# Лешачка

Дмитрий Стешин

Мне сказали писать. И я пишу.

Лешачка


Осенью случается такая омерзительная погода, совершенно не оставляющая каких-то надежд на будущее. В эти дни на воду глядишь, не потому что пить хочешь, а хочешь утопиться в этих безжизненных волнах цвета тертого карандашного графита. Они перетекают одна в другую, как загустевшее машинное масло. Одна за другой наваливают, и как бы приглашают... И я уехал от этого наваждения прочь, в глухие леса и болота, в дачный поселок, вымороченный временем года. Унылый, раскисший, и пошедший грибами. Старые доски домов, серебристые летом, осенью становились склизкими, глубоко-черными, расцветали ожившим лишайником, не приметным в сушь. От безлюдья воды в колодцах делались горьки - застаивались и загнивали лесной прелью, с легким тоном чуть увядшей еловой иголки.

Я прошел десяток дачных улиц и не встретил никого. Лишь над крышей единственного живого домика, сырой воздух раздвигало жаркое бездымное марево над печной трубой - печь топили сухой березой, швыряли не жадничая - грелись. Из чужого тепла бормотал телевизор и пускал цветные всполохи на шторы. Я зябко поежился от этой картины, и притаившаяся струйка холодной воды, наконец-то скользнула с воротника между лопаток. Наверно, чтобы мне стало совсем уж противно - под этим серым небом с мокрую овчинку. Овчинку не спеша выжимали и на меня и на мою собаку, которая трусила рядом, такой заплетающейся "волчьей" походкой - носом в землю, хвост чуть поджат. Дождь слепил собачью шерсть и подшерсток, из мокрого вдруг выступили почти велосипедные ребра, даже ошейник перестал бренчать - кожа набухла.

В доме было холоднее чем на улице и чуть суше. Не капало, во всяком случае. Одеяла и белье на постели стали волглым, липким на ощупь и страшно холодили пальцы. Подушки покоились глыбами арктического льда. Я рвал какой-то советский глянец и заталкивал в топку железной печурки. Сунулся на чердак - там стояли связки паркета. От летней жары и сухости они давно изогнулись, растрескались и совершенно потеряли вид и смысл. Владелец этого добра сказался в нетях, и я, не испытывая никаких чувств, кроме желания согреться, обрушил в чердачный люк паркетный водопад. Лорд радостно прыгал внизу, ловил пастью паркетины, пока не получил звонкой дощечкой по своему каменному лбу. Дощечку-обидчицу тут же прижали лапами к полу, и начали разгрызать-наказывать. При этом, Лорд интересовался моими делами - косил одним глазом в сторону печки.

Пес любил смотреть, как я разжигаю огонь. Обязательное условие - смотреть издалека, так со времен неолита хищным зверям заповедывали люди. И только потом, понимая, что огонь усмирен и человек им повелевает, пес подходил ближе - грел один бочок, другой, хвост, и мохнатые штаны на задних лапах. Просушившись, ложился ко мне в ноги, и можно было догадаться, что это было признание моего бесконечного превосходства и знак любви бесконечно-младшего, готового подорваться в темноту на любой подозрительный шорох. Веря всей собачьей душой, что я его там, в темноте, одного не брошу.

В таком зверочеловечьем единении мы пожарили еду на спицах от велосипеда "Орленок". Лорд невербально объяснил мне, что сосиски удались явно лучше ржаных гренок. Гренки он ел деликатно, как бы про запас и чтобы не оттолкнуть-не обидеть руку дающую, а сосиски - с урчанием и потусторонним еканьем селезенки. Нас быстро сморило. Промытый дождем пес пах всеми сортами мыла "Камей", мы уснули, до того момента, как в наш фанерный домик придет лютый холод. Он ждал нас утром, и справиться с ним мог только хозяин. При этом Лорд пользовался привилегией - не вставать с нагретого, пока комната не протопится. На этом собачьи привилегии заканчивались - октябрьскую грязь в лесу и на болоте Лорд будет месить босыми лапками, а я - резиновыми сапогами на два шерстяных носка со стелькой. Мы рано уснули и рано проснулись - не в городе. Сереньким утречком, тайно надеясь на прояснение неба, я читал у печки подшивку старых "Крокодилов", Лорд слушал внимательно. Даже слишком. При этом, решительно ничего не понимал. Я, как опытный журналист, тоже обладаю такой способностью, это нас еще больше сближало. Шутки в "Крокодиле" были не смешные, какие-то туповатые или суконные. И дело было не в анахронизме контента. Чувствовалось, что люди вымучивают смешное за зарплату, у них была гонорарная сетка и выработка. Премии в конце квартала, "тринадцатая". Формализм и поденщина.

Я вымесил угли в печке, как тесто, и решительно встал с табурета. Тут же, за моей спиной Лорд с грохотом сошел с кровати и устремился прямо в лес, полностью потеряв самообладание. Повизгивал на веранде, лупил хвостом в дощатый пол - торопил меня. В лесу я всегда снимал с него ошейник, дивясь, как быстро его зонарно-серый окрас сливается с любым фоном. Лес начинался метрах в ста от нашей дачи, смешанный гнусный северный лес, с частым подлеском, с травой по-ноздри на редких полянах. Комариный ад четыре месяца в году. Если пробираться по такому лесу в дождь, метров через сто промокнешь до резинки от трусов. А через пару километров хода, в рюкзаке будет все влажненькое-мокренькое, и только анальгин, спички и огарок свечи упрятанные в жестяную банку от чая, отсыреют лишь к вечеру. Анальгин сразу пустит срамные желтые разводы по своей бумажной упаковке, а крепкие круглые облатки активированного угля распадутся в пальцах и все перемажут вокруг. Я думал об этом, срезая лесной массив, чтобы как можно скорее выскочить на старую дорогу рассекавшую лес. Совсем старую. Где возможно, она петляла по сухим холмикам из плотного суглинка, а в обширной болотине вытягивалась вдруг в струнку. В этом месте ее плотно обстреливали в войну, достаточно точно, калибром от 100 мм. Воронки шли по обочинам, но было и два точных попадания в полотно - я облезал их по заросшим обочинам. Дальше местность еще понижалась, и дорога вдруг упиралась в основной водосброс с бескрайнего Ерзоловского болота - речку Игарку, чуть облагороженную мелиораторами в неведомом и далеком прошлом. От этого терраформирования болото стало не спеша подсыхать. Весной я от чего-то подумал, что есть надежда добраться с южного края болота до каких-то непонятных невысоких холмов на севере. Холмы среди болота были обозначены, как ур.Аудиа и вот это "ур." могло означать все что угодно - географически аномальное место имеющее топоним или бывшее поселение, почему-то оставленное людьми. Я хотел на все это посмотреть своими глазами и вернуться домой в сумерках. Или переночевать в лесу, под елкой.

Конечно, воображение тут же рисует перенесенную из тайги на наши невзрачные болотины ель-великан, упирающуюся нижними ветвями в столетний ковер из сухих игл. Уютный огонек костра ласкает градусами, выдавая ровное "батарейное" тепло и от чего-то не дымит, на глазах подсыхает одежда. Банка тушенки стоит на угольках, аппетитно шкворчит по верхним краям, пуская на стенки так называемую "зажарку". Лорд угрелся, дремлет одним глазом - другой глаз, не мигая, уперся в тушенку, кажется, что банка от этого воздействия, чуть шевелится, вздрагивает. Я перегибаюсь через Лорда, чтобы достать из рюкзака ложку себе и миску собаке... Но, в реальности, все будет не так. Начиная с елки. На костер тоже не приходилось особо рассчитывать. Только как на занятие от скуки. Сейчас начинался любопытный период, когда в лесу не горит ничего. Ни нижние ветки елок, ни береста, пропитанная водой, как губка. Таежный "петушок" не работает. Не горит сердцевина заваленной сухостойной сосны, распиленной и поколотой на лучины. И не помогает в этой борьбе с природой ни сухой спирт, ни оргстекло, ни парафин. Они не поднимают топливо. Многосуточный дождь, казалось, выбил весь кислород из воздуха - костер задыхается и увядает на глазах. И ты увядаешь. Время твоего сна разбивается на пятиминутные отрезки, тебя мотает между мирами, явь переходит в навь. Ноги ломит, влажный брезент рюкзака раздирает щеку и при этом тебя ощутимо потряхивает, как дизель на холостых - мучительными часами.

Я не хотел ночевать в лесу и от того поспешал по глинистой тропке, проложенной между колей старой дороги. Лорд почти бесшумно челночил вдоль дороги. Сосредоточено и серьезно рыскал, слившись с пейзажем. Он забегал вперед, потом возвращался - проверял, не отстал ли я от самого себя. Дорога просматривалась вперед метров на сто, но в серой хмари истекающей влагой, не происходило ничего. Я редко туда смотрел, больше под ноги. И на лицо не лило, если смотреть в низ. Каким-то краем сознания, я больше понял, чем увидел, что кто-то идет мне на встречу. Я не удивился совсем, я даже не заинтересовался - откуда идет человек? Идти ему было неоткуда - впереди только речка с черной водой и бесконечная болотина, за два горизонта. С другой стороны, и я тоже шел в не пойми куда... И что? Рыскаем по лесу в такую песью погоду. За каким-то псом. Нахера мне это урочище? Я первый раз подумал про это, без непонятного, страстного наваждения. Подумал, и поднял голову. Сразу потекло со лба и бровей в глаза, промыло их.

Мне навстречу шла женщина. Чуть за тридцать, на грани смазывания контура фигуры. В сером, совершенно невзрачном платьишке из холстинки, как с подрамника, но, пожалуй, плотнее и грубее. Ни одной яркой краски там не было, ни пуговки, ни блестючей молнии. Ее серые волосы, гладко зачесанные назад, "под гребешок", чуть намокли и тускло светились. Я заметил лоб в редких оспинах, не в веснушках. Возможно и веснушки были, не могу вспомнить. И в том момент, когда мы должны были встретиться глазами, я вдруг посмотрел на землю. Женщина была босая, а ноги ее измазаны желтоватой глиной почти до колен. Босые ступни, не чавкая уходили в раскисшую глину. Я прошел мимо, не оглядываясь. И шел очень долго, погруженный в думы, которых не было на самом деле. В голове звенело от легкой пустоты. Я шел, пока собака не прыгнула мне под ноги с обочины. И застыла, ища взглядом что-то во мне, изучая меня так, будто увидела первый раз. Я растерянно оглянулся - сзади был пустой тоннель из черных веток,деревьев и буро-желтой листвы. И впереди было тоже самое. И тогда я первый раз подумал, что в этих глуховатых местах, Лорд никогда не пропустил бы мимо себя встречного человека без контакта. И пришлось бы говорить "извините" и "одну минутку, я его за ошейник возьму". В данном случае, собака была для меня детектором реальности - не почуял, значит, не было. Я только не понимал, почему Лорд сидит на моем пути? И тогда я развернулся назад, на месте. Просто понял в одно мгновение, что нужно вернуться. Это было сравнимо с зубной болью, которая вдруг отпустила.

Мы еще долгих пару часов шли назад, я по прежнему смотрел под ноги и видел свои следы - грубые подошвы резиновых сапог, каблук - короной шахматного короля. Видел углубления от собачьих лап, в тех местах, где Лорд менял обочины дороги. Но следов босых ног я так и не встретил. Хотя и видел, как эти ноги погружались в глину по косточку ступни. Много лет спустя, я лежал на чистой половице северной избы. Нюхал дерево, которое не мыли, а скребли. Дерево пахло карандашами из детства. Знахарь или ведун Коля, делал мне массаж топором. Не обухом и не топорищем, а лезвием. Где острым уголком, а где полотном. Втыкал мне аккуратно топор в спину. К больным местам, топор как бы "прилипал", задерживался. Инстинктивно, встречая сопротивление, ты делаешь следующий удар сильнее и можешь прорубить кожу, мышцы и сделать бубнового туза на плоти. В ромбовидной лунке рассечения будет видна фиолетовая кость, пока все не затянет кровью. Но, Коля умел делать. Нашептывать, наговаривать так, что и синь-тоска и хворобы лютые отлетали на остров Буян, в море-окиян. Распускались папортники оранжевыми фестонами, на яблонях вырастали пряники в потеках патоки, в устье печи мерцали угли слагаясь в неоткрытые галактики. Сама изба проседала, как качели на спуске, или ныряла, как на волнах, целя крыльцом-носом в звездистое небо. Я лежал на теплом полу, в жаркой избе, изба стояла на каменном яйце с огненным желтком, яйцо летело в ледяной пустоте, между мирами, которые никогда мне не увидеть и не познать. И мне хотелось плакать от одиночества и бессмысленности всего сущего. Я сомлел и заново родился.

Потом стояли с Колей на крыльце. Слушали, как в лесу лопались деревья от мороза и звенели звезды в небе. Меня разбирал внутренний жар. И я почему-то рассказал знахарю по эту встречу в лесу. Коля пожал плечами и запахнул плотнее тулуп, поднял воротник и, глядя из меховой норы просипел:

- Лешачку ты повстречал. Это и хорошо и плохо. Хотя, деваться тебе, паря, было некуда. Хорошо что ты в глаза ей не посмотрел. Но, тут есть момент - ты ей пренебрег. А она тебя выделила, чем-то ты ей очень показался. Одинокий, терять нечего и искать не будут. Понимающий.

- Чего понимающий-то?

- Все что надо - отрезал Коля, и я не захотел его дальше расспрашивать. И не нужно это. Только с каждым новым седым волосом, хочется дожить до октября и вернуться в тот самый лес, где мне предложили уйти во что-то иное, где могло быть лучше. И я приезжаю в этот лес каждый год, стою на старой дороге, жду чего-то. Прошу у лешачки, чтобы забрала свое наваждение. Не приходит. Обидел я ее крепко.