал мой мир, замкнулся, свернулся, как гусеница в коконе. Хочу плакать. Нет, реветь горючими слезами. Но их нет. Соки высосали; я, как выжатая губка, весь пустой, и такие же мои мысли: пустые, не выходящие дальше видимого. Настоящий покой? Предел всех желаний? Этого в конце концов жаждут все? Какой тогда смысл бороться всю жизнь, спорить, мыслить, действовать? Ведь все уйдет, как уходит миллионы лет...
Рядом со мной остаток панциря майского жука. Почти сгнил. Жук тоже, может быть, мечтал, тоже чего-то хотел, но лежит здесь, некогда огромный, блестящий. Сдох...
Ха! Еще неизвестно, кто раньше умер. Может, я совсем не умер, а может, умер еще тогда, когда такой жизни без году неделя была. Скажет кто, рождался я вообще на свет? Нужен ли миру был такой, с воздушными замками и ограниченным "Я". Теперь здесь гниль, исходящее от меня зловоние. Фу! Какая мерзость, гадость! Для чего тогда все рассуждения о мире, существовании Вселенной? Для кого? Фантазии сытого желудка? Как хорошо... Хорошо? Кошмар! По мне, - так ужасный фарс! Вся жизнь. А ведь в жизни-то считал себя эдаким особенным, единственным в своем роде. Лич-нос-тью! И что теперь? Сравняли с землей, испачкали в грязи, залепили навозом поры. Гниль, исходящая из меня, зловонней всей прочей гадости вокруг. К тому же, чем больше я осознаю убогость своего положения, тем острее воспринимаю собственное гниение. Меня даже земля в свои нежные объятья принять не может, согреть, приласкать. Я отдан белому свету на растерзание, как бешеная собака. Так ту хоть воронье после смерти заклюет, падаль для них в радость. Я же должен гнить не погребенным, раздавленными и разбитым. Какое там сочувствие? Ветер поутру шелохнет листву, с них упадут алмазные капли, разными звуками наполнив утреннюю тишину. Вот и вся моя музыка. Как по заказу. Сервис. Хочешь умереть? С музыкой! Слушай, на здоровье, - приятно и полезно. На старости лет-то...
Погоди. Какая старость? Я и не созрел еще. Случайно сорвался. Так меня топтать? Так сразу? Мордой в грязь?! Не болтай, мол, помолчи! Не бойтесь друзья мои, не мог я болтать, потому как болтать было не с кем. Вы думали, я взбудоражу вас? Ну как же, дуб без малого двести лет неподвижен. Куда его трогать? Братья мои хорошие, вы стали обманом нашей матушки, раскосой яблони, а противиться ей не могли, так как не должно. Но ведь должно же быть что-то должным! Должное - необходимым! Для радости вашей и общей! Я закричал и не жалею. Сказал. Теперь увядаю, но счастлив, что сумел хоть как-то выразить себя.
Я может и сейчас считаю себя нерешительным, даже немного трусом, но все, что происходит теперь, - мое счастье, ибо голос мой, надеюсь, остался там на вершине, среди пышной зелени созревающего сада. Меня не поняли собратья, поймут окружающие. Муравей! Схорони меня в землю теплую. Вот спасибо! Земля-матушка всегда накормит, напоит и приголубит. Все мы от нее соками питаемся, ей силы свои отдаем...
Сказал и умолк.
5
Потом опять стало темно, беспросветно. Казалось, ничего больше не изменить, самому не измениться. Будто все за тебя решилось, все утверждено, воспринимай как есть: мрак подземелья, тепло, исходящее от разложений, редкие набеги червей или жуков. Ты обрел настоящий покой, значит, более никто тебя не потревожит, значит, ты достиг всего, чего желал, ибо всякий сущий желает вовеки обрести покой, - единственное состояние не требующее ни напряжения ума, ни ощущения телесности. Этой абстрактности жаждет всякий (и жаждал ранее), потому как ничем не может оправдать своей лени, отсутствия потребности и желания полноценной жизни. Но я отчего-то по-прежнему не желаю покоя. Мыслить и воплощать во что-то свою мысль - вот понятия моего бытия, моей жизни. Всякий покой убивает меня, уничтожая мысль и стремления к ее воплощению. Сейчас, под землей, занесенный листьями и снегом, я обретаю то, от чего бежал всю жизнь, превращаюсь в существо, которое презирал всегда и ненавидел как ненужное и бесполезное.
Нынешнее состояние угнетает и потому, что я, понимая всю безвыходность своего положения, ничего не могу сделать, дабы изменить его. Я наблюдаю лишь свое полнейшее разложение, и это меня раздражает и принижает. Я стал низок, как никогда. Я стал жалок, как никогда. Что за муки испытываю я? Не умер, но и не живу. Не совершил ничего, но и понимаю, что не совершу. Ах, еще бы глубже зарыться в землю, чтобы ничего не ощущать вовсе. Сюда доносятся и запахи лугов, и шум деревьев, и топот ног. А я, прикованный процессом гниения, не могу от этого уйти, обречен все воспринимать, поглощать и мучиться. Вот он я, несчастный, между жизнью и смертью. Надо мною жизнь, подо мною смерть или что-то близкое к этому. Зарыться, уйти от всего... Невозможно! Никуда не уйдешь. Приговорен навеки. Жить в мире, не общаясь с миром невозможно. Раз не смог будучи живым - смотри, вникай теперь, гниль беспросветная!
Так мучился я. Обзывал себя самыми скверными словами, но в конце концов понял, что все мои мучения, все издевательства над собою - бред, сладкая сказка. Сладость эта оправдывала лишь мою бездеятельность и загнивание. Нужно было иначе начинать мыслить. И я начал...
Плоть моя совсем истлела. Ожидать более от нее нечего. Я обратил внимание на семена. Вы знаете, косточки-то внутри моей плоти прекрасно сохранились. Я чувствовал это. Их гладкие бока не поддавались разложению, кожица не уступала крепостью ореховой скорлупе, но может, мне так только казалось. Я стал лелеять их, как мог старался согревать, остатками кожуры концентрировал воду, напитывая семена.
6
Все стремления мои стали направленными. Я забыл о своих заботах, редко обращал внимание на заморозки, на долетающие звуки. Мне больше ничего не было нужно, у меня появилось то, ради чего я ныне жил. И даже жалкое существование, ускоренное разложение моих остатков не тревожили меня, - их будто не стало, так велика во мне стала сила понимания моей необходимости кому-то.
Всю жизнь я мечтал что-то совершить. Великое. Неповторимое. Это желание подкреплялось моим своеобразным пониманием мира. Я считал, что вижу мир не таким, как видят его все.
С одной стороны был прав: каждый видит мир по-своему. Но, осознавая, что мир у меня иной, я приходил к мысли, что я особый, не такой как все (и это отчасти верно). Но если бы все то, что верно, вело меня к истине. Отнюдь. Я пошел другой дорогой, ведущей меня к надменности и самолюбованию. Я мечтал о многом, но многое это создавал для себя, для удовлетворения своего "Я", ненасытного и бездушного. Мне хотелось совершать красивые поступки, благородные, для всех, но в конечном итоге ловил себя на мысли, что возношусь еще больше, и все, совершенное мной, становится не радостью для других, но лишь счастьем собственного самолюбия. Нет, это не эгоизм, это действительно некоторое самолюбование, восторг и восхищение собой. Я становился счастлив мыслью о своем предназначении, возможно оттого и так низко пал. А здесь, в мрачном царстве Аида, плача над своими останками, я пережил ступеньку за ступенькой своего бурного прошлого и понял: самообольщению рано или поздно приходит конец. А жизнь для других вечна, как солнце, как Вселенная. Даже когда в семенах улавливал сходство с собой, я старался гнать от себя подобное чувство, ибо это был ужасный признак, напоминающий мне о мрачном прошлом моего существования. Я лелеял надежду, что ростки, которые дадут семена, станут намного чище, и желания их будут прекраснее и величественнее моих.
Мне трудно пересказать все мои ощущения, слов не хватит об этом поведать. Скажу лишь, что однажды сильно обрадовался, когда увидел, что у одного из семян пробился первый корешок, совсем ещё незрелый, белый, такой слабый. Жизнь все же продолжалась. Вот она. Совсем рядом. Из моего чрева. Согретая, вскормленная мною...
Рождение жизни на глазах - это необъяснимо. Соприкосновение с тайною бытия, с самой великою тайной стало для меня событием, смотрите все: этот росток - моя жизнь. Что вы там, червяки, бормочете? Я гнию? Так знайте, процесс гниения неизбежен, но наступление новой жизни также неизбежно. И если бы жизнь не наступала, новая, прекрасная, мы все жили бы тысячелетиями, думая о том, что так и надо. Тормошить нужно все старое. За ним неизбежно придет новое, что жизнью именуется. Да что с вами спорить! Мои семена все равно увидят свет, я всем сердцем верю в это...
За корнем пробился росток, такой же бледный и прозрачный. Я не мог помочь ему преодолеть первые сантиметры земли. Подступающая смерть сковала мои члены. Но он сам невероятными усилиями преодолевал мизерные расстояния, взрыхляя почву, проползая между ее грудами, взбираясь все выше и выше. Я отдавал ему свои последние соки. Все же и то, что кажется на первый взгляд гнилью, забытое, давно ушедшее, способно возродить кого-то к жизни, думал я. Вот оно - прошлое, распускающее будущее. Мой сон, моя мечта, моя новая жизнь в других. От одной этой мысли шалеешь...
Сознание оставляло меня быстрее и быстрее. Я уже плохо воспринимал происходящее, понимая, что подходит конец моего существования. Росток давно ушел из поля моего зрения. Однако свет не проник еще сюда. Еще не проник... Умирая, я оставался уверен, что скоро мой росток пробьет прикрывающий ему путь наверх дерн и увидит долгожданный свет, откроет для себя самую великую из тайн природы, имя которой - жизнь! Это ли не счастье!
По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2019
