Okopka.ru Окопная проза
Щербаков Сергей Анатольевич
Щенки и псы войны

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 8.69*21  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Неотредактированный подлинный текст романа. Отличается от книжной версии, т.к. дан без купюр. В эту версию не вошла часть сюжетов, вошедших в первое издание, выпущенное издательством "Крылов".
  љ С. Щербаков, 2009
  Сергей Аксу
  
  ЩЕНКИ И ПСЫ ВОЙНЫ
  
  Посвящается солдатам России,
  павшим, забытым, обоженным войной...
  
  
  "Бородатые старики и хрупкие юнцы, едва достигшие двадцати лет, товарищи - без всяких различий. Рядом с ними - младшие офицеры, полудети, не раз водившие их в ночные бои и атаки. А позади - армия мертвецов. Так идут они вперед, шаг за шагом, больные, полузаморенные голодом, без снаряжения, поредевшими рядами, и в глазах у них непостижимое: спаслись от преисподней... Путь ведет обратно - в жизнь."
  
  Э. М. Ремарк "На западном фронте без перемен"
  
  
  В основу сборника рассказов "Щенки и псы войны" легли события второй чеченской войны. Некоторые сюжеты цикла вошли в сценарий сериала "Честь имею!", награжденного телевизионной премией "ТЭФИ" и национальной премией академии киноискусства "Золотой орел".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Одно утро чеченской войны
  
  Война,
  Ах, зачем ты прошила
  Солдатскую долю насквозь
  Нитью белою?
  Война,
  Непосильною ношей
  Внезапно свалилась
  На плечи незрелые.
  Война,
  Заглянула в глаза,
  За слезою слеза
  Горе вытекло.
  Война,
  На груди ордена,
  На стене имена
  Кровью высекла,
  Кровью высекла война.
  "Белая нить" С.Буковский
  
  Ромка стоял у высокого металлического забора, покрашенного суриком и поливал его. От прозрачной горячей струи и мокрых кружев на заборе вверх под-нимался легкий пар.
  - Двинули! - хрипло бросил он напарнику, закончив свою нехитрую про-цедуру, и они молча побрели вверх по узкой горбатой улочке. Под ногами смачно чавкала скользкая бардовая грязь, "стокилограммовыми" комьями налипая на сапогах. Они двигались вплотную к заборам, шлепая по нежному свежему снежку, который тонким слоем утром покрыл все вокруг. В небе стояла белая непрони-цаемая пелена, солнце еще не пробилось сквозь эту стену сырого тумана. Голые серые ветки деревьев и кованое обрамление заборов стайками оседлали неуго-монные воробьи. Веселое беcшабашное чириканье, которых изредка нарушалось яростным собачьим лаем и глухим рыком "бээмпэшек", двигавшихся по соседним улицам.
  Пашка, Ромкин напарник, невысокий коренастый пацан с бледным лицом, отрешенно уставясь под ноги, плелся с пулеметом наперевес, с трудом перестав-ляя ноги с налипшей глиной. В конце улицы они присели: Ромка у кирпичной сте-ны, уперевшись рваным засаленным коленом в заснеженный валун, а Пашка уст-роился на противоположной стороне под сухим корявым деревом, выставив впе-ред ствол своего ПКМа с пристегнутым "коробом" (магазином).
  Где-то сзади, через несколько домов от них, группа екатеринбургского СОБРа, двигаясь следом, шмонала дворы и хозяев. Обыск и проверку докумен-тов, как правило, проводили бойцы СОБРа, а солдаты ОБРОНа (отдельной брига-ды оперативного назначения) страховали с улицы. "Собровцам" опыта не зани-мать, уловки боевиков для них, что твои семечки. Одного взгляда им достаточно, чтобы вычислить, где может находиться растяжка или схрон. Ромка наблюдал од-нажды, как Степан Исаев, методично простукивая стены в доме, обнаружил тай-ник с оружием и взрывчаткой.
  Солдат поправил бронежилет, чтобы не тянул своей тяжестью и, сдвинув каску на затылок, задумался о прошлой жизни. Она показалась такой далекой и чужой, как будто она была где-то на другой планете и не с ним. Он снял изрядно потрепанную рукавицу и, протянув потрескавшиеся красные в цыпках пальцы, за-черпнул горстку снега и поднес ко рту. Сидеть вот так в постоянном напряжении, ни чего не делая, было сплошной мукой. Неистово зудели расчёсы на спине и по-яснице. Вшей ни сколько не смущала, ни холодная погода, ни сырой бушлат, ни эта странная война.
  Ромка, зевнув, поежился.
  "Скорее бы домой. Подальше отсюда, из этого ада - стучало в мозгу. - Страх и холод уже в печёнках. Командировка на три месяца явно затянулась. Уже конец января, а замены пока не предвидится, хотя их служба уже закончилась, пора в "дембель". Вчера их знакомили с обращением командования, в котором оно просило, вернее, приказывало остаться на боевых позициях до тех пор, пока не будет подготовлена смена. Приносило, конечно, извинения и тому подобное. Как сейчас помню, там были такие слова: " Вы добросовестно выполнили свой конституционный воинский долг пред Отечеством и российским народом. По закону и справедливости некоторые из вас должны быть уволены в запас. Но сегодня в борьбе с террористами и пособниками наступил переломный мо-мент, когда все силы должны быть направлены на то, чтобы окончательно до-бить бандитские формирования на территории Чеченской республики, являю-щейся частью России...
  ... Командование знает, что в условиях войны наступает чувство физи-ческой и моральной усталости от постоянной опасности и трудностей быта. Но сегодня Родина обращается именно к вам, мужественным солдатам России, с просьбой - остаться в составе своих, воинских частей до плановой замены личного состава. В этот сложный момент Родина надеется на вас, потому что сегодня именно вы можете передать пополнению свой опыт и оказать ему помощь в выполнении служебно-боевых задач..."
  Ромка сплюнул.
  "Вот такие, наши пироги! Серега-земляк уже, наверняка, дома. Отправили его вместе с ранеными, еще в начале месяца в родную часть. Досталось ему, ко-нечно, здорово! Отморозил ноги, застудил легкие, когда были в горах, да и "кры-ша" у него, похоже, поехала. Да, еще новый ротный, распоследняя сволочь, нос свернул на бок. Зато, теперь дома! В тепле! Балдеет! Лучше быть со сломанным носом, чем "грузом двести".
  "Груз двести". Вчера двух "двухсотых" отправили домой, двух ребят-десантников. Накануне подняли утром по тревоге, выехали в Мескер-Юрт на "за-чистку". Поступили оперативные данные, что там находится, кто-то из полевых командиров. Стоял седой туман, видимость паршивая, метров в двадцати уже ни-чего не видно. Дорога ни к черту, узкая, сплошные крутые подъемы и спуски. "Бэтры" постоянно юзят, гуляют из стороны в сторону по сырой глине. Впереди колонны десантники, мы - "вэвэшники" в середине, замыкает СОБР на "уралах". Не едем, а еле ползем как черепахи, сплошные заносы, того и гляди, сыграешь с крутого обрыва. Проехали около часа, когда на фугасе подорвался головной "бэтр", тяжело ранило водителя, есть контуженные. Поступила команда: развора-чиваться и возвращаться в Ножай-Юрт. На обратном пути всё и случилось. Один из "бэтров" потащило по жидкой грязи, и он завалился. Двоих ребят, из тех, что ехали на броне, задавило насмерть. А они, даже ни разу на "боевых" не были, только что прибыли с новым пополнением".
  Ромка шмыгнул носом. Кругом ни души, только какой-то дряхлый аксакал в каракулевой папахе проковылял, опираясь на сучковатую палку, да какая-то визг-ливая баба уж с полчаса голосит на соседней улице. Пашка по-прежнему с без-различным лицом неподвижно сидит под деревом, изредка нервно вздрагивая, словно лошадь от укуса овода. Из-под каски торчит рыжим пятном опаленная шапка.
  "Пашка, мировой парень. Вот, только после тех месяцев в горах стал каким-то замкнутым, молчаливым. Все ему по фигу. А ведь, когда под Кизляром в окопах сидели, какие он песни под гитару пел, какие шуточки отмачивал. А сейчас как не живой, в глазах такая тоска, как у побитой собаки, что даже жутко становится. Движения вялые как у зомби. Ночью в палатке зароется в мешок с головой и воет во сне, как одинокий волк или мать зовет. Да, тогда в августе под Кизляром было неплохо, главное тепло. И ротный был, что надо! Капитан Шилов! Гонял, конечно, будь здоров, но мужик был свой в доску! Жаль, что после трех месяцев команди-ровки уехал домой. Когда уезжал, прощаясь сказал: "Простите меня, ребята, что бросаю вас в этих проклятых горах! Честно сказать, думал командировка у нас бу-дет другой: думал, будем загорать, есть виноград, ловить рыбу. А как вышло, вы сами видите. Не в п...ду! Сюда я больше не вернусь, приеду в часть и сразу же уволюсь подчистую".
  Ромка обернулся. Через несколько домов от них маячила с перебинтован-ной рукой плотная фигура "деда мороза", "собровца" Виталия, который десять дней назад подорвался на растяжке.
  Было это на Рождество, после взятия господствующей высоты десантники окружили село. В Зандак на зачистку вошли внутренние войска. В тот день Ромка, как обычно, занимал позицию снаружи. Степан Исаев с братом-близнецом, Вита-лием, скрылись за воротами. Вдруг во дворе рвануло, аж земля дрогнула. Ромка бросился к калитке, навстречу ему вывалился, сгорбившись, посеревший Вита-лий.
  - Черножопые гады! Бля! Чурки! - цедил он сквозь зубы, морщась от бо-ли, поддерживая разодранную окровавленную руку. С растопыренных прокурен-ных пальцев на снег капала кровь, вырисовывая на нем алыми кляксами затейли-вые узоры. Левая сторона лица вместе с бородой тоже была вся в крови. Во дво-ре слышались длинные пулеметные очереди и звон бьющихся вдребезги стекол: озверевший Степан мстил за брата. Сарай буквально на глазах превращался в решето, отчаянно кудахтали куры, стоял кромешный гвалт. Красный как вареный рак Степан повернулся к дому и дал несколько очередей, во все стороны посыпа-лись труха от саманных стен, щепки и брызги стекол.
  Виталий подорвался на гранате, которая без чеки покоилась под колесом небольшой двухколесной тележки, находящейся перед курятником. Подойдя к са-раю, "собровец" оттолкнул ее, чтобы проверить помещение. Едва он распахнул рывком дверь, сбоку раздался оглушительный взрыв. Осколками ему здорово по-секло руку и ободрало левую щеку. Волею случая тележка, таившая смертонос-ный сюрприз, спасла ему жизнь, защитив его от осколков. В медсанбате он долго не задержался, забинтованный продолжал выезжать на операции, не хотел ос-тавлять своего брата.
  Ромка снова сплюнул. Хотелось курить. Вновь вспомнились степные теп-лые деньки. Правда, работёнки тогда было много, приходилось целыми днями ко-пать окопы и рвы под бронетехнику. Обливались соленым потом под палящим солнцем, мучила жажда, зато было тепло и фруктов завались. Помнится, с Валер-кой Шабановым забрались в брошенный сад, набили полные мешки яблок и слив, еле до заставы доволокли. Тогда Шилов такой разгон им устроил, что небо в ов-чинку показалось. Шабану не повезло еще в самом начале. Словил пулю в живот, когда голышом копали ров под "бээмпешку" на берегу Терека. Чеченский снайпер его снял с того берега. Потом ребята буквально живого места от той "зеленки" не оставили. Всё в пух и прах разнесли из крупнокалиберных пулеметов.
  Неожиданно, где-то слева за домами на соседней улице затакали очереди. Сначала длинная, потом короткая. Красивая с коваными узорами, калитка напро-тив звякнула щеколдой и распахнулась. На улицу стремительно выскочили двое. Один - в камуфляже, с густой черной бородой. Другой, высокий молодой парень, был в короткой куртке на бараньем меху, и, как и первый в черной вязаной шапке. У чернобородого в руках поблескивал "калашников" с "подствольником", а у мо-лодого из-за спины торчали конусами "выстрелы" к гранатомёту. Увидев бойцов, они остановились как вкопанные, окаменели словно изваяния.
  Первым пришел в себя "черный", он, оскалившись, что-то злобно выкрик-нул и дал очередь в сторону Пашки. Грохот выстрелов больно ударил по перепон-кам, заставив Ромку зажмуриться, он машинально нажал на спуск и почувствовал, как автомат, словно живой рвется у него из рук. Пули смертоносным веером фон-танчиками чавкнули по грязи и ушли поверх заснеженных крыш. Ромка сжался в комок и не отпускал спускового крючка, пока не опустел магазин.
  - А-а-а.. А-а-а, - монотонно мычал он каким-то животным голосом, исхо-дящим откуда-то из утробы. Он ничего не соображал. Его руки мелко дрожали, в висках стучала кровь, судорожно дергалось правое веко. Сильно пахло порохом. Видел наклонившееся к нему обветренное бородатое лицо Степана Исаева, кото-рый что-то ему кричал и настойчиво тряс за плечо. Ромка вяло кивал в ответ. Пе-ред ним все плыло как в пьяном угаре. Облизав пересохшие губы, взглянул в сто-рону Пашки. Тот без каски с широкооткрытыми полубезумными глазами и крова-вым разорванным ухом стоял у дерева, намертво вцепившись в дымящийся пу-лемет. Слезы и сопли вперемешку текли у него по посеревшему лицу. Рядом топ-тался Виталий и здоровой рукой безуспешно пытался отобрать у того оружие.
  Чернобородый лежал навзничь на спине, запрокинув, обезображенное пу-лей, окровавленное лицо, вперив в светлое небо уцелевший глаз. Под головой расплывалось темное пятно. Молодой же, издавая тихие хрюкающие звуки, согну-тыми пальцами, словно когтями, скреб землю, сгребая под себя грязь и снег. Его туловище напоминало страшное кровавое месиво из внутренностей и клочьев одежды.
  Виталий, обняв Пашку за плечи, отвел к забору, помог снять "броник" и расстегнуть бушлат.
  - Ну, чё глазеете, бля! Говна не видели, бля! С кем не бывает! Котелок у парня пробило! - свирепо вращая глазами, Виталий набросился на подошедших к ним.
  - Лучше тряпку какую-нибудь найдите или бумагу!
  
  Группа бойцов окружила убитых.
  - Готов!
  - А этому, скоро хана! Вишь, пузыри пускает! - послышался простужен-ный голос Степана, который склонился над боевиками и обыскивал их.
  - Все кишки наизнанку вывернуло!
  - Отбегался по горам, абрек!
  - Бля! Кровищи-то!
  - Да, разнесло, будь здоров!
  - Паша постарался! - откликнулся старшина Баканов.
  - Восточный полк шариатской гвардии, - прочел Исаев, обнаружив доку-мент, закатанный в ламинат, в кармане раненого боевика.
  - Молодой, красивый, - закуривая, сержант Кныш кивнул в сторону моло-дого чеченца.
  - Твою мать! Вот такие красавцы нашим ребятам головы-то и отрезают, и глаза выкалывают! Забыл, как эти суки блокпост в соседней бригаде вырезали? Может, напомнить, тебе? Забыл, изуродованных пацанов? Забыл, Бутика? - об-рушился на него, разъяренный капитан Дудаков, сверкая воспаленными глазами.
  - Дай, сюда! - он зло вырвал из рук Степана трофейный "Стечкин", на котором было выгравлено имя "Рамзан", резким рывком передернув затвор, вы-стрелил в упор в дергавшегося боевика. Всем вспомнился Бутик, Санька Бутаков, с нежным румянцем на щеках, молоденький прапорщик из их 3-ей мотострелковой роты, который в октябре попал в плен. Потом его нашли, через месяц, морские пехотинцы, в какой-то канаве с перерезанным горлом и отрубленными кистями рук. Если бы не "смертник" на шнурке ( жетон с личным номером ), почему-то не снятый боевиками, так и канул бы он в безызвестность в далекой чужой стороне.
  Ромка с трудом поднялся как пьяный, расправляя затекшие ноги, и присло-нился к стене. Лихорадило. Почувствовал, как его бросило в жар, точно такое же было с ним в сентябре под Кизляром. Они несколько суток не спали, ждали атаки со стороны "чехов", которых скопилось около двух тысяч в этом направлении. Все буквально валились с ног от усталости, засыпали прямо стоя. Щуплый Шилов но-сился по окопу и неистово орал, расталкивая их и дубася по каскам:
  - Не спать! Не спать, уроды!!!
  Тогда во время ночной перестрелки у Ромки кончились патроны и он сидел в кромешной темноте в своей ячейке под трескотню трассеров, завывание и уха-нье мин, визг осколков. Сидел, сжавшись, как беспомощный сурок, и чувствовал, как огромная горячая волна накатывается и захлестывает его.
  
  Выглянуло солнце, снег стал подтаивать и обнажать землю, высокие же-лезные заборы украсились бахромой темных потёков. Воробьи пуще прежнего развеселились, устроив на дереве настоящую вакханалию, заглушая неугомон-ным звонким щебетом урчание "бээмпешек".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Командировочка
  Темная ночь, только пули свистят по степи,
  Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
  В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
  И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.
  Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
  Как я хочу к ним прижаться сейчас губами,
  Темная ночь разделяет, любимая, нас,
  И тревожная, черная степь пролегла между нами.
  "Темная ночь" В. Агатов
  
  Послышались один за другим хлопки из "подствольника", заухали разрывы гранат, ночная степь украсилась яркими вспышками. Капитан Шилов, матерясь, влетел в блиндаж, при виде разъяренного ротного солдаты вскочили, вытянулись в струнку.
  - Какая сволочь палит?! Вашу мать!
  - Капитан Серёгин, товарищ капитан!
  - Откуда у него "воги"? Какая сука выдала!
  - Пьяный он, товарищ капитан! Угрожал пистолетом! Забрал пояса с "во-гами". Сказал, что пойдет войну заказывать, - пытался оправдываться вспотев-ший, весь залившийся краской, сержант Сигаев.
  - Я ему сейчас такую войну закажу, что яйца посинеют! Олухи, втроем од-ного пьяного мудака не смогли сделать!
  - Товарищ капитан...!
  Но взвинченный Шилов уже выскочил наружу и скрылся в темноте, где про-должали с одинаковой периодичностью громыхать взрывы. Через некоторое вре-мя они смолкли. Полог откинулся, и в блиндаж с распухшей кровоточащей губой, покачиваясь, ввалился притихший капитан Серёгин, инструктор по вождению БМП. Протягивая сержанту наполовину опусташенный патронташ с "вогами" и ав-томат, он сердито буркнул под нос:
  - Держите фузею, козлы вонючие! Заложили, мудилы...
  
  Проверив посты, Шилов вернулся в караульное помещение, которое распо-лагалось в небольшом домике разграбленной бывшей бензозаправки. В прока-лившейся за день караулке стояла ужасная духотища, тяжело пахло потом, таба-чищем и давно нестиранными портянками. В дальнем углу на нарах спала, беспо-койно ворочаясь во сне, так называемая, "группа быстрого реагирования" из пяти солдат. Капитан присел на грубосколоченный топчан и закурил.
  "Да, выдалась командировочка! Не позавидуешь, - капитан стряхнул пе-пел в гильзу от снаряда. - В прошлые здесь было намного тише. Постреливали, конечно, но такой пальбы, как сейчас, не было. Пацанов зеленых жалко, гибнут ведь, почем зря. Боевая подготовка ни к черту. Некоторые из автомата-то стреля-ли всего несколько раз на стрельбище. А есть такие, что в глаза его не видели, всю службу в РМТО просидели, гайки крутили или дачи полковничьи благоустраи-вали. Наверху еще, какая-то непонятная мышиная возня! Чем только они там ду-мают? Похоже, задницей! Политики хреновы! В игры всё не наиграются! То рас-ширяют, то сокращают внутренние войска! Не поймешь их! Гоняют солдат из час-ти в часть, по заколдованному кругу. Недавно из Пензы привезли очередную ко-манду "лишних" солдат, потом из Оренбурга подбросили. А наше дело простое - готовить "пушечное мясо" для "горячих точек". Погоняем их до седьмого пота не-делю, другую! И сюда! Под пули! Сволочная Чечня! Еще от той войны никак не отойдем. До сих пор снится тот кровавый кошмар в Грозном. Ленку жалко, пугаю ее дикими воплями, всё воюю во сне.
  Обстановка довольно сложная: на их направлении наблюдается большое скопление боевиков. Около двух тысяч. Разведка на днях засекла в ближайшей станице несколько "камазов" с вооруженными людьми. Готовится, похоже, прорыв на Кизляр. Спешно стали окапываться, укреплять линию обороны, вчера для уси-ления подогнали легкие танки. Почти каждую ночь обстрелы с чеченской стороны. Какая-то сволочь постоянно в наглую долбит позиции из автоматического грана-томета, со стороны Сары-Су иногда бьет миномет. Пацаны бздят, боятся лишний раз голову высунуть из окопа. Первые дни для них были самыми тяжелыми, са-мыми кошмарными. Даже обделались некоторые. Я их прекрасно понимаю. Са-мому довелось побывать в их шкуре, тогда в 96-ом, под Грозным. При миномет-ных разрывах такой испытываешь животный страх, что ничего уже не сообража-ешь, что с тобой творится! И кто ты такой на этом свете! А они, еще мальчишки! Чего они, сопляки, в жизни видели? Но ничего, привыкнут. Хорошо, хоть днем все спокойно, степь прекрасно просматривается. Ночью, случается, срабатывают сиг-нальные мины: может чеченцы ползают, а может суслики или черепахи задевают. Вчера подстрелили солдата, который ходил в дагестанское село менять тушенку и, возвращаясь, зацепил "эмэску". В темноте взвились сигнальные "звездочки", часовые открыли огонь на поражение. Повезло шкету, счастливо отделался. Чу-дом остался жив. Ногу прострелили, когда молотили очередями в сторону вспыш-ки. Случается, какой-нибудь абрек пробирается в темноте между двумя заставами и открывает огонь. А мы, как идиоты, долбим всю ночь друг друга. На прошлой неделе ездили с начальником штаба к соседнюю бригаду. Ваххабиты блокпост у них в Тухчаре атаковали. БМП из "граников" сожгли. Остатки "калачевцев" в се-ло отступили, где и приняли последний бой вместе с дагестанскими милиционе-рами. Захваченным в плен солдатикам, боевики отрезали головы. Зрелище, ска-жу, жуткое. Нелюди! Как сейчас, перед глазами стоят истерзанные тела пацанов... Настоящее зверьё! Похоже, арабы-наемники. Они с нашими особенно не церемо-нятся. У нас, слава богу, потерь пока нет. Только несколько раненых".
  
  
  На рассвете в караулку ввалился угрюмый капитан Терентьев, шурин Ши-лова. Молча расстегнул портупею и зло швырнул на бушлат, лежащий на топчане.
  - Николай, ты откуда? - обернулся к нему Шилов, склонившийся над сто-лом. - Как ошпаренный!
  - Из штаба с Кучеренко приехал! Ребят из спецназа положили в Новолак-ском районе!
  - Как положили? - встрепенулся капитан.
  - Свои положили! Понимаешь?
  - Как свои? Ты чего городишь-то?
  - Армавирский спецназ брал высоту, выбил оттуда "черножопых духов". А тут штурмовики и вертолетчики налетели, то ли спутали, то ли координаты были неверные, ну и проутюжили своих из "нурсов" и пушек в несколько заходов. Три-дцать четыре бойца завалили, дебилы! На сигнальные ракеты, суки, не реагиро-вали.
  - Да, что они, охренели совсем, ослепли что ли, скоты?!
  - Помнишь? Под Карамахи тоже своих раздолбали. Летуны хреновы!
  - Эти-то тут ни при чем, это штабисты-бляди! Скоординировать совмест-ные действия не могут.
  - Кому-то явно звезд захотелось!
  - Суворовых развелось как собак нерезаных! Мудаки штабные! Привыкли игрушечные танки по песочнице двигать да жирными животами и лампасами тря-сти!
  - Да, Мишка, кругом сплошной бардак!
  - Ё...ный в рот! Суки!
  - А ты-то, чего не спишь, филин старый, ведь сутки, поди, на ногах про-вел?
  - Да, вот письмецо Ленке сподобился черкнуть, беспокоится всё же. По-звонить не удалось. Да и не спится чего-то, тревога какая гложет.
  - От меня привет сестричке. Да напиши, если матери будет звонить, чтобы не брякнула ей, что мы здесь с тобой прохлаждаемся. Вся испереживается ста-рушка, а у нее сердце больное.
  - Что я, совсем дурак? Конечно, черкну, чтобы не сболтнула лишнего.
  - Я, пожалуй, сосну немного, намотался... В ночь опять заступать. Эх, сча-стливый ты, Мишка. Ленка - красавица, дом, детишки...
  - Не знаю, чего вы всё ищете, ваше благородие, капитан Терентьев? Уж давно бы бабу завел, чем по общагам мотаться!
  - Пока не встретил такую, какую хочу. Видно не судьба! - вздохнул Нико-лай, закрывая глаза.
  - Пора семьей обзаводиться, ведь не мальчик уже!
  - Еще успею, под каблук-то!
  - Не нагулялся еще, кобелина?
  Кончив писать, Шилов запечатал конверт и взглянул на спящего на бушлате шурина.
  - Да, непонятно, чего бабцам надо? Такой красавец пропадает! Да будь я на их месте, я такого молодца, ни за что бы не упустил. Он у меня вот где был, - вояка сжал кулак.
  
  
  Было около двенадцати часов дня, когда Николай Терентьев проснулся. Выглянул наружу. Шилов, бодро прохаживаясь перед построенным взводом, во-всю материл солдат.
  - Придурки хреновы! Вам что, жить надоело? Хотите, чтобы какой-нибудь Мамед-Ахмед вам кишки на кинжал намотал? Хотите своим родителям цинковый подарочек приготовить? Сукины коты! Вам, тупорылым, русским языком было ска-зано! Рас-по-ло-жение части не покидать! - отчитывал невыспавшийся раздра-женный Шилов перед строем двух рядовых, которые самовольно покинули заста-ву и отправились за яблоками в ближайший брошенный сад.
  Люди, предчувствуя надвигающуюся беду, спешно покинули эти места, по-бросав свои дома и скарб. Безхозные сады и бахчи стали регулярно подвергаться опустошающим набегам со стороны военнослужащих бригады.
  - Да, кстати, если ещё раз узнаю, что кто-то ловит и трескает змей, само-лично спущу с любителя китайской кухни штаны и выдеру задницу! Деликатесы дома будете лопать! Понятно!
  Самурский и Чернышов стояли понуро, переминаясь с ноги на ногу, тупо ус-тавишись в землю, смиренно выслушивая крупнокалиберную ругань ротного.
  - Гурманы, хреновы!
  - Михаил, да брось ты! Пацаны ведь! - пытался вступиться за прошра-фившихся солдат капитан Терентьев, присаживаясь на ящики из-под снарядов и закуривая.
  - Коля, дай им волю, так они на шею сядут.
  - Ага, тебе, пожалуй, сядешь! Как сядешь, так и слезешь!
  - Знаешь, когда от солдата меньше всего хлопот?
  - Ну, когда?
  - Когда он спит! Не знал такого?
  - Это ты на собственном опыте сделал такое умозаключение, или великий полководец Суворов это первым заметил? - не преминул съязвить Терентьев!
  Шилов пропустил отпущенную колкость шурина мимо ушей и, обернувшись к строю, отдал распоряжение сержанту:
  - Широков! Вооружи этих двух хорьков лопатами, пусть немного разомнут-ся. Надо расширить проходы и углубить окоп у четвертого блиндажа.
  
  
  Было жарко. Нещадно напоследок палило сентябрьское солнце, отыгрыва-ясь за прошлую неделю, когда моросили нудные нескончаемые дожди, и стояла непролазная рыжая грязь.
  - За всю жизнь столько земли не перекидал! Сколько здесь! - почесывая красную, обгоревшую на солнце спину, бросил уныло Чернышов.
  - Я дома на даче за десять лет столько не перелопатил! Одних только БМП целых три штуки закопал и "бэтр" впридачу, - проворчал в ответ напарник, оперевшись на черенок лопаты и отмахиваясь от надоедливых мух.
  - Была бы почва нормальная, а то сплошная щебенка!
  - Виноград тут хорошо разводить!
  - Почему это?
  - А он любит такую почву.
  - С камушками?
  - Ага. Слышал, новость?
  - Какую?
  - Ночью Карась откепал замполита!
  - Да, ну! - Танцор присвистнул. - Карась опупел, блин, что ли? Или обку-рился в конец?
  - Как бы в трибунал дело не передали!
  - То-то, утром шум был! И здорово отоварил?
  - Неделю уж точно проваляется!
  - Как же это нашей Рыбке угораздило? Офицера и по морде!
  - Ты же знаешь, майор любит приколоться.
  - Еще бы! Его хлебом не корми, только дай над солдатами поиздеваться!
  - Так вот, ночью подкрался к часовому. Смотрит, Карась носом клюет, со-пит как паровоз, пятый сон видит, ну думает, сейчас магазин отстегну, а потом ут-ром клизму соляры поставлю, чтобы на посту не кемарил. Карась-то спросонья и перепугу автомат бросил, думал "чехи" напали, давай орать благим матом как ре-занный да мутузить того. Еле оттащили. Избитый Юрец до сих пор не очухается, трясется весь, бедолага.
  - Так ему и надо, мудаку! Будет знать, как прие...ываться!
  - Карась - бугай здоровенный, такому лучше под кулак не попадайся! По стенке размажет!
  - Глянь, Шило чешет! - Ромка кивнул в сторону моста.
  - Похоже, к нам направляется, пистон очередной ставить!
  - А то, как же! С проверкой идет!
  - Командарм, хренов!
  - Нет, что не скажи, а все-таки, крутой мужик, наш ротный! Говорят, он в чеченскую кампанию командиром разведроты был.
  - Да, хоть папой римским! Не спится ему, козлу. Ни днем, ни ночью, от него покоя нет. Вчера заставил меня как Папу Карлу с Джоном Ведриным до посинения таскать коробки с лентами для КПВТ, несколько "бэтров" снарядили подзавязку. Совсем задолбал, мудила! Другое дело, Терентий!
  - Да, Николясик, мировой парень! Нашего брата, солдата, в обиду никому не даст!
  - Что, сынки, тяжело? Гонору-то у вас, как вижу, много, видно дома откор-мили на сосисках и сметане! Закуривайте! - присев на бруствер, Шилов протянул пачку сигарет уставшим Чернышову и Самурскому. Обнаженные по пояс, рядо-вые, воткнув в грунт лопаты, закурили и примостились рядом. Припекало. Громко стрекотали неугомонные кузнечики. Черенки лопат сразу же облепили стрекозы, которых осенью здесь великое множество. Над выжженной солнцем степью плы-ло, переливалось прозрачными волнами словно отражаясь в воде, горячее дыха-ние земли. Иногда со стороны моста через Терек слышалось недовольное ворча-ние бронетехники. Говорить не хотелось, курили молча. Смахнув рукавом со лба и носа капельки пота, Шилов достал из нагрудного кармана затертый почтовый кон-верт.
  "Миша, любимый, мы тебя так ждем! Милый наш, любимый и дорогой па-почка! Не знаю, дойдет ли эта весточка до тебя. Как вы там? Я с ума схожу, думая о тебе. Ну почему, ты не пишешь? Миша, милый, мы очень скучаем, Сережка каж-дый день спрашивает о тебе. Когда ты вернешься, когда там все закончится? Не представляю, как вы там с Колей... Миша, миленький, приезжайте поскорее, бере-гите себя. Молимся за вас...". На обороте листочка в клеточку из ученической тетрадки были изображены детские цветные каракули Натальюшки, издалека на-поминающие цветочки, домик и солнце.
  
  
  Вечерело. Огромный багряный диск солнца неподвижно завис над горизон-том. Издалека доносилось протяжное пение муэдзина, зовущего мусульман к мо-литве. Терентьев в бинокль наблюдал, как "Тимоха", старший лейтенант Тимо-хин, с саперами в степи проверял подходы к заставе и устанавливал растяжки и сигнальные мины. Во время намаза никто с чеченской стороны не стрелял, и по-этому можно было спокойно вести разведку и установку "сигналок". Из-за блинда-жей слышалась ругань Шилова, видно кому-то устраивал очередной разнос.
  Постепенно на заставу опустилась ночь. Темное небесное покрывало обильно усыпали яркие осенние звезды. Зазвенели назойливые комары. От про-калившейся за день земли исходил горьковатый запах полыни. Бойцы, разобрав бронежилеты, разбрелись по своим ячейкам.
  - Не спать! Уроды! - расталкивал Шилов, проходя по окопу, задремавших стоя солдат, щелкая их по каскам. Ромке досталось по "черепушке" дважды.
  - Ну, чего, зенки вылупил?! "Чехи" будить не будут! - капитан с силой встряхнул за плечо рядового Чернышова, который упорно клевал носом.
  Неожиданно в степной темени раздался противный свист, вверх взметну-лись разноцветные "звездочки": сработала одна из "сигналок". В ночи затарах-тели автоматные очереди, вычерчивая трассерами во мраке светящиеся точки, тире. На далекие вспыхивающие огоньки стали отвечать редким огнем. Выпустили несколько осветительных ракет. Они медленно опускались на парашютиках, ос-вещая округу.
  Вдруг над головами завыло, все как один повалились на дно траншеи, за-крывая уши ладонями, открыв рты. Мина взорвалась с оглушающим грохотом, шлепнувшись в небольшое болотце, поросшее камышом, в метрах семидесяти от окопов, подняв сноп ошметков и грязных брызг. Земля вздрогнула словно живая. С бруствера в окоп потекли тонкие ручейки песка.
   - Котелки не высовывать! Не курить, если жизнь дорога! - откуда-то изда-лека послышался голос Шилова.
  В темноте по траншее, спотыкаясь на каждом шагу, с трудом пробирался сильно поддатый старший прапорщик Сидоренко, с автоматом за спиной и изряд-но потрепанным видавшим виды баяном в руках, он лихо наяривал что-то разуха-бистое, народное. К его причудам все давно уже привыкли в части. Списывали то ли на контузию, полученную им в Карабахе, то ли на ранение в голову в ту самую новогоднюю ночь 95-го в Грозном. В паузах между выстрелами и короткими оче-редями из дальнего окопа доносилось весёлое:
  - Ну и где же вы, девчонки, короткие юбчонки...?
  Потом на него что-то нашло, и он, отставив баян в сторону, с трудом вска-рабкался на осыпающийся бруствер. И стоя во весь рост, широко расставив ноги, начал строчить из автомата, к которому был пристегнут рожок от пулемета РПК. Шилов, матерясь на чём свет стоит, безуспешно пытался за ногу стащить новояв-ленного "рэмбо" в окоп. Вдруг над головами прогрохотала пулеметная очередь, это заговорил с боевиками КПВТ одного из "бэтээров". На его голос короткой очередью откликнулся КПВТ с правого фланга, потом со стороны артдивизиона оглушительно бабахнул миномет...
  
  28-го перешли в наступление. Накануне штурмовики и "вертушки" бомбили противника. В полдень бойцы бригады оперативного назначения вошли в станицу. На въезде им попался покореженный сгоревший москвич-"пирожок", дверцы на-распашку, внутри приваренный станок АГСа. Видно того самого, из которого но-чью по их позициям из ночной степи велся безнаказанный, можно сказать, наглый огонь. Где-то совсем рядом за селом, словно переругиваясь, одиноко стучали пу-леметные очереди.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Гаврошик
  
   Пить. Так хочется пить,
   Но даже и думать об этом мне надо забыть -
   Так сказала сестричка.
   Жить. Как же хочется жить!
   Я душою кричу, ну а телом молчу.
   Эх, глоток бы водички.
   Боль. Растекается боль.
  
   "Военным медикам (300-й)" В. Исмагилов
  
  Что-то в их отношениях произошло. Нина за последний год сильно изменилась. Может быть, отпечаток наложила ее ответственная выматывающая работа. Может быть, всему виной новая начальница-стерва, подобно комсомолке тридцатых, не дающая подчиненным ни на минуту расслабиться. Может быть - ее дети, два ленивых избалованных шалопая. Вместо того, чтобы беречь и помогать матери, эгоисты треплют ей нервы своими капризами и постоянными мелочными разборками; так и чешутся порой руки раздать налево и направо оплеух и подзатыльников. Может быть, их совместная жизнь стала похожа на обычную семейную, полную рутины, обыденных забот. Наверное, и первое, и второе, и третье. Вероятно, это правда, что пишут о любви. Что в среднем она живет около трех-пяти лет. Потом восторженность, нежность, влюбленность притупляются и пропадают безвозвратно. В лучшем случае остается уважение, дружба, а в худшем непримиримая вражда.
  Когда он появлялся у нее, она уже не встречала его, сияющая, у порога, обнимая и целуя, а покоилась в кресле или, стоя в кухне у плиты, поворачивала голову и отзывалась сухо, без эмоций: "Привет!" И не старалась обернуться и прижаться, как бывало раньше, когда он обнимал ее сзади и целовал в шею под копной волос. Куда пропала эта пылкая восторженная женщина? Откуда ее участившиеся в последнее время упреки? Он понимал, что сам не меньше виноват в случившемся, которое постоянно, точит, гложет и выматывает его. У Нины, в отличие от Александра, была хорошая зарплата. Он все время ощущал себя нахлебником, эдаким "альфонсом", так как ему постоянно приходилось выкраивать, экономить, занимать деньги, во многом себе отказывая. Рядом с этой женщиной он выглядел в некоторых ситуациях просто глупо, нелепо и чувствовал себя униженным, иногда полным болваном, ничтожеством. Принца на белом коне, увы, из него не получилось. Ему приходилось содержать старую больную мать и сына-инвалида. Денег катастрофически не хватало. Надо было что-то делать, а не сидеть "сиднем" как Емеля на печи. Сплошные наступили в жизни черные полосы. Прямо, тельняшка какая-то.
  Александр, чтобы отогнать неприятные мысли, достал из кармана сигареты. Сразу же потянулись к пачке руки сидящих рядом вдоль борта бойцов.
  - Халявщики, твою мать! - рассмеялся он, качая головой. - Как трудовой подвиг совершать - их нет! А как на халяву, они тут как тут! Ну, и жуки!
  Затянувшись сигаретой, он вновь окунулся в прошлое.
  
  - Милый мой, Гаврошик. Сокровище мое, - шептал он, купаясь лицом в аромате ее темных волос, теребя и покусывая мочку уха,.
  - Нет, это ты мое сокровище, - слышался в ответ ее шепот.
  Он ласкал ее спину, шею, бедра. Нежно щекотал усами и кончиком языка шею, возбужденные соски, живот. Она пылала жаром, горячими губами в полумраке жадно ловила его губы. Щеки ее зарделись. Его ладонь, задержавшись на одном из холмиков груди, неуклонно продолжила свой путь, спускаясь все ниже и ниже, к заветному треугольнику. Дрожь волнами пробегала по ее телу. Вдруг она вся затрепетала, выгнулась и стремительным рывком оседлала его...
  ...Сбросив с себя одеяло, они, утомленные, лежали, обнажив тела. Потом она притихла у него на плече, поблескивая в темноте счастливыми глазами.
  - Ты ничего не хочешь мне сказать?
  - Что, мой Козерожек? Что, Шелковистая? - спросил он, ласково чмокая ее в макушку.
  - Расскажи, как ты меня любишь...
  
  "Урал" подбросило на ухабе так, что всем пришлось вцепиться руками в пыльные обшарпанные борта. Раздался несусветный мат, костерили на все лады нерадивого водилу.
  Александр поймал на себе насмешливый взгляд "Пиночета", прапорщика Курочкина, который сидел напротив. Было понятно, что тот в курсе, где только что побывал и чем занимался командир.
  Вишняков нахмурился и, отвернувшись, стал смотреть на мелькающие пожелтевшие посадки. Теплый ветер обдувал лицо, бабье лето было в разгаре. Вспомнилось, как он прибыл в Тоцкое за своей командой.
  Первое, что ему захотелось, когда представили подопечных, это сломя голову бежать подальше и без оглядки от этих "сорви-голов". Контингент подобрался отнюдь не сахар. О дисциплине не было и речи, в подразделении царила махровая анархия. Матерые мужики, сплошная крутизна, прошедшие огонь и воду, а может быть, и что-нибудь похлеще, ни во что не ставили вновь прибывшего командира. Пришлось собрать в кулак всю свою волю и терпение, чтобы навести порядок во вверенной ему команде. Кое-кому, кто долго не понимал, даже начистить "пачку".
  Позже он понял, что так и должно быть. Воевать должны настоящие вояки, настоящие мужики, у которых за плечами боевой опыт, опыт Афгана, Карабаха, Чечни. А не желторотые, с полными штанами, пацаны, которых сдернули только что со школьной скамьи. Которым на стрельбище дали пару раз пальнуть, да гранату бросить из окопа под присмотром инструктора, и сразу сюда - в кровавую бессмысленную мясорубку.
  Некоторые, из подписавших контракт, хотели заработать, другие тосковали по боевому прошлому и отправились за очередной порцией адреналина, которого здесь на всех хватало в избытке. Прошлое словно сучковатый занозистый клин настолько крепко засело в их мозгах, что это стало как бы главным и самым ценным, что было в их жизни. Другой они не представляли. В миру гибли, спивались, вешались, тоскуя по боевому братству, когда один за всех и все за одного.
  Рядом с Александром сидел, сгорбившись как древний старик, опираясь на ПКМ со сложенными сошками, Серега Поляков. Видок у него был отнюдь не голливудский. Здоровенный багровый фингал под левым глазом, изрядно поцарапанный нос и синие разбитые губы. На днях он крепко надрался местного пойла после зачистки, а потом, мотыляясь по двору, стал дико орать и размахивать "эргэдэшкой", пугая братву. Ну, и нарвался на крепкий кулак Вишнякова, после чего пропахал физиономией глубокую борозду перед умывальником, где и затих до утра. Парень он был рисковый, с таким не страшно и в разведку.
  На прошлой неделе рванул недалеко от мечети старенький "москвич", припаркованный кем-то из басаевской сволочи, видно рассчитывали подорвать их, когда они будут проезжать мимо. Но, по счастливой случайности, водила Витька Мухомор резко тормознул, не доезжая, у лотка на углу, курить ему, видите ли, захотесь. Грохнуло так, что небо показалось в овчинку. Наших, слава богу, не зацепило, а вот местным отмеряно было по полной программе: две женщины погибли и старик с девчушкой лет семи, да покалеченных человек восемь. Так Серега Поляков одним из первых кинулся оказывать помощь и вытаскивать раненных, а ведь там могла оказаться еще одна "шутиха", замедленного действия, на что боевики большие мастера.. Он вынес на руках молодую женщину, окровавленную, в шоковом состоянии, с осколком в спине.
  - Послющай, дарагой! - начал было подбежавший к нему, чернявый небритый парень с дрожащими губами.
  - Отвали, ахмед! - не поднимая головы, свирепо огрызнулся Поляков. - Вали! Кому сказал!
  Каины, бля! Своих же соплеменников гробят, придурки. Теперь, как пить, "кровники" будут мстить за убиенных родственников. Не завидую "вахам". А в общем, это и к лучшему, нам меньше работы.
  Отчаянный он парень, Серега. Жалко, что такой казус вышел. Даже неудобно перед ним. Всю физиономию ему уделал, разукрасил физиономию во все цвета радуги, как холст Пабло Пикассо. И как он теперь будет петь под гитару? С такими, как у него теперь, распухшими губами не больно распоешься. Неделю как минимум залечивать надо. А какие он песни поет, я вам скажу. Булата Окуджаву, Дольского, Визбора... Высоцкого, наверное, всего знает. Как затянет: "Протопи ты мне баньку хозяюшка, раскалю я себя, распалю..." или "Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее...". Словно душу наизнанку вывернет, слезу у иных прошибает.
  Или после тяжелого дня, когда еле ноги таскаешь, что-нибудь веселое сбацает, типа про "Канатчикову дачу", сразу напряжение с плеч долой. Его так и зовут "Канатчиков" или просто "Дача". Пулеметчик он толковый, опыта ему не занимать. В "первую" еще здесь лямку тянул, ранен был, чуть ногу не отняли. На спицах вытянули. Стреляет "Дача" отменно, все норовит нам продемонстрировать свою подпись, пули выкладывает одна к одной словно в цирке.
  Недавно под Майртупом отличился, выручил крепко омоновцев, попавших в "мешок". Из преисподней их вытащили, можно сказать. Убитых трое, раненых до хера. Подхожу к двоим "обезноженным". Лежат, окровавленные, со жгутами, в ус не дуют, смолят. Наверное, перекрестились в душе, что для них все это "дерьмо" закончилось, о "железяках" размечтались. Только бедолаги еще не подозревают, как это им еще аукнется. Спрашиваю одного, как давно жгуты накрутили, отвечает, что около часа. Прикинул. Если час они пролежали, то все равно, пока их транспортируют до госпиталя, времени много пройдет. Одним словом, плохи дела. Ампутация неизбежна. Говорю мудаку-капитану, что их сюда без разведки и прикрытия завел:
  - Жгуты ослабьте, угробите ребят!
  Да, жалко покалеченных пацанов, и все из-за всеобщей неразберихи, несогласованности и нерадивых командиров, мнящих из себя великих полководцев.
  Рядом с "Пиночетом", невозмутимый, краснолицый, с обвисшими пшеничными усами, мнет в пальцах давно потухший "чинарик" сержант Леня Любимцев, бывший афганец-спецназовец. Воевал в отдельном 173-м отряде, из засад долбил душманские караваны. Он экипирован похлеще Тартарена из Тараскона: в "сфере", несмотря на жару, с набитой под завязку разгрузкой, из-за которой по обе стороны торчат рукоятки ножей, на одном боку в кобуре "стечкин", на другом - "эргэдэшки" и "феньки". С пяток, не меньше. В отряде его кличут уважительно "Падре", иногда "Папа", за его справедливость, за доброту, за трезвый мужицкий ум. В нем нет, как в молодых, бравады, суеты. С виду флегматичный, добродушный, в бою же сущий дьявол. Был безработным. До сокращения работал на шахте. Бастовал, пикетировал, выходил "на рельсы". Требовал свое, заработанное, кровное. Теперь здесь: надо кормить семью, растить ребятишек.
  Сбоку от Любимцева - Игорь Калиниченко или просто "Калина". Он из Иркутска. Из "тигров", забайкальских "вованов". Уперевшись в лежащую шину-запаску ногами, словно жокей, он трясется вместе с остальными, усиленно массируя "пятую точку", поблескивая на солнце черными очками. Как и сосед, вооружен до зубов. Хотя, если с таким встретишься на узкой тропе лицом к лицу, разделает под орех так, что мама родная не узнает, и оружия ему для этого не понадобится. Он когда-то, еще до армии, несколько лет занимался у какого-то пожилого китайца, мастера ушу, стилем "ба-гуа цюань". В те времена, как сейчас помню, появилась целая серия фильмов с Брюс Ли и Джеки Чаном, мода на всякие восточные единоборства захлестнула страну; секции и клубы по ушу и карате появлялись как грибы после теплого дождя. Показывал нам как-то на досуге он свои финты с концентрацией силы, с силовым дыханием. По его росту и поджарой фигуре и не скажешь, что этот дохляк способен отоварить и в бараний рог согнуть. Поэтому его в начале никто из моих здоровяков всерьез не принимал, пока дело до драки не дошло. Не помню уж, чего там не поделили. Это еще в Тоцком приключилось. В один миг ученик Фэнчуня накостылял дюжине парней. Они и глазом моргнуть не успели, не то, что чихнуть. Потом пытался некоторых заинтересовавшихся обучить гимнастике "тайцзицюань" и боевым стойкам. Всяким там: "дракон убирает хвост", "белая змея показывает жало", "свирепый тигр вырвался из пещеры"... Смех один, да и только. Помню, они медленно бродили по двору, с отрешенными лицами, плавно водя вокруг руками, сопели через нос, отрабатывая нижнее дыхание, концентрируя внимание в точке "дяньтянь", что ниже пупка на два "цуня". А он все болтал им про энергию "ци", про какие-то там "чакры", которые открываются после долгих упорных тренировок, и что у человека при этом выявляются скрытые сверхспособности организма. Нет, я думаю, эти экзотические штучки, всякие "цигуны", "цюани", "яни", "тяни", "хвосты драконов" и прочая восточная премудрость не для нас, не для белых людей.
  "Калину" зауважали еще больше после случая со снайпером. Потерь в отряде не было. Бог пока миловал! Тьфу! Тьфу! Если не считать нелепого ранения Морозова. Случилось это в начале командировки, пуля угодила сержанту в плечо. Ночью, балда, не выдержал, закурил "на часах", и какая-то сука тут же поймала его в прицел. На следующий день снова выстрел, пуля тренькнула рядом с башкой Науменко, чистившего оружие у окна. Бедняга целую неделю в себя не мог прийти. Стреляли явно из сильно разрушенного здания "пожарки", что в конце улицы, со второго этажа. Отрядил пяток братишек пошустрее, они окольными путями быстро пробрались к оному месту. Тут Калиниченко и показал свои бойцовские способности, нутром вычислил, где может находиться вражина. Остановив жестом ребят, он скользнул вдоль стены по битому кирпичу, через который пробивались островками лопухи да пырей; нырнул в проем и замер под щербатым выступом у закопченной амбразуры окна. Услышав шорох и приглушенные голоса, отстегнул чеку и баскетбольным крюком забросил "феньку" внутрь. Взрыв. Садануло тогда по перепонкам крепко. Неожиданно из боковой щели вместе с облаком пыли вылетел весь в крови перепуганный насмерть парень с квадратными глазами, его "Калина" тут же вырубил молниеносным ударом подъема в голову. Обыскали отключившегося "потроха вонючего". Ничего крамольного не нашли, кроме "синяка" на правом плече. А за стеной обнаружили мертвого снайпера. Потом Игорек здорово переживал, что не взял ту гниду живьем. Двенадцать зарубок было у гада на прикладе винтовки. Двенадцать жизней наших ребят.
  Ближе к кабине расположился стройный розовощекий красавец Меркулов, вечно недовольный всем тип, с бегающими карими глазами. Была у младшего сержанта одна нехорошая черта: тырить все, что плохо лежит. Мародер он был отпетый. Если б не Вишняков, плакали бы "вахи" горючими слезами, оплакивая свое добро. Ему бы служить в средние века, когда полководцы давали своим солдатам три дня на разграбление захваченных городов. Уж тогда бы он постарался на славу, сто очков вперед бы всем дал. Пришлось Александру прилично попотеть с подшефным. Одних только нравоучительных бесед было проведено, наверное, не менее трех. А уж потом Вишняков воспитывал его своим проверенным способом, крепким кулаком. Чтобы в следующий раз неповадно было, навешал пи...дюлей сверх меры, вырабатывая устойчивый условный рефлекс как у собаки академика Павлова.
  Напротив Меркулова клюет носом, то и дело вздрагивая, невыспавшийся после ночного наряда "Боливар", Вася Светлов. Невысокий жилистый парень с уродливым белым шрамом через лоб. Служил в московском погранотряде в Таджикистане, воевал с бандами наркокурьеров и прочей сволочью. Насмотрелся на гражданскую войну, на резню, - выше крыши! На толпы несчастных беженцев. То в Афган прут сплошной галдящей стеной со своими чумазыми ребятишками, то оттуда, голодные, оборванные, пытаются возвернуться. А прозвали его за выносливость и недюжинную силу, потому что двужильный он, как Боливар, что "не вынесет двоих".
  - Считай, по-нашему, мы выпили немного! Не вру, ей-богу! Скажи, Серега! - обернувшись и дружески хлопнув по плечу Полякова, пропел радист Мартыненко.
  - Отстань! - отмахнулся хмурый Сергей, недовольно мотнув головой.
  - Вы не глядите, что Сережа все кивает, - продолжал неугомонный радист. - Он соображает, все понимает! А что молчит - так это от волнения, от осознанья и просветленья...
  Алешка Мартыненко, самый молодой из команды, необстрелянный. Отслужил в Чите во "внутренних", потом вернулся домой в Тольятти, устроился на ВАЗ. Все складывалось прекрасно, хорошая работа, приличный заработок, учиться поступил в институт на заочное отделение. На следующий год летом поехал с компанией друзей-туристов на Грушинский фестиваль, песни послушать, людей посмотреть, себя показать. Там все и случилось. Познакомился с красивой веселой девушкой, вместе на "горе" фонариками светили, если прозвучавшая песня нравилась. Влюбился без памяти. Женился. Теперь локти кусает. Любимая оказалась распоследней шлюхой, каких свет не видывал. Ее, говорит, в Самаре каждая шавка знала. Одним словом, гулянками, пьянками и прочими фортелями довела парня до "края". Опозоренный, оскорбленный в лучших чувствах, парень готов был на себя руки наложить. Мать и друзья советовали сменить обстановку, уехать куда-нибудь на время, пока не уляжется нервный срыв и не зарубцуется душевная рана. А тут набор контрактников в Чечню...
  
  Зажмурившись от лучей солнца, мелькавших в просветах между деревьями, словно вспышки стробоскопа, Вишняков опустил голову и уставился в пол. Он никогда не садился в кабину, где висело облако пыли, хоть топор вешай, а предпочитал трястись со всеми в кузове, обдуваемый ветерком. Да и в железной коробке чувствовал себя неуютно как в мышеловке. Поэтому всегда уступал свое место рядом с Витькой Мухомором кому-нибудь из подчиненных.
  Витек - тертый калач. Афган прошел: "наливники" гонял до Герата. Дважды горел, левая сторона лица сильно обезображена. На перевале Саланг, зимой, в туннеле, забитом военной техникой, чуть богу душу не отдал. Еще б немного - задохнулся. Неряха страшный, вечно чумазый как трубочист, но машину держит в идеальном состоянии. Лихачит, конечно, этого не отнимешь, характер такой, неукротимый, как у мустанга. Какой русский не любит быстрой езды?
  Частенько приходится "контачить" с аборигенами. Как-то в разговоре один из местных "чехов" обозвал Вишнякова жестоким ястребом. Да, они ястребы. Безжалостные ястребы. И будут ими, пока всякая мразь убивает, калечит русское население. Глумится над немощными стариками, насилует беззащитных женщин, детей лишает детства, превращая в бездомных сирот. Они ястребы для всякой сволочи, которая за все ответит: за кровь, за слезы, за рабство. Пощады от них пусть не ждет. Они - ястребы.
  Впереди, с бойцами на броне, пылили "бэтээры", лихо, словно болиды "Формулы-1" на гоночной трассе,объезжая колдобины и ямы. "Урал" трясло и подбрасывало на, испещренном рытвинами асфальте. У бойцов белесые соляные разводы под мышками. От едкого пота пощипывает глаза. Вишняков лизнул языком блестящую на солнце тыльную сторону ладони. Привкус соли.
  - Эх, искупнуться бы, мужики!
  Пуля, пробив пластину бронежилета и зацепив позвоночник, прожгла правое легкое и засела в ребрах. Александра от удара развернуло, и он, потеряв сознание как мешок, шмякнулся на дно кузова рядом с запасным скатом, в который они упирались пыльными берцами.
  Он не слышал ни взрыва фугаса перед автомобилем, ни бешеной автоматной трескотни, ни криков, ни стонов своих товарищей. Сверху всей тяжестью на него навалился, дергающийся в конвульсиях Поляков, с широко открытым в агонии синим ртом...
  
  Вишняков, закованный наглухо в гипсовый корсет, смотрел в белый потолок, на котором ему были знакомы все шероховатости и трещинки. Мишка Боженков вслух читал газету. Чтение часто прерывалось горячими спорами и колкими репликами, которые отпускали лежащие на кроватях больные. Внезапно Мишка на полуслове замолчал. Наступила гробовая тишина, несвойственная их шумной палате. Александр, лежащий у окна, в недоумении повернул голову. Взоры всех были устремлены в сторону открытой двери. Там, рядом с заведущим отделением, Ароном Ивановичем, стояла женщина в белом халате, без чепчика, с короткой стрижкой. В левой руке у нее был большой полосатый пакет, в правой - скомканный носовой платок. После ранения зрение у Александра значительно ухудшилось. Что-то знакомое почудилось ему в этом расплывчатом женском силуэте. Он во все глаза вглядывался, боясь из-за невесть откуда появившегося тумана, потерять родные милые черты. Теплая нежная волна накатила на него.
  - Гаврошик, - прошептал он сквозь слезы ...
  
  
  
  
  
  
  
  Подрывники
  
  Ну, что ты, осень, плачешь у заставы?
  Оплачь тогда и наших, и чужих...
  Ни мы, похоже, ни они не правы...
  Ну, так и что же - нам не целить в них?
  Но здесь война. И значит - не до плача.
  Слезою затуманивши прицел,
  схлопочешь тотчас парочку горячих...
  Кто первым бьет, тот, стало быть, и цел.
  Вот так, сестра... Дождем да листопадом
  смущать солдата - это смертный грех.
  А вот убьют - тогда с тобою рядом
  я стану, осень, и оплачу всех...
  
  "Не до плача..." Ю. Беридзе
  
  
  Впереди медленно двигались, внимательно всматриваясь в поверхность дороги и торчащие по обочинам кусты, Мирошкин с овчаркой Гоби и саперы, воо-руженные миноискателями и щупами. А за ними, чуть поодаль, - взвод старшего лейтенанта Тимохина. Осень была в самом разгаре: посадки, окаймлявшие доро-гу, уже начали сбрасывать с себя позолоченную листву. Сдуваемые легким про-хладным ветерком умершие листья, переливаясь на солнце яркими красками, лег-кой порошей плавно кружились и падали на головы и на плечи солдат, на покры-тый колдобинами и рваными заплатами старый асфальт. Чистый утренний воздух пьянил божественными запахами осени. Дышалось легко, непринужденно, полной грудью. Тишину нарушали только завораживающий шелест листвы да посвисты-вание какой-то перелетающей с места на место одинокой пичуги за кюветом, за-полненным мутной водой. Солнечные лучи по-женски ласкали молодые задумчи-вые лица, играли на них веселыми юркими бликами и слепящими глаза зайчиками отражались на холодных стволах "калашей". Хотелось жить, мечтать, любить и не думать о войне...
  
  Обернувшись, рядовой Пашутин заметил, как кто-то юркнул в заросли в метрах двухстах у них за спиной. Он тут же доложил об увиденном командиру.
  - Продолжаем движение! Стефаныч, разберись! - распорядился обеспо-коенный Тимохин, обращаясь к старшему прапорщику Сидоренко. - Что-то мне это совсем не нравится.
  - Самурский, Пашутин, Танцор, Кныш! Выяснить, кто там маячит у нас на хвосте? - тут же отреагировал опытный служака.
  Разведчики с автоматами на изготовку, перемахнув через канаву с водой, растворились в густых зарослях. Оказавшись на той стороне посадок, быстро на-правились вдоль них назад; старались двигаться быстро и бесшумно, вниматель-но глядя под ноги и осматриваясь по сторонам. Вдруг, идущий впереди, сержант Кныш резко присел, подняв руку. Все замерли. Но было уже поздно. Их заметили. Со стороны дороги раздались выстрелы. Кныш и Самурский открыли ответный огонь. Неожиданно, почти рядом, за поворотом, ударил мощный взрыв. Земля вздрогнула, качнулась... У Ромки Самурского крепко заложило уши, так бывает, когда ныряешь на большую глубину.
  - Огонь! - выкрикнул Кныш, стреляя и отчаянно продираясь напрямик че-рез кусты. Они выскочили на дорогу, над которой все еще стоял огромный столб дыма и пыли. Добежали до поворота. Перед их глазами предстала дымящаяся зияющая воронка, около которой покрытые песком и кровью валялись в изодран-ном в клочья тряпье изуродованные останки убитого и покрытый пылью АКС без "магазина". Из образовавшейся воронки несло гарью и кислым запахом тротила. Танцор, Эдик и Ромка, опасливо оглядываясь по сторонам, присели на корточки, стараясь не смотреть на то, что недавно было человеком. Кныш обошел место взрыва, у края дороги задержался, тщательно всматриваясь в следы. В селе, до которого было около полутора километров, во всю ревели "бээмпешки" их ба-тальона.
  - Парни! Гляди, кровь! Он был не один! - крикнул Володька Кныш, показы-вая пальцем на примятую пыльную траву у обочины. На сухих травинках и серых обломанных кустах темнела большими смазанными каплями свежая кровь. Кро-вавая дорожка за кюветом пересекала тропинку, вытоптанную овцами, и исчезала в густом колючем кустарнике.
  - Предельное внимание! Могли запросто обочину дороги заминировать и придорожную канаву!
  - На хрена канаву-то?
  - После подрыва все уцелевшие рванут искать укрытие. А где укрыться? Как не в канаве. А там их ждет - сюрприз!
  - Ловко придумано! - присвистнул Чернышов.
  - Это придумано, еще в Отечественную, партизанами.
  - Фугас ставили, сволочи! - прокомментировал Пашутин, щурясь от лучей яркого солнца. - Специально ждали, когда мы с саперами пройдем, чтобы колон-ну идущую следом рвануть!
  - Да, видимо, мы их спугнули! Вот они впопыхах, что-то не так сделали на свою жопу!
  - Туда им и дорога, уродам! - отозвался взмокший Ромка и сплюнул, с тревогой оглядываясь на придорожные кусты.
  - Пиротехникам хреновым!
  - Плохо у своих арабов-инструкторов учились! Двоешники, бля!
  - Закрыть хлебальники! - резко оборвал подчиненых Кныш, обернувшись. - Я пойду впереди! Ты, Ромка, за мной, но держи дистанцию! Метров семь, де-сять! А вы, мужики, прикрываете Самурая! И не высовываться! Не болтать! Гля-деть в оба!
  "Вэвэшники" по кровавым следам продрались через кустарник, миновали пологий овражек, откосы которого были покрыты многочисленными овечьими и козьими тропками-ниточками, вышли к небольшой рощице с порыжевшей редкой листвой, которую огибал журчащий обмелевший ручей. На другом берегу, на взгорке среди высокой засохшей лебеды виднелись ободранные стены давно брошенной мазанки, без крыши, без дверей. В сторонке пара серых покосившихся от времени столбов, видно все, что осталось от прежних ворот.
  Солдаты залегли. Кныш поманил Самурского. Ромка, стараясь не шуметь, подполз к контрактнику.
  - Роман, бери Танцора, скрытно переправьтесь через ручей и займите по-зицию с той стороны. Но ничего не предпринимайте. А мы с Пашутиным отсюда прощупаем эту "хижину дяди Тома".
  Ромка и Чернышов проползли метров пятьдесят вниз по течению, где без труда по торчащим из воды булыжникам перекочевали на противоположный бе-рег. Устроились под бугром, за высохшими кустами малины, торчащими с другой стороны от дряхлой развалюхи.
  - Чего ждем? - прошептал на ухо товарищу покрасневший от возбуждения Свят Чернышов.
  - Тише, ты, - Ромка вытер рукавом вспотевшее лицо. - Дай дух перевес-ти.
  - Может, там и нет никого. Уж давно падла смотался, пока мы ползали.
  - Слышь, заткнись, а! Не капай на мозги.
  Вдруг ударил выстрел из пистолета, за ним другой. В ответ короткими оче-редями затакали автоматы Кныша и Пашутина, выбивая саманную труху из стен хибары. Солдаты занервничали.
  Вновь наступила томительная тишина. Только над головой легкий ветерок шелестел сухой редкой листвой, изредка посылая сверху им желтые кружащиеся "визитки" предстоящей зимы.
  Снова пару раз стрельнули из мазанки.
  - Лежи здесь. Я попробую подобраться ближе, - сказал, не выдержав, Танцор, его блестящие от возбуждения глаза стали похожи на две большие чер-ные пуговицы на старом дедушкином пальто.
  - Тебе, что Кныш велел? Сидеть и не рыпаться! - сурово цыкнул на напар-ника разозлившийся Ромка.
  - Ладно, уговорил. Только я все равно "эфку" зашвырну "ваху". Для про-филактики. Чтобы не скучал, падла!
  Чернышов извлек из кармана потрепанной разгрузки "лимонку".
  - А добросишь, лежа-то? Не вздумай вскочить! Плюху-то в один миг схло-почешь!
  - Не бзди, Самура. Башку только пригни пониже. Сейчас мы ему устроим "танец живота".
  Танцор просунул палец в кольцо, но выдернуть "чеку" не успел: из разва-лин выскочил взъерошенный "чех" в темно-синей спортивной куртке с закатан-ными рукавами, вооруженный пистолетом, и побежал с бугра вниз, прямо на них. Приподнявшись с перепугу ему навстречу и стиснув зубы, Ромка отчаянно задер-гал затвор, выплюнув вправо пару патронов, нажал на спуск. Растерявшийся "чех", увидев перед собой бойцов, метнулся было в сторону, но длинная очередь из автомата безжалостно отшвырнула его назад. Взмокшие от волнения, солда-ты, выжидая, продолжали лежать в укрытии, держа на мушке лачугу и упавшего "духа". В нескольких метрах от них на спине лежал сраженный боевик, из которо-го со стоном медленно уходила жизнь. Был хорошо виден его небритый квадрат-ный подбородок и судорожно дрожащий выпирающий под ним кадык. Дернувшись, "чех" затих. Душа отлетела.
  Вдруг из-за облупившейся стены хаты высунулась, блеснув на солнце, бри-тая голова сержанта Кныша, и он коротко свистнул им, подзывая. Ромка и Танцор с облегчением покинули свою засаду, с опаской подошли к мертвому. Это был молодой рослый парень, лет двадцати трех, с сильными жилистыми как у борца руками, почему-то по локоть испачканными в запекшейся крови. Он лежал на спи-не, в упор прошитый Ромкиной очередью, с открытыми темно-карими глазами, удивленно уставившимися на подошедших солдат. Самурский наклонился, вы-дернул из все еще сжимавшей руки чеченца "макаров", извлек обойму. Патронов в ней не было. Спрятал "ствол" себе в карман. У брошенного жилища, заросшего со всех сторон лебедой и крапивой, на всякий случай осмотрелись по сторонам. Чем черт не шутит. Через амбразуру, которая когда-то была входом проникли внутрь разрушенной хибары. В углу у потрескавшейся стены на земляном полу, давно заросшим сорной травой на изодранной в клочья куртке лежал окровавлен-ный пацан лет четырнадцати, здорово посеченный осколками. Правая рука выше локтя была туго перетянута поясным ремнем. Кисти не было. Вместо нее торчал раздробленный масол с обрывками кожи, нервов и артерий. Мальчишка был серьезно ранен, из полуоткрытых неподвижных глаз по опаленному лицу, по пе-ремазанным исцарапанным щекам, оставляя грязные дорожки, медленно ползли слезы. Он лежал молча, только иногда издавал тихое нечленораздельное мыча-ние и повизгивал как маленький слепой щенок, потерявший сиську матери. Из-под плотно прижатой к животу ладони сквозь набухший рваный свитер и тонкие паль-цы сочилась грязная кровь вперемежку с экскрементами.
  - Что, поиграл в войнушку, сопляк? - сказал сурово Кныш, обращаясь к раненому находящемуся в шоке подростку и внимательно окидывая хмурым взглядом из-под выгоревших бровей захваченные с боем "апартаменты".
   - Ага, у них тут видать штаб-квартира была! Гляди, вон еще пара фугаси-ков припасена и электропроводов целая бухта! Ребятишки, похоже, во всю здесь развлекаются!
  - "Зелененькие" заколачивают, прямо не отходя от дороги! - откликнулся Свят Чернышов, извлекая из кармана пачку "примы", и протягивая Эдику.
  - Работенка, не бей, лежачего! - поддакнул Пашутин, закуривая.
  Контрактник, кряхтя, присел на корточки и заглянул в лежащий рядом с фу-гасами мешок из-под сахара.
  - Парни, кому для баньки мыла дать? - обратился Володька Кныш к сол-датам с кривой усмешкой, извлекая из мешка на божий свет четырехсотграммо-вую тротиловую шашку. - На всех хватит! Здесь их не меньше двадцати штук!
  - Кныш, что с этим делать-то будем? - спросил Эдик, брезгливо сплевы-вая и кивая на раненого подростка, от которого распространялся неприятный за-пах.
  - Я бы шлепнул гаденыша, чтобы не мучился! Сами смотрите! - подвел черту угрюмый сержант. - Пойду второго посмотрю, что за птица! Как никак, не-сколько раз стрелял в меня! Хорошо гад стрелял! Пульки впритирку прошли!
  - С "макарова" палил, сука! - пробурчал вслед ему Танцор, склонившись и прикуривая от сигареты Пашутина.
  - Укол надо бы сделать, - сказал бледный Ромка, обернувшись к товари-щам.
  - На хера, все равно кровью изойдет! - почувствовав сильную тошноту, Пашутин сморщился, отвернулся и сплюнул. - Лучше для своих ребят приберечь! Чем на всякую шушеру тратиться!
  - Что, так и бросим? Святка?
  - Что Святка? Что Святка? Ты чего ко мне пристал? - вспылил вдруг Чер-нышов. - Хочешь? Тащи на себе! Смотри грыжу не заработай!
  - Только как бы потом тебе, Самурай, наши ребята п...дюлей не навтыка-ли! - добавил Пашутин. - Как им в глаза будешь смотреть? Тоже мне, гуманист выискался!
  - Помрет, ведь, мальчишка!
  - Послушай, ты, мать Тереза! Вот, этот чернявый пацан, полчаса назад дорогу минировал со своими подельниками, по которой ты и твои же ребята должны были ехать! Елага, Виталька Приданцев, Привал, Крестовский, Квазимо-до! Что теперь скажешь? А не ты ли, на прошлой неделе вместе со Стефанычем "двухсотых", саперов подорвавшихся на радиоуправляемом фугасе, в вертушку загружал?
  Ромке сразу же вспомнился тот пасмурный октябрьский день, тогда на "проческе" они с Приваловым обнаружили убитого заминированного солдата...
  
  
  На убитого младшего сержанта за разрушенной фермой первыми наткну-лись рядовые Самурский и Привалов, когда осматривали развалины. Он лежал, на битом кирпиче плотно прижавшись щекой к красному крошеву, словно вслу-шивался, что же там такое делается глубоко под землей. Левая сторона лица и, торчащая из-под воротника бушлата, шея были в запекшейся крови: у солдата боевики отрезали ухо. На нем поверх бушлата был выцвевший "броник" с номе-ром "43", выведенным когда-то белой краской; рядом сиротливо валялась каска, будто шапка нищего для подаяния, оружие и разгрузка отсутствовали. "Вэвэшни-ки", настороженно оглядываясь по сторонам, сначала прошли вперед, потом, убе-дившись, что опасности нет, вернулись к мертвому.
  - Давно лежит. Дней пять не меньше. Чуешь душок. Видишь, пухнуть на-чал, - констатировал Ромка, доставая из кармана сигареты и закуривая.
  - Может перевернем?
  - Зачем?
  - Посмотрим, что за пацан!
  - Привал, чего тебе вечно неймется? Тебе что, делать нечего? Так не ви-дать? Не насмотрелся еще на мертвяков? Мне же эти смотрины вот уже где! - Ромка провел себе ладонью по горлу. - По ночам задрючили. Дальше уж некуда. В психушку пора!
  - Может, кто из наших?
  - Не, не похоже. Если бы был из наших, мы бы знали. Скорее "махра", но уж точно не "контрабас".
  Из-за ближнего к ним коровника с обвалившейся наполовину кровлей пока-зались Головко, Чернышов, Секирин и Виталька Приданцев с кобелем Караем.
  - Кого нашли, мужики?
  - Пехоту!
  - С чего ты взял, что это "махор"?
  - Куда его куснуло? Что-то не врублюсь! - полюбопытствовал рядовой Се-кирин, присев на корточки и рассматривая убитого.
  Вдруг кобель, ткнувшись носом в убитого, занервничал, засуетился, не на-ходя места, заскулил и сел, преданно уставившись на проводника.
  - Парни! Мина! Все назад! - испуганно завопил Виталь, отчаянно дергая за поводок Карая, тот же упорно не хотел трогаться с места. Все уже давно привык-ли, что кобель не миннорозыскная собака, и сейчас были поражены его неадек-ватным поведением. Карай же, наоборот, почуяв запах тротила, вспомнил всю былую науку, которой его пичкали в части при обучении. Солдаты в страхе сыпа-нули в разные стороны от трупа.
  - Секира и Танцор! Ну-ка, дуйте за саперами! - живо распорядился кон-трактник Головко.
  
  Через минут двадцать пять, на уляпанной "по уши" рыжей грязью "бэхе" со старшим прапорщиком Стефанычем и Секириным на броне прикатили саперы. Двое молодых ребят. Недовольного коренастого сержанта со злыми как у кинош-ного злодея глазами сопровождал рядовой, наверное, стажер. Приказав всем убраться подобру-поздорову, подальше в укрытие, они, напялив на себя "брони-ки" и "сферы", подошли к убитому. Посовещавшись, обвязали солдата за ноги и подцепили "кошкой", которой вырывают мины из земли. Размотав шнур, залегли за кучей битого кирпича, оставшегося от былой стены дома. Тянуть лежа было не-удобно, да и вес младшего сержанта был довольно приличным. С трудом прота-щив его метра три-четыре, поднялись, неспеша направились к нему.
  - Странно, - пробурчал озадаченный сержант, осматривая грунт. - Ниче-го! По нулям! Лень, дай-ка щуп! За мной не иди, я сам!
  Миновав убитого, он подошел к тому месту, где тот только что лежал и при-нялся щупом тщательно исследовать землю. Флегматичный напарник с миноиска-телем присел на корточки чуть поодаль, в метрах восьми. Ромка с товарищами с интересом наблюдали за действиями саперов из надежного укрытия.
  Сержант вдруг на что-то наткнулся, отложив в сторону щуп, стал осторожно пальцами разгребать землю и вскоре он извлек на божий свет ПМН в пластмассо-вом корпусе. Передал смертоносную находку товарищу и продолжил опасную ра-боту.
  - "Кенвуд"! - успел только крикнуть он, и земля вздыбилась... Мощный взрыв разметал саперов в стороны, разлетевшимися осколками поранив уцелев-шие стены разрушенного дома, подняв огромное облако удушливой пыли...
  
  
  Ромкины воспоминания прервал появившийся задумчивый Володька Кныш с пыльными берцами в руке, снятыми с убитого боевика, которые швырнул к но-гам Пашутина.
  - Держи, Академик!
  - Ты чего, Кныш? Совсем взбрендил? Чтобы я после мертвеца... Да, ни за что!
  - Тебе, что? В лобешник дать? Вундеркинд хренов! Голубая кровь, бля! - вдруг взорвался, выйдя из себя и багровея, контрактник, отвешивая увесистую оплеуху Эдику. - Скидай свою дрань! Кому сказал? Повторять не буду!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Жопа
  
  
  Когда пылавшая броня
  остынет, скорчившись калекой,
  живые вытащат меня
  пригоршней пепла из отсека.
  Да, мне бы выжить... Хоть назло
  бородачу с гранатометом...
  Но в этот раз не повезло.
  Война... Случается, чего там...
  
  "Когда пылавшая броня..." Ю. Беридзе
  
  Ноябрь. Последние дни командировки. Военная колонна змейкой медленно ползла по вьющейся дороге. Необходимо было успеть до темноты добраться до Хасавюрта. В воздухе искрилась дождевой пылью и играла радугой легкая измо-рось. Встречный сырой ветер продирал до костей. Миновали несколько блокпо-стов, оборудованных как маленькие игрушечные крепости. Окопы, дзоты, мешки с песком, бетонные блоки, зарывшиеся по макушку БТРы. Вырубленные подчистую деревья и кустарники вокруг, чтобы не могли укрыться в "зеленке" снайперы или группы боевиков. Все подходы каждую ночь тщательно минируются, ставятся рас-тяжки и сигнальные мины. Утром саперы их снимают, чтобы своих не отправить к праотцам. А там, где поработал "Град", лишь обгорелые обрубки стволов и вы-жженная перепаханная вдоль и поперек земля. На обочинах дороги кое-где попа-дались остовы искореженной сожженной бронетехники, некоторые нашли здесь последний приют еще с прошлой чеченской кампании.
  
  Неожиданно, с пригорка шквал огня из гранатометов и пулеметов полоснул по колонне, головной БТР вспыхнул как факел. Из замаскированных укрытий при-стрелянные пулеметы кинжальным огнем сеяли панику и смерть. Колонна разва-лилась прямо на глазах. Грохот гранат, отчаянные крики, нечеловеческие вопли раненых, автоматная бешеная трескотня, взрывы боекомплектов, все слилось в сплошной кромешный ад...
  
  
  Это была "полная жопа". Когда они, поднятые по тревоге, подлетели на БМП к своим на выручку, от колонны, которая направлялась в Хасавюрт, почти ничего не осталось. Едкая черная гарь клубами стелилась над зигзагообразным узким участком дороги, попавшая в мышеловку "ваххабитов" боевая техника го-рела. Отовсюду слышались крики, матерщина, стоны раненых, завывание и по-трескивание горящей вонючей резины...
  Пораженные увиденным кошмаром, Ромка и его товарищи посыпались с "брони". Прямо перед ними с пробитыми скатами замер и уткнулся носом в кювет "Урал" Рафика Хайдарова, замыкавший колонну. В кузове с изорванным в клочья выгоревшим на солнце брезентовым тентом у искореженной спаренной "зушки", защищенной от осколков крышками от люков БМП, лежали сильно опаленные те-ла двух убитых бойцов. Ближнего, уткнувшегося вниз лицом в еще тлеющий поло-сатый замызганный матрас, Ромка сразу признал по знакомому крестообразному белеющему шраму на стриженном затылке, это был дембель Сашка Крашенин-ников. Наводчик, долговязый пацан из Зеленодольска, известный в части под кличкой "Меченый". "Заряжающего", который с оторванной по колено правой но-гой лежал навзничь на мешках с песком с боку от него, было не узнать, настолько его тело изуродовало взрывом . Он был почти нагишом: ударной волной с него сорвало одежду. Больше в кузове никого не было. Борта автомобиля, обшитые изнутри стальными листами развалило, из продырявленных осколками и пулями мешков тонкими струйками продолжал высыпаться песок. На "бээмпэшных" лю-ках, когда-то красочно разрисованных ефрейтором Федькой Зацарининым, боль-шим спецом по художественной части, появились потеки крови и отметины от ос-колков.
  В кабине на баранку завалился всем телом с наполовину снесенной череп-ной коробкой - Рафик. На дверце автомобиля, с наружи одиноко болтался его но-венький "броник" с свежевытравленной хлоркой надписью "Казань-97". Очередь из крупнокалиберного пристрелянного пулемета прошлась как раз по лобовому стеклу машины и поставила точку на короткой жизни балагура и весельчака с волжских берегов. С другой стороны под распахнутой дверцей у подножки в кро-вавой луже лежал, покрытый черной жирной копотью, капитан Терентьев, с неес-тественно вывернутой сильно обгоревшей кистью правой руки. Ромка с болью от-вернулся, чувствуя, как к горлу подступает комок и наворачиваются непослушные слезы. Жалко... Отличный был мужик: Терентий, всегда за их брата, солдата, го-рой.
  Дальше, в метрах двадцати, где, пересекая дорогу, узкой дорожкой пылала вытекшая из пробитых баков солярка, виднелся наглухо зажатый между "бэтэ-эром и сгорешей бээмпешкой "Газ-66", чадящие протекторы которого обнажи-лись, стала видна обгорелая узорчатая паутина корда. В изрешеченной как сито кабине обнаружили раненого в грудь и голову, стонущего старшего прапорщика Яблонского. Стоило большого труда извлечь его из кабины.
  Майор Геращенко отдал приказ всех раненых и "двухсотых" стаскивать к началу поворота, откуда их могли эвакуировать.
  Три подошедшие следом за ними "бэхи" под командованием пришедшего в ярость капитана Дудакова, заревели, развернулись и понеслись в сторону села, откуда доносилась яростная стрельба, там уральский СОБР, появившийся чуть раньше из Ножай-Юрта, разбирался с отступившими в ту сторону нападавшими. Один из барражирующих над чеченским селом вертолетов вернулся к разгром-ленной колонне, стал снижаться на свободное полотно дороги, чтобы принять на борт раненных и "груз двести".
  "Вэвэшники" наконец добрались до начала колонны. За подорванным из РПГ- 7 головным БТРэром в придорожной канаве нашли громко стонущего ране-ного осколками в живот сержанта Широкова и еще трех перепуганных покалечен-ных ребят. У одного было осколочное ранение в ягодицу и в руку, у остальных легкие пулевые ранения и множественные ожоги. Все они находились в глубоком стрессовом состоянии. Контуженный младший сержант с сильно поцарапанным носом и безумными глазами, Алешка Кожевников, увидев Самурского с товари-щами, все время безудержу бубнил как сумасшедший: "Наши! Наши! Наши!". Из ушей и носа у него, не переставая, текла кровь, голова подергивалась, словно у марионетки. При этом он бессмысленным взглядом смотрел на ребят и глупо улыбался. Ромка, Чернышов, Пашутин и санинструктор Терещенко сразу же стали их перевязывать и делать противошоковые уколы, потому что те находились в та-ком плачевном состоянии, что сами за все время почти ничего не сделали, чтобы оказать себе и друг другу первую медицинскую помощь. Пока остальные занима-лись ранеными пацанами, Ромка и Костя Терещенко тщетно пытались облегчить страдания сержанту Широкову, который, урывками приходя в сознание, дико кри-чал, плакал, испытывая страшную боль, вновь терял сознание...
  Был серый промозглый день, из-за сырого тумана, нависшего над дорогой, и мелкой измороси кругом все было холодным и влажным. Раненых и убитых тас-кали на полотнищах прожженного дырявого брезента, ноги разъезжались по сы-рой глине, под сапогами уныло чавкала липкая грязь. Потом они бродили и соби-рали фрагменты тел: руки, ноги, пальцы... На дороге под бээмпешной "звездоч-кой" нашли разбитый ящик из-под ЗИПа с рассыпанными инструментами и чью-то сплющенную обгоревшую голову. Ромку и остальных сильно мутило от увиденно-го. Закончив погрузку двухсотых и раненых в грузовой отсек вертолета, они отбе-жали подальше от ревущей винтокрылой машины, оглушительный вой винтов рвал перепонки. Укрылись от поднятого лопастями ветра за "Уралом", подняв от-сыревшие воротники, жадно закурили. В стороне, не переставая, надрывно каш-лял словно чахоточный, наглотавшийся удушливого ядовитого дыма, пулеметчик Пашка Никонов.
  "Да, это полная жопа, - подумал про себя Ромка, окидывая покрасневши-ми слезящимися от едкой гари глазами место трагедии. - Не приведи господь, в такую переделку когда-нибудь вляпаться, как нашим дембелям довелось. Вот и дембельнулись! Пацаны погибли, а ради чего, спрашивается?"
  Пока они курили, поминутно сплевывая горькую грязную слюну, любопыт-ный как старая бабка санинструктор Костя Терещенко везде совал свой нос. То полез зачем-то через люк оператора-наводчика в подбитую "бэху", понесла его туда нелегкая. Потом весь перемазанный в саже, и не лень ему было, вскараб-кался вместе с Чаховым и баламутом Приваловым на крутой откос, откуда боеви-ки вели ураганный огонь по заблокированной колонне. Там они обнаружили обу-строенные ячейки для стрельбы, горы стрелянных гильз, лужу крови, несколько использованных "мух", чуть дальше брошенный кем-то из раненных "чехов" РПК, пустые магазины к нему, окровавленную зеленую повязку с арабской вязью...
  
  "Костян как-то им, еще будучи в части перед отправкой сюда, рассказывал, что после школы поступал в МГУ на факультет психологии, да срезался на первом же экзамене по математике. Говорит, с самого начала ему не везло. Приехал на экзамены, а экзаменационный билет, как назло, забыл дома. Что делать? Време-ни в обрез. Поймал такси и домой за документом. Успел, буквально за минуту до начала примчался. Раздали задания, сижу, говорит, в носу ковыряю, почесываю за ухом, абсолютно спокоен, ни капельки не волнуюсь, ничего меня не трясет, мыслишек в башке никаких. Все ему до фени, на все наплевать. Потому, что ут-ром по чьему-то дурацкому совету стакан валерьянки хлопнул, чтобы не волно-ваться. Ну, и в результате - пару словил. А ведь усиленно готовился, на заочных подготовительных курсах успешно учился, литературы специальной гору перело-патил. На собеседовании перед вступительными экзаменами членам комиссии приглянулся, потому что в свое время книжками психотерапевта Владимира Леви увлекался и сыпал цитатами оттуда как из рога изобилия. Председатель прием-ной комиссии ему на прощание так и сказал, если он получит "тройку" на первом экзамене, чтобы документы не вздумал в растрепанных чувствах забирать, а про-должал сдавать дальше. Костя вновь собирается после армии поступать в уни-верситет на ту же специальность, чтобы в недалеком будущем изучать и помогать прошедшим дорогами войны больным солдатам. Уколы набалатыкался делать, колет как заправский доктор "дядя Ваня". Добрый, отзывчивый. Чтобы не случи-лось, подойдет утешит, по-родному поговорит. Одним словом, молодец, пацан!"
   Ромкины думы прервали, появившиеся из-за разбитого кузова перемазан-ный как черт Терещенко и насупленный Славка Чахов, который тащил за собой обгоревший окровавленный бушлат.
  - Чей?
  - Не знаю!
  - Нашли, вон там, за кюветом! - Костик махнул в сторону канавы, запол-ненной мутной водой.
  - Метка есть?
  - Сейчас посмотрим!
  - Бляди черножопые! - бледный Эдик Пашутин в сердцах зло сплюнул и, прихрамывая, поковылял к группе солдат, которые с майором Геращенко и стар-шим лейтенантом Тимохиным тщетно пытались открыть одну из кормовых дверей подбитой "бэшки". Амбал, Витька Долгоруков, как заведенный упорно долбил ло-мом, пытаясь, поддеть край заклинившего люка. Наконец это им удалось. Распах-нув дверь, бойцы отпрянули в сторону от страшного запаха и жуткой картины, что предстала перед ними...
  
  - Нет, метки нема! - сказал разочарованный Костя, повертев в руках буш-лат, и принялся выворачивать карманы. В одном была сырая рыжая табачная ка-шица, сплющенный спичный коробок и грязный как портянка скомканный клетча-тый платок; в другом ничего, кроме большущей дырки с кулак. А вот во внутрен-нем что-то было. Покопавшись, медбрат извлек отполированный до зеркального блеска патрон от "калаша" и мятую затертую фотокарточку симпатичной девушки с короткой стрижкой и смеющимися глазами.
  - Это девчонка Сереги Ефимова, я, кажется, видел эту фотку у него.
  - Какого Ефимова? Ну ты, Костян, даешь! Башкой, что ли о броню шанда-рахнулся?
  - Ефимов же только что с нами был!
  - С Дудаковым и Стефанычем на "бэхе"!
  - Да, верно! Серега с нами был! Что-то, братцы, и взаправду мозги у меня заклинило!
  - Лечиться надо, Склифосовский!
  - Погоди, погоди, я ведь тоже видел эту деваху! - откликнулся "Крест", снайпер Валерка Крестовский, навалившись сзади на спину Чахову.
  - Стоп, мужики! - Ромка Самурский хлопнул себя рукавицами по бедру. - Вспомнил! Эта же фотка "дяди Федора"!
  "Дядей Федором" в роте за глаза называли Фарида Хабибуллина, здоро-венного парня, спортсмена из Татарии, перворазрядника по вольной борьбе. Ни кто из "дедушек" его не трогал, все боялись с ним связываться, поглядывая на его твердые бицепсы и накаченную бычью шею. Не смотря на его вечно хмурую физиономию, он был спокойным, безобидным, в меру флегматичным пацаном.
  - Точно! - оживился Свят Чернышов. - Фаридка Хабибуллин мне ее еще полгода назад показывал, когда мы с ним наряд по кухне тянули. То-то я чувст-вую, что где-то видел ее!
  - Дай сюда! - Ромка, сунув потрепанные перепачканные руковицы под мышку, бережно взял фотокарточку из рук Терещенко.
  - Смеется, - грустно сказал он, кивнув на снимок, который держал перед собой, разглаживая трещинки на портрете большим огрубевшим пальцем.
  
  
  
  
  
  
  
  
  Черная коза
  
  И вновь приказ. В Чечню идти сражаться.
  В России нашей Родину спасать свою.
  Мне дали роту симпатичных новобранцев,
  Все как один погибли там в ночном бою!
  Простите матери! Простите, ради Бога!
  Я распознать их всех не смог, кто полегли,
  Им в первый бой не то, чтобы патронов,
  Даже жетонов им не выдали своих!
  И в первый бой не выдали патронов,
  Даже жетонов не было у них.
  
   Из песни "Русь патриотов" А. Зубкова
  
  Шилов примчался сразу же, как только узнал о страшной трагедии, разы-гравшейся под Герзель-Аулом.
  - Миша, Лене не говори...- с трудом шептали потрескавшиеся бледные губы капитана Теретьева.
  - Коля, все будет хорошо, - успокаивал Шилов друга, держа его черные от гари пальцы в своих сильных ладонях и вглядываясь в серые неподвижные глаза с опаленными ресницами.
  Николая увезли в операционную. Капитан, расстегнув отсыревший бушлат, подошел к окну в конце коридора, где около урны курила группа раненых. Прику-рил. Угостил сигаретами. До погруженного в горькие думы Шилова изредка доле-тали обрывки разговора.
  - Под станицей Степной во время разведки боевики накрыли его группу минометным огнем...
  - Ну, думаю, кранты! Не знаю, каким чудом, тогда вырвались из той пере-дряги...
  - Надо было каким-то образом вернуть тела погибших. Обратились к мест-ным старейшинам. На переговоры выезжал сам "батя", полковник Лавров. Со-шлись на том, что погибших ребят обменяют на четырех убитых чеченцев...
  - Из носа и ушей течет кровь, бля! Башка трещит как грецкий орех! Вот-вот гляди треснет! Ничего не соображаю... Перед глазами сплошная пелена...
  - Во время зачистки в подвале одного из домов наткнулись на солдатские останки. Вонища страшная, тела разложившиеся. Человек восемь. Жетонов, до-кументов нет. Судя по всему, контрактники...
  - Да, ребята, контрактники гибнут пачками, их бросают в самые опасные места. В самое пекло.
  - Да, потому что командование за них никакой ответственности не несет.
  - Ему плевать на них, - согласился скрюченный солдат с загипсованной рукой в накинутом на плечи синем больничном халате.
  - Оно отвечает только за солдат "срочников", за них голову снимут, а на "контрактников" всем насрать...
  - "Контрабасов", мне один штабист говорил, даже в списки боевых потерь не включают.
  - Послушать генерала Ванилова, так получается, что у нас...
  - Наверняка, числятся пропавшими без вести, - говорил невысокий вес-нусчатый парень с забинтованной грудью, сплевывая в "утку", приспособленную для окурков.
  - Потери в частях федералов жуткие, - донеслось до Шилова. В томи-тельном ожидании мрачный Шилов, прохаживаясь по длинному коридору, сжимал до хруста кулаки. Госпиталь был буквально забит ранеными. Было довольно мно-го солдат, получивших осколочные ранения от своей же артиллерии и авиации.
  "Да, что же это, творится? Полководцы Жуковы, твою мать! Когда же этому бардаку будет конец?" - лезли в голову мысли.
  
  - Доктор, как он? - Михаил метнулся к молодому высокому хирургу в за-брызганном кровью клеенчатом фартуке, наконец-то появившемуся из операци-онной.
  - Безнадежен. До утра, боюсь, не протянет! - без всяких предисловий, глу-боко затягиваясь сигаретой, устало ответил тот, глядя на него в упор поверх оч-ков. Шилов в отчаянии нахлобучил шапку и, ссутулившись, направился к выходу.
  - Погоди, капитан! - окликнул хирург и исчез в операционной. Через пару минут появился, молча, протянул ему полстакана спирта. Выпив залпом спирт, мрачный Шилов вышел на крыльцо госпиталя.
  Попытался зажечь спичку. Не получилось. Сломалась. Следущая тоже. На-конец прикурил. Начало смеркаться. На соседней улице с облезлой мечети заго-лосил мулла. На душе было погано, как никогда.
  "Хотелось вдрызг нажраться вонючего спирта, взять в руки "калашников" и все крушить, крушить, крушить вокруг. Стрелять эту мразь! Рвать зубами погань! Сколько можно терпеть это дерьмо! Ему вспомнилась последняя "зачистка", ко-торую проводили вместе с СОБром из Екатерингурга в Курчали. Во дворе одного из домов, благодаря овчарке Гоби, за сараем под деревянным щитом обнаружили сырой глубокий зиндан. А в нем четверых заложников. Троих военных и парнишку-дагестанца. Все изможденные, оборванные, избитые. Худые заросшие лица. Жи-вотный испуганный взгляд. Больно смотреть. Особенно на "старлея". У того были отстреляны фаланги указательных пальцев на руках. Седой весь. Передние зубы выбиты. Вместо левого глаза сплошной кровоподтек! Когда нас увидел, затрясся как осиновый лист, заплакал навзрыд. Говорить не мог. Рыдая, заикался, захле-бываясь. Дрожал всем телом как загнанный зверь. Вцепился намертво "собров-цу" Юркову в "разгрузку" изуродованными руками и боялся отпустить. Повезло хозяевам-гнидам, что смылись! А то бы мы, такую "зачистку" бы этим ублюдкам устроили! За яйца бы подвесили, гадов! И подсоединили бы полевой телефон, нашу маленькую шарманочку! Вот это была бы пляска, похлеще твоей ламбады! Сраная Чечня! Тут каждая двенадцатилетняя сопля в любую минуту может жах-нуть тебе в спину из "мухи" или "эрпэгэшки". Оружия у "черных скотов", хоть жо-пой ешь. Почти в каждом доме арсенал имеется. Ни какие-нибудь, тебе, кремнё-вые ружьишки ермоловских времен, а новейших систем гранатометы, минометы, снайперские винтовки с "забугорной" оптикой, тротиловые шашки и прочая хрень. В одном месте даже зенитно-ракетный переносной комплекс обнаружили. После зачисток, можно сказать, трофеи вагонами вывозим. В глазах у всех неприкрытая лютая ненависть, вслед плевки и сплошные проклятия. Проезжаешь мимо клад-бища, а там над могилами неотомщенных боевиков лес копий торчит с тряпками. Значит, будут мстить, будут резать, безжалостно кромсать нашего брата. Значит, какой-нибудь пацан из русской глубинки, как пить, здесь найдет себе погибель. Сколько еще наших ребят сложат свои головы в долбаной Ичкерии!"
  Шилов в сердцах со всего размаху двинул по железным перилам кулаком, они жалобно задребезжали, заходили ходуном.
  - Обидно! Конец командировки! И на тебе! Подарочек! Падлы черножопые! Если бы не "вертушки" и не Уральский СОБР, подоспевшие на выручку из Ножай-Юрта, полегла бы вся колонна. Вот, и нас не миновала беда. Постигла незавидная участь "калачевской" и "софринской" бригад. Угодили, таки, в засаду басаевских головорезов. Не обошла смертушка стороной пацанов-дембелей. Не пожалела. Лучше бы они на заставе в горах продолжали замерзать сверх срока, так нет же, дождались на свою головушку плановой замены. Выкосила мерзкая старуха почти всех безжалостной косой по дороге домой.
  - Эх, Николай! Коля! Что я теперь, Ленке скажу? - Шилов шмыгнув носом, снова со всего маха двинул кулаком по перилам.
  - Как я в ее серые глаза посмотрю?
  Дверь распахнулась настежь, двое санитаров, задевая дверные косяки, вы-носили покрытые рваной окровавленной простыней носилки. Капитан посторонил-ся, пропуская их. С носилок свешивалась закопченная рука убитого с ободранны-ми в кровь пальцами. На указательном тускло поблескивала серебряная печатка с изображением боксерской перчатки. За ношение этого кольца он неоднократно гонял сержанта Широкова в наряды.
  
  
  Вечер. Военный городок. Лена, жена капитана Шилова, после новостей по РТР перегладив кипу детского белья и уложив детей спать, вновь включила теле-визор. В программе "Время" шел репортаж из Чечни, который вел репортер Алек-сандр Сладков. Показывали генерала Трошина, который заявлял, что боевики на-голову разбиты, что контртеррористическая операция закончена. Что остались мелкие группки бандитов, которые попрятались по пещерам.
  Потом показали Ястребова, который, хмуря лоб, рассказывал об успехах ОГВ.
  Неожиданно раздался телефонный звонок. Лена подбежала и в волнении подняла трубку. Звонила подруга, Сафронова Людмила, жена комбата.
  - Леночка, милая! Здравствуй! Как у тебя дела? Как детишки? У меня хо-рошая новость, дорогушка! Только что, звонил Максим. Говорит, что у них все хо-рошо, спокойно. Так что, не волнуйся! Ты, кстати, смотрела сегодня программу "Время"?
  - Да, только что! Ястребов говорит, что контртеррористическая операция уже практически завершена. Боевиков жалкая горстка осталась. Но я все равно страшно переживаю.
  - Макс, такой веселый! Все шутит, ты же его знаешь! Привет передает от твоего Миши! Так, что не волнуйся, голубушка!
  После телефонного разговора Лена прошла в детскую. Поправила одеяло у Сережки, поцеловала спящую Натальюшку в макушку. Подошла к окну. За окном горели уличные фонари, лениво падал редкий пушистый снег.
  Вчера она была в церкви. Огоньки горящих свечей сквозь навернувшиеся на глаза слезы казались светлыми расплывчатыми пятнами. Через витражи окон косо падали длинные узкие лучи света, которые словно живые играли в полумраке храма. Среди молящихся было немало молодых лиц. Вот тонкая женская рука поставила потрескивающую горящую свечку. Лена узнала впереди стоящую мо-лодую женщину, это была несчастная Таня Бутакова, муж которой пропал в Чечне без вести. Чуть дальше, с другой стороны - две женщины в трауре. Рядом с ними боевые друзья убитого. Звучали слова молитвы по погибшим воинам:
  - Молим Тя, Преблагий Господи, помяни во Царствии Твоем православных воинов на брани убиенных и приими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных, обагренных своею кровию, яко пострадавших за Святую Церковь Твою и за Отечество, еже благословил еси, яко достояние Свое...
  
  
  
  Утром Шилова вызвали к "батяне". У командирской палатки стоял незнако-мый обшарпанный "уазик" без левой фары и помятой крышей, изрядно помечен-ный пулями, рядом с ним курили капитан Карасик и четверо рослых молодых че-ченцев, увешанных оружием. Ротный с недобрым предчувствием нырнул в палат-ку. Кроме полковника Кучеренко там находились: майор Сафронов, капитан Дуда-ков и какие-то, судя по поведению "бати", важные чеченцы.
  - Шилов, знакомься! Командир спецназа Рустам Исмаилов! Его правая ру-ка - майор Лечи Нурмухаммедов.
  Гости поднялись из-за стола и крепко пожали капитану руку. Шилов почув-ствовал в своей ладони узкую сильную ладонь. У командира спецназовцев на кис-ти не было двух пальцев. Он был среднего роста, в крепко сбитом теле чувство-валась какая-то несгибаемая сила. Взгляд был прожигающий, из-под черных бро-вей, одну из которых рассекал уродливый шрам. У его бородатого помощника, в отличие от шефа, было открытое молодое лицо со смеющимися карими глазами.
  - Рустам со своими ребятами будет выдавливать, - полковник ткнул ог-рызком красного карандаша в карту. - Этих тварей из ущелья, вот отсюда. Ви-дишь? Лучше места не придумать. Наша же задача, встретить их вот здесь, на выходе к селу, у излучины реки.
  После чая чеченцы попрощались и уехали.
  - Прям, головорезы какие-то с большой дороги! Настоящие абреки! Где ты их откопал, Владимир Захарович? - полюбопытствовал капитан Дудаков, прихле-бывая из кружки.
  - Из штаба привез. Казанец рекомендовал. Отличные, кстати, парни! А главное, надежные! У них счеты с масхадовцами! Большая кровь между ними! - Кучеренко, аккуратно сложив карту, засунул ее в планшетку. - Этот Рустам очень крутой парень, огонь и воду прошел. Еще в Афгане воевал вместе с Русланом Аушевым. Потом в оппозиции к Джохару состоял. Участвовал в штурме прези-дентского дворца в Грозном. В каких только переделках не был. Видал, у него взгляд какой. Глаз-то стеклянный. Потерял его при подрыве бронемашины, бук-вально по кусочкам тогда парня собирали. Весь латанный-перелатанный. Живого места на нем не было. Сильный мужик. Другой бы на его месте, уж давно скис. В этом же, энергии хоть отбавляй, на десятерых хватит.
  - То-то я гляжу, буравит меня словно каленым железом насквозь прожига-ет, - вновь отозвался Дудаков. - Аж не по себе стало.
  - Не завидую никому из "вахов", если попадутся на пути Рустама. Точно придет хана! Не пощадит! Кровная месть! Полрода, дудаевцы-сволочи, у него уничтожили.
  - И чего ради мы полезли в их чертовы разборки? - сказал майор Сафро-нов, потирая небритую щеку. - Пусть бы крошили, резали друг друга.
  - Максим, помнишь, в 1996-ом Грозный сдали боевикам?
  - Еще бы не помнить тот "черный август"! Как нас умыли? Политики херо-вы!
  - Так Исмаилов, тогда несколько дней с "ментами" и нашими ребятами из "Вымпела" осаду сдерживал в "фээсбэшной" общаге. Чудом тогда мужики вы-рвались, до последнего надеялись, что помощь придет. Не пришла! А те из "мен-тов", что поверили обещаниям полевого командира Гелаева и вышли, были звер-ски убиты боевиками.
  - Предали, сволочи! Ребята кровью умылись, заплатили головой из-за сто-личных выродков, - закипел побагровевший Дудаков, сжимая кулаки.
  - Ну, ладно, ладно, Алексей, чего старое ворошить! Наше с тобой дело приказы выполнять! Извините, мужики, у нас тут разговор с Михаилом серьезный предстоит.
  Сафронов и разраженный Дудаков покинули командирскую палатку.
  - Миша, садись, - с хмурым лицом куривший полковник Кучеренко, кивнул на топчан рядом с собой. - Закуривай.
  Шилов присел рядом, вытряхнул из предложенной пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, прикурил.
  - Значит, завтра отбываем домой? Дудакову хозяйство сдал?
  - Да, все нормально. Дмитрич остался доволен.
  - Ну, и славненько. Но Сафронову и Дудакову, я чувствую, будет послож-нее, чем нам.
  - Да, Владимир Захарыч, жизня им здесь не покажется сахаром. Холода на носу.
  Разговор явно не клеился. Офицеры, молча, курили. Каждый думал о сво-ем. Шилов внутренне догадывался, по какой причине его вызвал Кучеренко, но боялся об этом даже и думать. Полковник же не знал, с какой стороны и как бы лучше подойти к столь неприятной для него мисссии.
  - Миша, я тебя вот за чем позвал. Вот, держи. Это Николая, - подполков-ник, не поднимая взгляда, протянул капитану руку и разжал кулак.
  На широкой как лопата ладони Кучеренко тускло поблескивали "командир-ские" часы. Шилов сразу узнал знакомый циферблат. Лена подарила одинаковые часы ему и своему брату на 23-е февраля в прошлом году.
  
  
  Он, как сейчас, помнил тот морозный день. Они всей семьей сидели за праздничным столом. Он, Лена и дети. Он только что пришел домой. После тор-жественного парада в части. По дороге они с майором Сафроновым в кафешке пропустили пару стопок водки в честь великой даты. За что Лена, естественно, его слегка пожурила. Сели за праздничный стол. Ждали шурина, который невесть, ку-да запропастился, хотя заверял, что будет ровно в два. Тут звонок в дверь. От-крыли, а на пороге - брат Нины, красавец Николай Терентьев в парадной форме с цветами и тортом. Лена бросилась обнимать и целовать брата.
  - Коля, миленький, с праздником! Это от меня! Это от нашей любимой ма-мы! Это от Сережи и Натальюшки! А Миша тебя сам поцелует!
  - Я его поцелую! Я его так поцелую! - отозвался сердито, появившийся из гостиной, хозяин.
  - Капитан Терентьев по вашему приказу прибыл, мон женераль! - Капитан Терентьев, вытянувшись, щекнув лихо каблуками, отдал честь. - Сережка, держи скорее торт! Вкуснятина, пальчики оближешь! Шоколадный!
  - Проходи, вояка! Уже все давным-давно за столом! Только тебя и ждем! - Шилов, пощелкивая подтяжками, топтался в прихожей вокруг шурина. Лена и Се-режка с цветами и тортом убежали в кухню, откуда доносился сногсшибательный аромат ванили.
  - Ты, куда же слинял, хорек? Мы же договаривались, что вместе с Викто-рычем идем в "Сиреневый туман" отмечать нашу славную дату.
  - Миша, шерше ля фам. Сам понимаешь? - заговорчески полушопотом от-ветил Терентьев, вешая шинель и делая хитрые глаза.
  - Ну, и кобелек, - покачивая головой, отозвался хозяин. - Не сносить тебе головы. Ой, не сносить! Верно, теща говорила, что ты в папашку непутевого уро-дился. Тот еще кобелек был. Опять, наверное, за чужой женой ухлестывал? Эх, плохо это для тебя, Николаша, кончится, помяни мое слово! Смотри, гулена, доп-рыгаешься, вызовет Синельников тебя на дуэль или шандарахнет где-нибудь на охоте с двух стволов.
  - Ленка! А что, это твой несравненный в таком затрапезном виде? - крик-нул Николай, закрывая щекотливую для него тему. - Ну-ка, живо китель с ордена-ми надеть!
  - Говорит, что ему в нем жарко! - откликнулась из кухни Лена, колдовав-шая над пирогом у открытой духовки.
  - Где это он успел так разжариться, если не секрет? На дворе двадцати-градусный морозище кусается!
  - Тебе виднее, ты с ним служишь, а не я! Где это вы разжариваетесь по-стоянно!
  - Места надо знать! - глухо отозвался Шилов. Округляя глаза и вертя пальцем у виска, зло добавил шопотом. - Кто тебя за язык тянет, дуралей!
  Они прошли в комнату. Появилась счастливая сияющая Лена с пирогом на блюде.
  - А если пару больших звезд пришпандорить на погоны, наверное, не вы-лезал бы из кителя? - пошутил шурин.
  - А лучше одну, но очень большую, - размечтался Шилов. - Уж тогда бы точно в нем спал!
  - А где у нас Натальюшка? - Терентьев заглянул в соседнюю комнату, где от дяди спряталась застенчивая племянница. - Ах, вот она где, солнышко мое не-наглядное! Иди ко мне, маленькая моя принцесса! Смотри, красулька, какой я те-бе подарок принес...
  
  Хозяин одел парадный китель с боевыми наградами. Уселись за празднич-ный стол. Николай поставил на скатерть бутылку кагора.
  - Нам - беленькую, а это для Ленки, церковное. Детишкам по столовой ложке тоже можно. Для здоровья, так сказать. Штопора, естественно, как всегда нет? Кутузов, опять пробку отверткой ковырять будем?
  - Николай, обижаешь! На этот раз целых два! - живо откликнулся Шилов и развернулся к серванту.
  - Рад, что исправляешься! Не все, значит, еще потеряно, фельдмаршал!
  - Коля, погоди! Сначала подарки! - встрепенулась вдруг счастливая Лена.
  И убежала вместе с Сережкой в другую комнату. Через минуту они верну-лись с загадочным видом, держа руки за спиной.
  - Дорогие, любимые наши защитники Отечества, позвольте мне, вашему главнокомандующему, поздравить вас с Днем Красной Армии и вручить вам по-дарки от меня и наших детишек!
  Она и Сережа достали из-за спин две коробочки. Открыли их. В них были часы. Сияющая Лена, целуя, вручила подарки офицерам.
  - Надо же, "командирские"! - сказал Терентьев в восхищении.
  - А ты, как думал? - отозвался довольный женой и подарком Шилов.
  
  Лена, прижав к себе своих маленьких чад, как и все, заворожено смотрела на вокзальные часы. Люда в зале было много, ждали поезда с Астрахани. Встре-чающие были в радостном возбуждении, многие с детьми и цветами.
  Как бы в стороне от всех стояла, худенькая как тростинка, Таня Бутакова, ее бледное с темными кругами под глазами лицо резко выделялось из массы лю-дей. Ее муж, Саша Бутаков, прапорщик, в октябре пропал без вести, до сих пор о нем нет никаких известий. Все офицерские жены очень ей сочувствуют. Она оста-лась совсем одна со своей малюткой.
  Стрелка дрогнула и сдвинулась еще на одно деление. Как медленно дви-жется время. Сейчас она их увидит. Своих таких родных и любимых. Мишу и Ко-лю.
  - Вот уже больше двух месяцев мы ничего не знаем о нем, не было ни од-ного письма. Родители сходят с ума, слезы каждый день... - услышала она за спиной всхлипывающий женский голос.
  
  Вот диктор объявила о прибытии поезда, и шумная пестрая толпа повалила на заснеженный перрон. Наконец-то из-за поворота показался в клубах пара зе-леный с красной полосой локомотив.
  - Миша! Миша! Мы здесь! - крикнула она и отчаянно замахала рукой, из-дали увидев осунувшееся усатое лицо своего мужа. Он с трудом пробился сквозь галдящую толпу и обнял своими сильными руками жену и детей. Веки у него дро-жали, губы через силу старались улыбнуться. Трехлетняя девчушка испуганно от-вернулась и прижалась к матери, она не узнала в этом страшном небритом дядь-ке своего отца. Потом, осмелев, стала исподлобья поглядывать на него, как он, грустно улыбаясь, что-то говорил маме и Сереже.
  - Миша, что-то Коли не видно, - сказала счастливая Лена, окидывая воз-бужденную пеструю толпу в надежде встретиться взглядом с родными серыми глазами брата.
  - Лена, Коля погиб, - еле выдавил из себя Шилов, виновато пряча от нее глаза, из которых вдруг потекли слезы по колючим небритым щекам.
  
  Лене сразу вспомнился тот странный день, недельной давности. Неделю назад. Натальюшка спала. Сережка был в садике. Постирав белье, она накинула на плечи мужнин бушлат и с тазом выскочила во двор. Было довольно свежо. На-чало декабря выдалось бесснежным и морозным. Голые ветки деревьев и кустов были покрыты пушистым инеем, поблескивающим тысячами огоньков на солнце. Вокруг вертелись, порхали и щебетали юркие неугомонные синицы.
  Внезапно она почувствовала, как что-то в груди оборвалось, сердце как бы придавило огромным тяжелым камнем. Она обернулась и оцепенела от неожи-данности: у крыльца стояла черная коза и пристально молча смотрела на нее своими желтыми глазами. Во взгляде было, что-то гнетущее, нехорошее. Лена не предполагала, что у коз такие странные зрачки. От этого жуткого неподвижного взгляда ей стало не по себе, ее всю пронизала холодом накатившая ледяная вол-на. Перед глазами мелькнула сожженная, изувеченная бронетехника, в ушах сто-ял звон, уши как бы заложило, послышался откуда-то издалека лязг гусениц и чей-то нечеловеческий крик. По телу пробежала мелкая нервная дрожь...
  Лена выронила связку с прищепками. Нагнулась за ней. Когда выпрями-лась, козы уже не было. Она исчезла. Лена подбежала к калитке, выглянула на улицу. Длинная улица была пуста. Было что-то неестественное, загадочное, дья-вольское в этом визите. Да, и коз ни кто не держал в военном городке, а ближай-шая деревня не близко. Она вернулась в дом; в детской навзрыд громко плакала Натальюшка, видно ей что-то приснилось. Лена закрутилась по дому, то уборка, то дети, и мысли о незваной гостье отпали сами собой. Забылись.
  И вот сейчас, в эту минуту, когда на нее обрушилась страшная весть о ги-бели брата, она вспомнила ту козу. Черную козу.
  
  - Уроды! Патроны кончились! Огня, давай! - дико заорал во сне Шилов, рванувшись и выгнувшись всем телом. Он резко сел в постели, тупо уставившись в стену на ковер, ничего не понимая. На лбу проступили капельки пота...
  - Мишенька, родной, милый, дружочек мой, мальчик мой, - успокаивала заплаканная Лена, осыпая горячими поцелуями: его лицо, глаза, шею, плечи... Крепко прижав его голову к своей груди и нежно поглаживая его поседевшие во-лосы, смотрела, как на потолке ярким пятном отражается свет от уличного фона-ря, и танцуют медленное танго длинные тени от качающихся за окном заснежен-ных веток.
  Ночью она на цыпочках прошла в детскую, поправила одеяло у сына, при-села у кроватки Натальюшки и тихо заплакала.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Сереженька
  
  Облетая, золотится,
  пух с высоких тополей.
  Даль прозрачная искрится
  и внушает: не жалей
  ни о чем - о травмах, драмах,
  неприкаянности дней...
  Глянь: над церковью крестами
  клин нежданный журавлей.
  Как курлычут! Горло сушит
  плач блуждающих теней...
  Неотмоленные души
  в оперенье журавлей...
  
  "Неотмоленные души..." Ю.Беридзе
  
  На полной скорости БМП и "Уралы" миновали аул на взгорке, через кило-метра полтора-два за мостом через Ямансу военные спешились, начали "прочес-ку" лесного массива. В сером неприветливом лесу, где под ногами шуршал ши-карный ковер из опавших бурых желтых листьев, отделение сержанта Кныша, ко-торое двигалось вдоль реки по берегу, неожиданно наткнулось на тела двух уби-тых "омоновцев". Капитана, с выколотыми глазами и разрезанным до ушей ртом и старшего сержанта, лежащего внизу наполовину в воде под обрывистым бере-гом на галечной отмели с вытянутыми над головой руками. Он сверху был похож на плывущего под водой ныряльщика. Мертвый же капитан одиноко стоял на краю поляны, выглядывая словно сказочный леший из-за деревьев: боевики его запихнули между двух сросшихся стволов. Распухшее посиневшее лицо пред-ставляло театральную смеющуюся маску. Кора и земля вокруг были обагрены за-пекшейся кровью.
  "Человек, который смеется, - Ромке невольно вспомнилось название кни-ги французского классика. - Наверное, вот так же проклятые компрачикосы уро-довали детей, потом продавали их для забавы знатным вельможам".
  - Смотрите, пацаны, и запоминайте! Будет за что спросить с этих вырод-ков! Как только земля их носит? - сказал старший прапорщик Стефаныч, с тру-дом с помощью Володьки Кныша освобождая убитого из тисков и бережно опус-кая на землю.
  - Кныш, посмотри, может документы какие есть.
  Володька Кныш, стараясь не дышать, стал обыскивать труп. Вдруг он за-мер, посерел весь и заорал:
  - Ложись!!!
  Все, кто был на поляне, в панике бросились врассыпную; кто упал как под-рубленный на месте, вжимаясь всем телом в спасительницу землю-матушку, кто стремглав рванул в глубь рощи. Ромка ничком плюхнулся за ствол ближайшего дерева, пребольно столнувшись с Эдиком Пашутиным. Тот коротко охнув, отполз дальше. Ромка же прильнул щекой к холодной земле, уткнулся носом в шурша-щие листья. От смятых ржавых листьев исходил душистый аромат прошедшего лета. Но в данную минуту рядовому было не до ароматов. Зажав уши, зажмурив глаза и прикрыв голову автоматом, в напряжении ждал взрыва. Слышалось лишь рядом чье-то прерывистое сопение, ритмичное тиканье часов на руке и шорох прочь ползущих тел.
  "Сейчас рванет! Сейчас рванет! Вот-вот, сейчас!", - думал Ромка, стиснув до боли челюсти. Сердце бешено отбивало секунды. Прошло около минуты. Взрыва не последовало.
  - Кныш! - негромко позвал Стефаныч, осторожно повернув голову, ища глазами старшего сержанта.
  - Феня, - отозвался в ответ глухо Кныш. - В кармане.
  - Может показалось?
  - Что я "эфку" от фиги не отличу? Бля, буду. Вот те крест!
  - Думаешь, ловуха?
  - Хер ее знает! Всякое может быть! Скорее да! Ты что, чичей не знаешь?
  - Не рванула. Может с чекой?
  - Может и с чекой!
  - В каком кармане-то?
  - Кажется, в левом.
  - Кажется или все-таки в левом?
  - Погоди... Да! Да, в левом.
  Стефаныч заворочался за деревом, отложил в сторону "калаш", стал, крях-тя, стаскивать с себя, набитую под завязку, "разгрузку".
  - Стефаныч!
  - Чего, родимый?
  - Ты что, ошалел? Ты, че удумал?
  - А ты, что предлагаешь? Отлеживаться до второго пришествия Христа? Не могу себе позволить такого удовольствия! Земля дюже сырая, а у меня, сам знаешь, хронический радикулит. Если прострелит, тогда мне считай, шандец!
  - Я сам!
  - Нет уж, опоздал, дорогуша, старый конь борозды не попортит! В левом, говоришь? В левом... Пацаны! Отпозли все назад! Морды свои наглые в землю! В левом значит...
  - Может не трогать? Пока его оставим?
  - На кого оставим? Ну, ты и чудик!
  Старший прапорщик, не спеша, подполз к "омоновцу", притулился с право-го бока, выставив свой широкий зад. Замер, обдумывая, как бы лучше приступить к столь деликатному делу. Потом медленно протянул руку и осторожно опустил ладонь на оттопыренный карман убитого капитана...
  - Кныш! Держу! Режь!
  Кныш, вытащив из ножен клинок, с опаской приблизился, присел на колено рядом.
  - Давай, давай, кромсай. Только осторожно. Без спешки. Не боись, рычаг крепко держу. Никуда теперь от нас не денется. Ага, так ее. Вырезай вокруг. Так, отлично... Молодец! У тебя не нож, а бритва!
  - Ну, старый, ты даешь! Я аж поседел весь!
  - А я по-твоему помолодел что ли? - сказал, криво усмехнувшись, Стефа-ныч, поднимая зажатую в кулаке гранату с куском отрезанного кармана. - Ну, до-рогой парниша, будем смотреть подарок?
  - Чего на нее смотреть?
  - С чекой она или без.
  - Ну ее к черту, бросай быстрей подальше! Бля, вся задница от страха взмокла!
  Стефаныч медленно поднялся. Его сосредоточенное лицо стало багровым, словно ему на шее петлю затянули, на лбу и висках набухли вены.
  - Любопытно, конечно, но ты прав, лучше от греха подальше. Не будем гневить бога. Пойду-ка под обрыв зашвырну. Бошки не высовывать!
  Через минуту со стороны берега раздался взрыв: "Ф-1" оказалась на бое-вом взводе.
  - Паскуды! Чуть не подорвали, сволочи! Бля, сколько раз зарекался с тру-пами дело иметь! - ругался Кныш, нервно отвинчивая колпачок фляжки и делая жадный глоток.
  - Володька, а ты оказался прав, - сказал вернувшийся Стефаныч. - Га-дина без чеки была. Дай-ка, хлебнуть водицы.
  - Ты что, Жопастый, с ума спятил?! Все-таки посмотрел?
  - Ну, виноват, не удержался! Любопытство дюже распирало. Тряпье осто-рожненько снял. А она без чеки!
  - Ну, ты и придурок, Стефаныч! Когда-нибудь доиграешься, помяни мое слово!
  - Конечно, придурок! И ты тоже, такой же болван! Ляпу мы с тобой боль-шую дали! Могли сами подорваться и пацанов подставить.
  - Это просто чудо, что не рванула. Представляю, что бы было, - Кныш зло сплюнул.
  - Не поверишь, на самом деле чудо. Хочешь, секрет открою, почему сучка не рванула?
  - Какой еще секрет? Чего городишь, старый козел?
  - Вова, не дерзи старшим! Ты обратил внимание, когда карман резал, что там семечек полным-полно было?
  - Ну... И что из этого?
  - Так вот, шелуха набилась в дырку, где чека была...
  
  - Я так думаю, над капитаном, бедолагой, "вахи" изуверствовали на гла-зах у старшего сержанта, а потом закололи, - высказал предположение Володька Кныш, оборачиваясь к командиру. - Парень, не выдержав увиденного кошмара, бросился бежать, в отчаянии прыгнул с обрыва вниз, там его в спину с автоматов и достали.
  - Похоже, что так и было. Сомневаюсь, что там под ним тоже "сюрприз" нас ждет. Хер бы они стали за ним по такой крутизне спускаться. А вот нам за братишкой придется.
  - Пацаны, честно скажу, я чуть не обосрался, - поделился с товарищами Валерка Крестовский, прислонив "эсвэдэшку" к стволу дерева, присаживаясь ря-дом с Ромкой, который с мрачной физиономией отрешенно смотрел перед собой.
  - А я думал, все, хана! Вот она, смертушка, - отозвался Эдик, нервно за-тягиваясь сигаретой. - Самура, ты мне чуть прикладом руку не сломал.
  - Свисток так рванул, только его и видели.
  - Посмотрел бы на тебя, если бы "феня" грохнула, - сердито огрызнулся недовольный Свистунов, шапкой утирая вспотевшее лицо и коротко стриженную голову.
  - Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик! Вот нашли письмо и фотку, - сказал один из подошедших солдат.
  - Конверта не было? - спросил Стефаныч.
  - Дай-ка сюда, - Кныш протянул руку.
  - Нет, без конверта было, - отозвался выглядывающий из-за спины Се-лифонова пулеметчик Пашка Никонов. - В кустах вместе с фотокарточкой валя-лось.
  С фотографии с грустной улыбкой смотрела молодая симпатичная женщи-на, держащая на коленях светленького пухленького мальчика лет трех, подстри-женного "под горшок", с веселыми глазенками. Он удивленно уставился в объек-тив. Наверное, ждал, когда вылетит из фотика обещанная "птичка". На обороте была надпись: "Нашему любимому Папочке! Любим и ждем!". Кныш бережно рас-правил смятое письмо, написанное на двойном листе из тетради в клеточку акку-ратным женским почерком...
  - Дорогой Сереженька... Сергеем звали, - сказал контрактник, кивнув на убитого. Других сведений об убитом не было: документы капитана и старшего сержанта "чехи" забрали с собой.
  "Да... Вот и дождутся они дорогого Сереженьку... Эх..." - подумал Ромка.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Тревожная ночь
  
  Зачистка явно затянулась. Еще пара часов и начнет смеркаться. Темень за-станет их в пути на базу, как пить дать. Ехать по горной дороге в таких условиях - самоубийство, полнейшее безрассудство. В один момент можно сыграть в ящик: либо "ваххабиты" где-нибудь засаду устроят или подрыв, либо с крутого обрыва кувыркнешься и костей не соберешь.
  Решили ночевать в селе. Дудаков распорядился разбить бивак в заброшен-ной школе. Саперы прошерстили все здание. Подогнали к нему машины и "бэхи", выставили охранение. Собрав старейшин, капитан, обильно пересыпая речь до-ходчивыми матерными словами, в довольно суровой форме предупредил, что ес-ли случится малейшая провокация со стороны "чехов", то он за себя не ручается, он тут же отдаст приказ раздолбать село "к едрени фени", и тогда от этого цве-тущего местечка, горного райского уголка, камня на камне не останется. И уце-левшие потомки на века проклянут тех, кто вынудил его это сделать. Столь кате-горичное заявление сурового вояки произвело на местных аксакалов эффект "контрастного душа", все население села было строго-настрого предупреждено старейшинами.
  Одноэтажное здание школы к удивлению "вованов" было не разграблено,
  все в целости сохранилось в нем, как это было до войны. И парты, и столы, и стулья, и школьные наглядные пособия. Это было просто удивительно. Особен-но после тех разгромленных и разграбленных зданий, которые попадались им там, на равнине. Скорее всего потому, что школа стояла запертой на висячий "амбарный" замок и потому, что местные с глубоким почтением относились к этому заведению и уважаемым учителям. Только в нескольких оконных проемах разбиты вдребезги стекла.
  Было еще светло, когда "вованы" ввалились в школу шумной гурьбой, за-няв один из классов.
  - Смотри, братва! - удивленный рядовой Чернышов ткнул пальцем в сторо-ну классной доски. На ней было выведено мелом старательным детским почерком число: "27 декабря", а чуть ниже "Классная работа".
  - Похоже, это в 94-ом писали, перед Новым годом, - предположил Ромка Самурский. - А потом, как помните, война началась. Учителя, конечно, деру дали отсюда. Никому умирать не охота. С тех пор школа и пустует.
  - Ни учеников тебе, ни учителей! - сказал пулеметчик Пашка Никонов, ог-лядываясь вокруг. - А пылищи-то, до этой самой матери!
  - Не мудрено, столько лет заброшенная стоит.
  Дружно сдвинули парты ближе к доске, расчищая пространство. Располо-жились на полу у дальней стены, свалив вещмешки и боеприпасы, закурили. Ки-нологи Приданцев и Мирошкин с собаками устроились у входа.
  - Стефаныч, расскажи чего-нибудь, - попросил старшего прапорщика ря-довой Секирин, развалившись, как барон и пуская дым кольцами.
  - Ладно, слухайте, дошколята, - кашлянув, начал контрактник. - Ранней весной это было. Зачищали мы как-то один квартал, и в одном из подвалов раз-рушенного дома обнаружили двух девчонок лет шестнадцати-семнадцати. Одну русскую, вторую чеченку. Перепуганных до смерти. Обе тощие, щеки ввалились, скулы торчат, только одни глаза огромные на лице и остались, на прозрачной ко-же каждую жилку видать. Одним словом, без слез и не взглянешь. Чеченку, как сейчас помню, Айдин звали. Отец у нее инженером-нефтянником был, убили его дудаевцы, а когда наша авиация стала бомбить город, все ее родные погибли под бомбежкой. Вот она со своей подружкой, русской девчонкой, в подвале все это время и скрывалась. Забились в темный угол как дикие зверьки в норку от страха. Наши ребята, когда шмонали подвал, чуть не грохнули их в темноте, думали, что на боевиков нарвались. Вынесли полуживых наружу, привезли несчастных к себе на базу в Ханкалу, поместили в госпиталь под капельницы. Обе страшно исто-щенные, есть хотят, да нельзя им, иначе помрут. Вот так постепенно, постепенно, стали их выхаживать, выкармливать как маленьких с ложечки, сначала супчиком постненьким, потом уж чем-нибудь посущественее. Немного оклимались девчонки от кошмара, происшедшего с ними, но рассказывать и вспоминать о пережитом ни в какую не хотят. Как только окрепли, стали медикам нашим помогать: убирать, перевязывать, заботиться о раненых. Славненькие девчушки оказались. Кое-кто уж стал на них в наглую зыркать, косо поглядывать шаловливыми кошачьими глазками, да слюни сладкие распускать, но я твердо сказал, если хоть какая-нибудь сука посмеет не то, что попытаться трахнуть бедных, а хоть мизинцем тронуть, считай - труп. И был у нас во взводе паренек один, Кешка Макарский, не-складный такой, круглолицый, губы пухленькие бантиком. Мы его все в роте вели-чали уважительно "отец Иннокентий", потому что он чудной какой-то был, не от мира сего, словно с другой планеты к нам на грешную землю свалился, все время нам о боге да о любви к ближнему распинался. Часами мог на эту тему трепаться. И так складно у него все это получалось, прямо бывало заслушаешься. Лекции бы ему читать о любви и дружбе. Одним словом, замечаю, наш Кеха странный какой-то стал, здорово изменился последнее время. Вдруг, ни с того, ни с сего, зачастил в лазарет к раненым. Назад придет, всем про девчонок спасенных рассказывает, как у них там жизнь замечательно складывается, как дела идут. И все больше про симпатичную смугляночку Айдин. А у самого лицо прямо таки светится, будто ему президент Звезду Героя в Кремле торжественно на грудь пришпилил. Чудной весь какой-то стал. Словно святой затесался в наши мрачные ряды, где у всех посе-ревшие отрешенные физиономии. Вечером возвращаемся с очередной зачистки злые, усталые, сразу валимся спать, а он бегом в госпиталь. Может быть, это так и продолжалось бы. Да, тут на тебе! Бац! Смена приехала! Дембель долгождан-ный! Распрощались везунчики с нами, уехали. Закончилось для них это "дерь-мо". Проходит недели две-три, смотрим, рожа знакомая у блокпоста отирается. Ба! Да это никак, наш Иннокентий, из Саратова обратно прикатил. Не сидится ему дуралею дома на теплой печи. Оказывается, наш паршивец влюбился, только там дома и почувствовал, что это у него серьезно и надолго, что не может и дня без своей чеченки прожить. Как не уговаривали мать с отцом, стоя перед ним на коле-нях, сорвался пацан и назад к нам в Чечню под пули. Одним словом, поженили мы их. Отметили это событие по-фронтовому, скромно, но весело. Пару недель "мо-лодые" жили в семье одного знакомого чеченца, который в ФСБ работал, а потом уехали на Кешкину родину. Как сложилась у них жизнь, не знаю. Но думаю, хоро-шо. Настоящая была у них любовь. Мне лично такую в жизни только один раз ви-деть довелось. Вот такая история о Ромео и Джульетте, братцы.
  - Отчаянный малый, не побоялся, приехал, - грустно отозвался Ромка, перебирая пальцами черные блестящие четки, найденные им накануне в схроне под Шуани.
  - Мда... настоящая любовь, - протянул рядовой Пашутин, задумчиво ус-тавившись в окно.
  - Дурак, своих ему, что ли девок не хватало? - неожиданно выдал Прива-лов, громко шмыгая носом. - Меня сюда и калачом не заманишь.
  - Да кому ты нужен, сопля недоношенная? - оборвал его пулеметчик Паш-ка Никонов, пихнув кулаком Привалова в спину. - Сначала посмотрись в зеркало. Какая девка на тебя позарится? Прыщ убогий, ты наш.
  - Чтобы я из-за какой-то бабешки сюда вернулся? Да, будь она трижды красавица или супермодель как Клаудиа Фишер. На-ка, выкуси! - Привалов сде-лал красноречивый жест, показал всем согнутую в локте руку с кулаком.
  - Не Фишер, а Шиффер, балда, - поправил Пашутин.
  - Один хрен.
  - А у второй девчонки какая судьба? - поинтересовался Федька Зацари-нин, лениво гоняя спичку из одного края рта в другой.
  - Вторая осталась, хотя подружка ее звала с собой, уговаривала вместе уехать из Чечни.
  - Чего она тут забыла, дуреха? Драпать надо было от сюда во все лопатки, - буркнул сержант Кныш.
  - Надеялась, что власти выплатят компенсацию за разрушенный дом, - ответил Стефаныч, разминая рыжими прокуренными пальцами сигарету.
  - Ха! Рассмешил! Дождешься от наших баранов!
  - Скорее вымрешь как мамонт!
  - Не видать ей тугриков как своих ушей. А если и заплатят, то жалкие кро-хи. Замучается по всяким инстанциям ходить, доказывать.
  - Да и те какой-нибудь головорез отнимет, а саму продаст. В лучшем слу-чае в гарем какому-нибудь турку.
  - А я бы тоже женился на восточной женщине, - вдруг заявил старшина Баканов, потягиваясь и сладко позевывая.
  - С чего это тебя, дорогой Бакаша, на восточных-то, вдруг потянуло, - по-интересовался Эдик Пашутин. - Видать, неспроста!
  - Чем свои-то не устраивают, - хмыкнул Пашка.
  - Пипка что ли у них иначе расположена?
  - Придурки вы! Не в пипке дело. Ни хрена, жалкие сосунки, не понимаете в семейной жизни, - отозвался старшина.
  - Ну-ка, вразуми нас, бестолковых, если такой опытный.
  - Дело в том, мужики, что на Востоке женщина знает свое место. У му-сульман даже жилище делится на мужскую половину и на женскую. И слово мужи-ка в доме для нее закон.
  - Ну и что из этого?
  - А то, дурачье. Всегда порядок в доме. Порядок! Еще раз для особо непо-нятливых повторяю, порядок в доме! У них как? Мужик цыкнул на бабу и все! Глаз-ки в пол! Молчок! Гробовая тишина! А у нас? Цыкни попробуй, тебе она цыкнет. Так вломит скалкой между глаз, что долго звездочки будешь считать.
  - Сколько раз замечал: идет джигит, руки в карманах, а сзади жена взмы-ленная плетется с сопливыми детишками, с тяжеленными баулами в руках и зу-бах, - откликнулся от двери Виталька Приданцев, лежа в обнимку с дремлющим Караем.
  - Ясное дело, он же - джигит. Это ниже его достоинства, тащить всякое ба-рахло.
  - Бакаша прав. У них так.
  - В чем прав? В том, что наша баба может по морде дать, или в том, что восточные послушны? - вновь проворчал Привалов.
  - Привал, ты, случайно не на девятом этаже жил, - спросил Эдик, обора-чиваясь к первогодку.
  - Нет, на третьем, а что?
  - Выходит, маманя тебя в детстве с третьего уронила. Значит, для тебя не все еще потеряно, еще можно попытаться спасти. Теплится еще слабая надежда вернуть тебя обществу. Но ничего, не шибко переживай! У нас медицина на миро-вом уровне, поможет, - продолжал ерничать Эдик. - Бакаша тебе битых полча-са распинается, рассказывает, что восточные женщины боятся, уважают и слу-шаются своих мужчин как богов, а твой мозговой бронепоезд все никак не допрет до этого, все еще где-то на запасном пути топчется. Этак, мы никогда с тобой не придем к консенсусу.
  - К чему? - недоверчиво переспросил Привалов, уставившись на Пашути-на.
  - Эх, валенок сибирский, тайга моя дремучая, пойду-ка лучше отолью, чего перед тобой бисер метать, все равно ни хрена не поймешь. Пацаны, кто со мной?
  
  
  - Что в нашей хате, что снаружи, такая же холодрыга! Сегодня точно дуба дадим, - недовольно проворчал съежившийся, вечно мерзнущий, Привалов, вы-тирая сопливый нос замусоленным рукавом. - Приеду домой тут же женюсь, не раздумывая, найду себе пухленькую, горяченькую, чтобы не мерзнуть в постели зимой!
  - Ты, чё, Привал? Звезданулся!
  - Совсем крыша съехала?
  - При чем тут крыша?
  - Да при том, бамбук! - отозвался сердито старшина Баканов из дальнего угла, где, устроившись на вещмешках, перематывал вонючую грязную портянку. - Думаешь, семейная жизнь это тебе сюси-пуси всякие, хаханьки, птичек райских пение, кофе горячий в постель, обниманцы, поцелуйчики. Ни хрена! Я тебе сейчас популярно обрисую, как все будет. Женишься. Первый месяц ничего будет, на то он и медовым зовется. А уж потом начнется настоящее светопредставление. Придешь вечером домой с работы усталый, весь разбитый, выжатый как лимон, а твоя ненаглядная тебе раз леща по шее. Скажет, ты, где паразит, шляешься? Где заработанные деньги, твою мать? Покажи жировку, паршивец? У других мужики, как мужики, а у меня распоследний расп...дяй!
  Валерка Крестовский, не выдержав, прыснул в кулак, остальные дружно за-гоготали.
  - Тихо! Жеребцы! Дайте досказать-то! - продолжал Баканов. - А если, че-го доброго, с приятелями кружечку, другую, после трудового дня пропустишь в пивнухе, что напротив, вообще не завидую тебе. Кирдык тебе, Привал, будет пол-ный! Чуть дверь приоткроешь, а она тебе раз половой тряпкой по мордасам: "Ско-тина! Опять надрался, подлец? Как последняя свинья! Вот тебе, вот!"
  Свои нравоучения Бакаша сопровождал непередаваемой мимикой лица и красноречивыми движениями рук, все присутствующие покатывались со смеху.
  - Так, что, дорогой мой Ванюша, вот, тебя какое счастье ожидает в семей-ной жизни! Вот и шевели теперь куриными мозгами. Стоит жениться али нет! А ты, сюси-пуси, сюси-пуси! Горяченькую, видите ли, он захотел, и так найдешь, если приспичит! И горяченькую, и холодненькую, и не очень, и сиськами до земли, и без сисек! На хрена на себя хомут в молодые годы надевать, дурень?
  В дверном проеме появился раздраженный Дудаков со старшим лейтенан-том Тимохиным, вслед за ними - насупленный Колька Селифонов с "агаэсом" за спиной.
  - Что за балаган тут развели, вашу мать?! Галдите как бабки на базаре! На всю округу слышно!
  - Да вот, учим молодежь уму разуму, товарищ капитан! - отозвался Сте-фаныч.
  - Итак, мужики! Чтобы был идеальный порядок! В помещении школы не свинячить и не гадить!
  - Пока светло можете пожрать и оправиться! Консервные банки в окно! Огонь не разводить! - добавил второй.
  - У окон не курить! Замечу, яйца поотрываю! - сурово пригрозил капитан. - Пошли, Стефаныч! Посты выставим! Приданцев и Мирошкин, дуйте за нами! В охранении с собаками сегодня будете!
  
  
  В классе было холодно. Спали, лежа на боку, плотно прижавшись друг к другу, втянув головы в поднятые воротники и засунув руки поглубже в рукава и карманы.
  Неожиданно глубокую ночь прорезала длинная пулеметная очередь. За ней другая, третья... Встревоженные не на шутку солдаты, хватая оружие, повскаки-вали.
  - Братва! Чехи! - заорал спросонья в темноте перепуганный Привалов. - Окружили, гады!
  - Без паники! - рявкнул из коридора голос старшего лейтенанта Тимохина. - Занять оборону! Без команды не стрелять!
  - П...дец, мужики! - заныл рядовой Свистунов. - Окружат и раздолбают всех! Или сожгут живьем в этой проклятой школе!
  - Заткнись! - зло цыкнул на него сержант Кныш, осторожно выглядывая в окно.
  Трассеры, то здесь, то там, передавая "морзянку", рассекали яркими огонь-ками ночную темноту. Перестрелка шла в горах, над селом.
  - Танцор, знаешь, чего я боюсь больше всего? - тихо сказал Ромка, обер-нувшись к Чернышову.
  - Чего, Ром?
  - Как бы эти выродки масхадовские нас гранатами не забросали или "шме-лём" не долбанули! Тогда уж точно всем амба!
  - Хуже нет, чем в темноте воевать! Здесь мы как слепые котята! Подожгут и постреляют нас как в тире.
  - Сидим как в заднице.
  - Который час?
  - Кто его знает?
  - Сейчас посмотрим! - живо откликнулся Володька Кныш, в темноте с тру-дом различая светящиеся стрелки циферблата. - Черт, ни хера не видно!
  Но его опередил Пашка Никонов.
  - Семнадцать минут второго!
  - А светать-то будет около семи! Не раньше!
  - Кого-то долбят! Слышишь?
  - Очередями ху...чат!
  - Не позавидуешь.
  - Похоже, "зуха" отвечает! Наверное, наши. Десантура на высотах.
  Кто-то затопал за стеной по коридору.
  - Мужики, "собровцы" из соседнего класса с...бались, всем табуном куда-то рванули! Может и нам тоже надо отсюда когти рвать, пока не поздно? - беспо-койно загундосил, выглянувший в темный коридор, Привалов.
  - Сиди, не ссы!
  
  
  - Андрей! Что-то я никак не врублюсь! Кто стреляет? И в кого? - отрываясь от "ворона", обернулся Дудаков к старшему лейтенанту Тимохину, который вы-глядывал из-за БМП.
  - Кто-то садит с одной вершины по другой! Насколько я знаю, на ближней, что над селом морские пехотинцы генерала Атракова, а на той горушке, насколько помню, должна находиться ульяновская десантура.
  - Что они взбрендили совсем? Палят друг в друга! Мудачье!
  - Перепились они там, что ли?
  - Не хватало еще, чтобы под этот шумок нас стали мочить!
  - "Духи", падлы черножопые, нападение спровоцировали.
  Перестрелка над селом продолжалась с полчаса, потом затихла. Никто из бойцов так и не смог уснуть, все с тревогой ждали ночной атаки.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Запах женщины
  
  Деревянные бушлаты.
  Сходная цена.
  Продает без переплаты
  магазин "Война".
  
  Зазывала орет оголтело:
  "А ну, налетай, за телом тело!
  Хорошее дело -
  подешевело!
  
  Правда, товар с нагрузкой:
  походи чуток под "разгрузкой",
  потрясись на броне
  на чеченской войне.
  И, как сполох,
  прими осколок
  или под фуражечную тулью
  дуру-пулю
  схлопочи -
  и хоть днем, хоть в ночи
  приходи за бушлатом.
  Скидка солдатам!"
  
   "Магазин "Война" Ю.Беридзе
  
  
  На следующее утро чеченское село надежно заблокировали десантники не-сколькими БМД и БТРом, перекрыв все выходы из него с трех сторон; с четвертой стороны находился крутой обрыв, подмываемый стремительной обмелевшей ре-кой. Пока командиры на косогоре обильно покрытом инеем договаривались с ме-стной администрацией, приехавшей со старейшинами в папахах на белой "Вол-ге", о деталях предстоящей операции, "вэвэшники" и СОБР томились в ожидании начала зачистки у "бээмпэшек" и "уралов".
  
  - Ты чего там, Серега, притих? - спросил старший прапорщик Стефаныч, обращаясь к младшему сержанту Ефимову, который у лица держал сухую веточ-ку. - Все нюхаешь что-то.
  - Запах женщины, - тихо пробормотал тот, как бы виновато улыбаясь. - Вот веточку сорвал, запах обалденный.
  - Ты, что рехнулся? Какой еще запах?
  - Какая женщина?
  - Совсем тут дошел до ручки, скоро на кусты будешь бросаться!
  - Изголодался, молодой кобелек!
  - Тут одними вонючими портянками может пахнуть, да дерьмом с кровью, - вставил угрюмый лейтенант Трофимов (Конфуций), счищая щепкой налипшую грязь с подошвы ботинка.
  - Дай-ка сюда! - старший лейтенант Колосков, по прозвищу Квазимодо, протянул руку.
  - Да, что-то есть неуловимое, - отозвался он, бережно возвращая Сере-гину драгоценность.
  - Ну-ка, - мрачный Конфуций преподнес к изуродованному шрамами лицу сухую веточку.
  - Да, ты ладонью прикрой от ветра. Выдувает. Ну, как? Теперь чувству-ешь?
  Подержав с минуту, Трофимов, молча, как бы нехотя вернул ее Ефимову. Веточка пошла по рукам.
  - Дайте понюхать-то, - нетерпеливо канючил первогодок Привалов с про-тянутой рукой как нищий на паперти, топчась внизу.
  - Тебе-то за чем? Сопля еще зеленая!
  - Где тебе знать-то, что такое баба! - вставил ""собровец"" Савельев, грубо отшивая мгновенно залившегося краской Привалова. - Да и насморк у тебя, шмыгалка-то не работает, все равно ни хрена не учуешь! Только добро перево-дить!
  Рядовой Ведрин в свою очередь, уткнувшись носом в веточку, громко сопел, втягивая воздух.
  - Ну, Джон Ведрин, ты даешь! - громко заржал Стефаныч, откидываясь всем телом на башню. - Это же запах женщины. Тут надо нежно, легонько вды-хать, а ты как портянку нюхаешь или лепешку дерьма, чудила! Всему вас, молоко-сосов, учить надо.
  - Да ну, вас, козлов вонючих! - обиделся Ведрин и спрыгнул с БМП, по-правив бронежилет, направился к Мирошкину и Свистунову, которые в стороне забавлялись с овчаркой Гоби.
  - А что это за растение? - поинтересовался вдруг Конфуций.
  - А черт его знает! Вчера отломил ветку с какого-то куста на зачистке в Курчали.
  - Может это мирт. Слышал, запах у него необыкновенный, - поделился своим предположением рядовой Самурский.
  - Да, Ромка, надо было ботанику в школе лучше учить! - брякнул прапор-щик Филимонов, усмехаясь в прокуренные усы.
  - Ну-ка, Серж, дайка еще нюхнуть! - мечтательно протянул контрактник Головко. - А этим хорькам: Кнышу, Чернышову и Чахлому не давай! То же, мне, эстеты нашлись! Знаю, я их как облупленных, те еще ловеласы, занюхают.
  - Виталь, сунь Караю под нос, - обратился к Приданцеву "собр" Савель-ев. - Интересно, как он прореагирует.
  - Как? Соответственно своему мужскому полу! Спустит чего доброго! - на-шелся тут же Филимонов.
  - Сам смотри не спусти!
  - Вот надышался до одури, сейчас и от козы безрогой не отказался бы!
  - Ну, вы, маньяк, батенька! Представляю, ужас что будет, когда в родные пенаты вернемся!
  - Надо нам ребята подальше от этого опасного кадра быть, а то, вот так зазеваешься, и уже поздно будет, отоварит по первое число. Тот еще половой ги-гант. Шалунишка!
  - Эх, мужики, - мечтательно простонал, потягиваясь, старший прапорщик Стефаныч.
  - Помнится, как-то в отпуске был, ну и решил к сестре в Подмосковье в гос-ти смотаться на недельку, другую. Приехал, живу. Городишко небольшой, развле-чений никаких, рыбалка с племянниками и все. И надумал сгонять в Москву, по-смотреть белокаменную, прошвырнуться по Красной площади, по улице Горького. Это сейчас она Тверская. Встал пораньше, чуть свет. Сел на автобус. Еду. А ря-дом женщина в кресле дремлет. Миловидная такая. Блодиночка. Губки алые. Пух-ленькие. Щечки, ну прям, кровь с молоком. Ехать около двух часов. И тут, братцы, чувствую, как ее хорошенькая головка в беретике клонится к моему плечу. Так мы в Москву и приехали. Слово за слово, познакомились. У нее какие-то дела в од-ном из НИИ были. Договорились, что как только она освободится, встретимся у метро, и она покажет мне столицу. Прождал часа три. Нет ее. Побродил по мага-зинам и расстроенный вечером поехал электричкой обратно. Выхожу на привок-зальную площадь, направляюсь к остановке такси. А там она, моя незнакомка. В очереди последняя стоит. Интересная, скажу вам, получилась встреча. Оказа-лось, она в институте задержалась и не успела на рандеву. Поехали, значит, на такси вместе. Довез ее до дома. Ну и напросился на чай.
  - Ну, ты, и жуир, Стефаныч! - вставил Головко. - Не ожидал от тебя тако-го. Вроде весь из себя положительный. Так сказать, наш наставник!
  - Поднялись на лифте на седьмой этаж, открывает дверь, приглашает вой-ти. Представляете, братцы, вхожу и вижу. Чего вы думаете? У порога вот такие мужские башмаки стоят, размера эдак сорок шестого, сорок седьмого, не меньше. У меня сразу все внутри опустилось до прямой кишки. В жар бросило. Ну, думаю, приплыли! Сейчас будет с мужем знакомить.
  - Да, Стефаныч, ну ты, и влип! Не позавидуешь!
  - И врагу такого не пожелаешь!
  - Эх, будь я на месте ее мужа, - мечтательно отозвался прапорщик Фи-лимонов, похрустывая пальцами.
  - Вот, когда вернемся домой, будешь! - съязвил, оборачиваясь к нему, Квазимодо.
  - Да, вы слушайте, что дальше было! Так вот, прошли мы на кухню. Ма-ленькая такая, ухоженная. Спрашивает, буду ли я пиво с воблой. Я уж и не знаю, что и отвечать. В голове одна мысль витает, как бы ноги отсюда сделать. Перед глазами башмаки проклятые стоят. Сели, попиваем пиво, мило беседуем. Все со-гласно этикету, как в лучших домах Лондона и Филадельфии. Ничего лишнего се-бе не позволяю, никаких шалостей, никаких тебе вольностей. На душе, конечно, кошки скребут. Совсем не до пива мне. Тут звонок в дверь. Я как ужаленный под-прыгнул. Сижу весь в испарине. Она с милой улыбкой пошла открывать. Ну, ду-маю, кранты! Слышу, в прихожей бас чей-то, что-то без умолку бубнит. Уж пред-ставил себе, как с седьмого этажа в затяжном прыжке падать буду. Тут она воз-вращается и говорит, что пришел сын со своей девочкой. И заглядывает на кухню парень, вот такой верзила, косая сажень в плечах, повыше нашего Квазимодо, на-верное, будет. Эдакий молодой бугаек. Я даже поразился, как такой громила еще мать свою слушается. Потом молодежь устроилась ужинать в комнате у телеви-зора, а мы остались на кухонке. В ходе беседы узнаю, что она на семь лет меня старше, что с мужем в разводе, вот воспитывает сына, которого осенью должны в армию забрать. Переживает страшно за него, уж больно характер у него мягкий. Вот такой случай приключился, братцы.
  - Ну, а потом, что было, - полюбопытствовал, шмыгая носом, Привалов.
  - А потом, суп с котом! Это уже другая история! - закончил Стефаныч. - Дай-ка лучше спичку! Мои отсырели! Что-то наши лихие командиры никак с акса-калами не договорятся!
  - Лифчик пора менять, рвань сплошная! Прореха на прорехе! Такой как у Сереги, хочу, что с наемника сняли! Замучился латать его, - поделился своими бедами Ромка Самурский, оседлав бревно.
  - Ну, ты, Караюшка, совсем обнаглел. Убирай свою лобастую головушку, весь матрац занял, - Стефаныч тщетно пытался сдвинуть овчарку с места. - У нас тоже жопа не железная. Старших уважать надо, уступать лучшие места.
  - Это еще не известно, кто из вас старший! - усмехнулся Филимонов, по-чесывая Караю за ухом. - Верно, боевой пес?
  - По собачим годкам, может, он тебе в отцы годится! - встал на защиту со-баки проводник Виталька Приданцев.
  - Туман, гляди, рассеивается. Денек сегодня будет отменный. Побалдеем на солнышке.
  - Если ветра не будет, - отозвался, широко зевая, рядовой Чернышов.
  - Братва, смотри, Колька Селифонов опять что-то у десантуры скоммуниз-дил, наверняка, тушонку выменял на гранаты.
  - Ну и жучара! Не угомонится никак! Пиротехник доморощенный! Все б ему играться с огнем!
  - Камикадзе, блин!
  - В прошлый раз чуть своих не подорвал, дурья башка. Хорошо у сарая стены толстенные оказались, а то бы не знаю, что было бы, полкурятника только так разнесло, чуть Креста с Кнышем не завалил.
  - Братва, только погляди, как батя "чехов" кроет!
  
  Недалеко от "Волги", на которой местная власть привезла сданное оружие багровый от бешенства майор Сафронов поливал по матушке старейшин в кара-кулевых папахах и главу села, поминутно пиная ногой сваленные на землю тро-феи. Рядом с ним стояли капитан Дудаков и рослый майор ВДВ, которые тоже размахивая руками, не стесняясь в выражениях, костерили сельчан.
  - А это, что за рухлядь? Я спрашиваю, что это за хлам? - ругался майор Сафронов, обращаясь к старикам. - Ты знаешь, что это ружье с времен русско-турецкой войны. Из него только курей стрелять!
  Подошел чеченец, который принес старую охотничью двухстволку и кинжал в потрепанных ножнах.
  - Ха, еще одну дрянь приволок! Настоящий антиквариат, - криво усмех-нулся Дудаков. - Прям музей какой-то!
  - А бушлаты, чье белье сушите? Чьи бушлаты? - допытывался у "чехов" старший лейтенант Тимохин.
  - Так, всё! Дудаков, Стефаныч, Тимохин! Зачищаем! - отрубил зло комбат.
  - Рядовой Ведрин! Ко мне!
  - Я!
  - Так, все это говно! На помойку! - Сафронов ногой пнул кучу оружия.
  - Как на помойку? - спросил удивленный солдат, уставившись в недоуме-нии на командира.
  - В комендатуру! Не хрен мне мозги здесь пудрить! Всё, зачищаем!
  
  
  - Может, на самом деле, не стоит трясти село, - сказал Крестовский.
  - Не стоит? Крест, а ты видал, когда подъезжали, пики с зелеными тряпка-ми на кладбище? - вскинулся Ромка. - Боевиков тут, видать, до чертовой мате-ри! Как собак нерезанных!
  - Ребята, Дмитрич идет!
  Получив указания от Сафронова, капитан Дудаков направился к головной БМП.
  - Все, кончай базар! По машинам! Гусев! Гусев! Твою мать! Где тебя черти носят?!
  Из люка наводчика-оператора высунулась заспанная мятая физиономия радиста Гусева.
  - Вызывай капитана Карасика на связь! Передай...
  Но грубый рев БМП заглушил последние слова Дудакова.
  Десантники провожали взглядами, как "бээмпэшки" с бойцами на броне стремительно рванули с места, отряхивая с гусениц ошметки сырой земли, урча, плюясь выхлопами дыма, поползли к селу.
  БМП с "вэвэшниками" и СОБРом медленно двигались к центру села, где на небольшой площади высилась старенькая мечеть с облезлой луковицей минаре-та.
  Перед тем, как начать операцию командиры долго препирались, выясняя отношения с местной властью, которая упорно заявляла, что село "чистое" от боевиков. На белой старой "Волге" с оленем привезли скромный арсенал из не-скольких ржавых "калашей" и десятка старых охотничьих ружей, среди которых оказался даже аккуратненький кавалеристский карабин "Манлихер" времен пер-вой мировой войны, не весть какими путями попавший в эту глухомань.
  Но Сафронов был непреклонен, потеряв терпенье, он крепко обматерил местных старейшин и отдал приказ капитану Дудакову начинать зачистку.
  Двигались несколькими группами: одна с севера, другая с южной стороны, западная, выжидая, стояла в резерве. Все шло по плану. Входили во двор с кем-нибудь из старейшин, досматривали дом, пристройки, погреба, подвалы, прове-ряли документы. Мужчины с хмурыми лицами молчали и подчинялись военным, чеченские же женщины голосили, понося незванных гостей, не стесняясь в выра-жениях. Тут же мельтешила под ногами шустрая ребятня с черными блестящими как вишни глазами.
  Овчарки Гоби и Карай, обнюхивая все углы, обследовали жилье и приле-гающую территорию. Через несколько домов от мечети, во дворе отнюдь незажи-точного хозяина Гоби, вдруг, обнюхивая фундамент, остановилась и села, на бе-тонную дорожку под окном. И тихо тявкнула, взглянув преданными глазами на проводника Мирошкина.
  - Чего это она? - обратив на нее внимание, спросил "собровец" Степан Исаев у Димки.
  - Что-то нашла! Гоби! Гоби! Ко мне!
  Но собака продолжала неподвижно сидеть, виляя хвостом.
  - Эй, мужик! - старший лейтенант СОБРа позвал хозяина, который вдруг весь как-то съежился. - Иди сюда! Лом есть? Бордюр ломать будем!
  - Как ломать? Нельзя, фундамент. Столько трудов вложили!
  - Спокойно, отец!
  - Нельзя ломать! Столько денег стоит! Собачка ошиблась!
  - Так, ты что не понял? Что я тебе сказал? Бери лом и долби, пока не пой-мешь, а не то, не собака, а я сейчас ошибусь и вгоню в твою баранью башку пару фиников!
  - Я прокурор жаловаться буду!
  - Я те пожалуюсь! Так пожалуюсь... - рявкнул Степан.
  - И сынка в помощники возьми! Вон, лоб какой вымахал! - добавил "со-бровец"" Савельев, кивая в сторону стоящего у порога высокого чернявого парня, лет семнадцати.
  - Шустрей долби, не зли меня, я хоть и терпеливый, но могу и сорваться с цепи!
  - Чего нашли? - спросил, появившийся из дома, брат Степана Виталий, за ним лениво плелся как сонная муха, утирая сопливый нос, рядовой Привалов.
  - Пока не знаем!
  - Мужик, как тебя кличут?
  - Ахмад Исаев.
  - Исаев? - удивленно переспросил, усмехнувшись, Степан и переглянул-ся с братом-близнецом. - Ахмад, ради бога, уйми свою жену! Чего она развере-щалась как баба-яга?
  - Гляди, у него тут цемент отличается по цвету.
  - Да, в этом месте, поновее будет! - согласился со старшим лейтенантом контрактник Кныш.
  - Долби Ахмад, не сачкуй!
  Десятисантиметровый слой бетона расковыряли за полчаса, под ним под дом было прорыто углубление, в котором лежал большой сверток, замотанный в клеенку, перевязанный бельевой веревкой.
  - Ура! Клад нашли! Братцы, алмаз Кулинан! Двадцать пять процентов Ах-маду от государства и благодарность за ценную находку точно гарантированы!
  - С Гоби, наверное, делиться придется, иначе хер бы нашли?
  - Да, нет, решили все Ахмаду отдать, зачем Гоби ценности, ей бы только на похлебку с тушонкой! - съязвил Виталий Исаев.
  - Ну, чего уставился как баран на новые ворота? Давай разворачивай, по-смотрим, что у тебя тут за сокровища на черный день припрятано. Не боись, не отнимем! - Савельев подтолкнул чеченца вперед.
  - Погоди, я разрежу, а то будешь возиться до скончания века, - Степан наклонился и ножом полоснул по веревке.
  В клеенке, в политиленовом мешке, в промасленной бумаге покоились два новеньких "калаша" со складными прикладами, шесть набитых патронами рож-ков, пара цинок и три тротиловые шашки.
  - В Эрмитаж прикажете сдавать "сокровища сарматов"?
  - В Оружейную палату! - сострил Савельев. - Собирайся Ахмад, ты и сын поедете с нами в Ножай-Юрт. На беседу к следователю. Да без глупостей!
  В голос заголосили жена и старуха, стоявшие у крыльца, уткнув лица в чер-ные платки.
  Неожиданно на южной стороне села рванул сильный взрыв. Землю встрях-нуло, задребезжали стекла в окнах.
  - Самурай! Ну-ка, слетай! Узнай, что там случилось? Садануло крепко!
  Ромка выскочил на улицу, где стояли, урча БМП.
  
  На полной скорости "бэха", из под гусениц которой летели комья грязи вле-тела на узенькую кривую улочку, где у забора суетилась кучка бойцов. Где-то за несколько дворов трещали выстрелы и заливались лаем собаки, впереди в конце улицы зло ревела дудаковская "бэха", подминая под себя придорожные кусты. Во дворе суетились бойцы, в доме с сорванной с петель дверью на входе в комнату неподвижно лежал в луже крови младший сержант Ефимов, тут же с окровавлен-ными бинтами стояли старший лейтенант Колосков и бледный как смерть снайпер Валерка Крестовский.
  Серега Ефимов открыл дверь в комнату, когда сработало взрывное устрой-ство. Взрывом ему оторвало обе ноги, осколками покрошив все вокруг. Он, дико крича, полз к выходу, к товарищам, вцепившись ободранными обоженными паль-цами в порожек и оставляя за собой темные кровавые полосы. Помощь пришла сразу же, Колосков и Крестовский сделали все, что могли, но младший сержант скончался от болевого шока.
  
  Стефаныч и старший лейтенант Тимохин со своими ребятами гнали боеви-ков в сторону берега, отсекая им все пути в село, где они могли легко укрыться. Одного из беглецов стреножили, когда он перелазил через очередной забор. Он начал отстреливаться, но через несколько минут его уже вязали матерые "со-бры". Другой же, воспользовавшись возникшей перестрелкой, выбрался на край села. И сиганул вниз с обрыва, скатившись по крутому склону, чудом не перело-мав себе кости. Перепрыгивая с валуна на валун, попытался переправиться на другой берег, но на середине реки оступился и упал в воду. Вода была чуть выше колена. Сильное течение сбивало с ног. С трудом удерживая равновесие, словно канатоходец под куполом цирка, он медленно брел поперек стремительного хо-лодного потока. На середине реки его нашла одна из очередей БТРа, который вы-ехал на край обрывистого берега. Очереди словно плетью хлестали и чмокали рядом с ним по воде. Взмахнув руками, выронив оружие, боевик на секунду замер и плюхнулся в воду. Тело понесло потоком и вынесло на отмель на противопо-ложном берегу.
  Потом кто-то из солдат, напялив резиновые бахилы от комплекта химзащи-ты, добрел до него, обвязал веревкой подмышками, и убитого вытянули на свой берег. Боевика обыскали, нашли документ на имя Рашида Имамалиева за подпи-сью Масхадова.
  
  Задержанные стояли рядом с "Уралом" и тихо по-своему переговарива-лись, хмуро косясь на военных. Среди задержанных, оказалось еще трое молодых небритых парней без документов, которые уверяли, что приехали, кто из Шали, кто из Дуба-Юрта, к родственникам.
  - Где этот старый пердун, Исламбек? Ведь, сука, клятвенно заверял, что село чистое! Гаденыш! - пришел в ярость капитан Дудаков.
  - Стефаныч, посмотри у них трусы и плечи! - посоветовал Виталий Исаев. - Если без трусов - значит ваххабит!
  - Да, ну их в п..ду! - отозвался, сплевывая, угрюмый старший прапорщик. - Стану я им еще в трусы смотреть!
   - Кому надо в Ножай-Юрте разберутся! С этой шушерой! И с трусами и плечами тоже! - добавил старший лейтенант Тимохин.
  - Стефаныч, не ной! Если надо и поглубже заглянешь! - огрызнулся раз-драженный капитан Дудаков.
  - Я жаловаться буду! Вы не имеете права! Я до прокурор дойду, я прези-дент писать буду. Я всем жаловаться буду, - начал вдруг, ни с того, ни сего качать права задержанный Ахмад. Он был одет в серое драповое пальто, на голове тро-нутая молью ондатровая шапка. Его острый кадык с торчащей седой щетиной хо-дил вверх вниз. Он ругался, возмущенно жестикулировал руками, пытаясь, что-то втолковать старшему прапорщику Стефановичу, который с безразличным видом курил, устроившись на подножке автомобиля.
  К задержанному чеченцу подскочил только что подъехавший на "бэхе" с "двухсотым" старший лейтенант Колосков. Уставившись свирепым взглядом на распинающегося чеченца, он вцепился, вымазанной в крови Ефимова, пятерней в ворот пальто и с размаха ударил Ахмада лбом в лицо. У того из разбитого носа на небритый подбородок закапала кровь, следующий удар пришелся кулаком. Ахмад отлетел к сторону, уронив с головы шапку.
  - Жаловаться?! Сволочь! Жаловаться?! - хриплым страшным голосом орал "собровец", пиная поверженного врага. - Жаловаться он будет. Обижен-ный?!
  - Квазимодо, не надо! Игорь!!
  - Квазик! Квазик, оставь его!! - закричал Степан Исаев, вступаясь за Ахма-да, хватая сильными руками Колоскова сзади. Но рассвирепевшего бойца не так-то просто было остановить.
  - Стефаныч! Парни! Держите его!
  Разбушевавшегося "собровца" с трудом оттащили от задержанного чечен-ца.
  Рядом с брони БМП осторожно снимали убитого Сережу Ефимова. Когда его, изодранного и опаленного, освобождали от разгрузки и бронежилета, из кар-мана выпала сухая веточка и упала в рыжую грязь, которая чавкала под сапогами принимавших тело внизу солдат.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Почему он не стрелял?
  
  Собровец Андрей Тимохин, громко пофыркивая и поеживаясь от холодной воды, поднял мокрое раскрасневшееся лицо. Из зеркала на него смотрел кто-то угрюмый осунувшийся с седоватыми висками, с жестким взглядом темно-карих цепких глаз, с плотно сжатыми губами. Капли воды, словно дождинки, поблескивали и искрились на мокрых волосах.
  - Отец, - вдруг буркнул Андрей, вглядываясь в свое отражение.
  Вчера ему довелось побывать на городском рынке, где он долго бродил между лотками и прилавками со всяким железным хламом в поисках подходящего шланга для новой стиральной машины. Наконец-то после командировки сделал подарок любимой жене. Сколько можно стирать шмотки вручную? После продолжительных блужданий он остановился у широкого прилавка, за которым гарный хлопец, косая сажень в плечах, лет тридцати, доходчиво объяснял молодой женщине в кожаной кепке, какой из смесителей лучше и почему. Чего только у него здесь не было из сантехники. Настоящий Клондайк. Узнав, что ищет Андрей, он тут же полез в свои богатейшие закрома.
  - Один момент. Сейчас посмотрим, отец. Где-то у меня точно был трехметровый. А, вспомнил! Вот он где. Если не подойдет, не волнуйся, отец, заменим!
  - Отец, - пробормотал, криво усмехаясь, Анрей, вновь наполняя пригоршню холодной воды и окуная в нее лицо. - Нашел старика. Хотя... - он вновь посмотрел в зеркало. - Да, постарели вы, товарищ старший лейтенант. Вон и седина появилась на висках. Глаза какие-то настороженные, странные, - Андрей округлил глаза и вдруг замер пораженный. - Стоп! Глаза! Глаза! Эти темно-карие глаза! Где же он их видел? Эти глаза!
  
  Полдня провозился с краником для "стиралки", приспосабливая его к смесителю и отгоняя от себя любопытного кота. Семь потов сошло. Все на свете проклял. Это тебе не из АГСа стрелять да растяжки ставить. Вроде все затянул, включил воду. Что за черт! Сифонит в одном из соединений. Да еще как сифонит. Пол мокрый. Лужи кругом. Развинтил, по новой затянул. Теперь сифонит в другом месте. Оказалось, зажевались прокладки. Других нет. Оделся, помчался в универмаг. Там таких нет. Закон подлости. Полгорода обегал в поисках прокладок. Впору на рынок опять ехать, за тридевять земель. Наконец нашел подходящие в каком-то крохотном магазинчике-подвальчике. Весь в мыле примчался обратно. Домашние мечутся, места себе не находят, ни в туалет не сходить, не умыться: воду-то он, уходя, перекрыл. Поменял прокладки. Заново присобачил смеситель, по всем правилам "трубопроводной науки", даже паклю не забыл. Затянул, как следует. Мысленно перекрестился. Ну, с богом! Врубил воду. Ура! Получилось! Крепко зауважал сантехников. Сантехника - дело тонкое! Тут сААбражать надо!
  Андрей, насвистывая мелодию, выдавил крем, намылил помазком щеки. И мельком взглянув в зеркало, оцепенел с бритвой в руке.
  - Глаза! Карие глаза! Вспомнил!!
  
  
  Пятиэтажка встретила их мертвой тишиной и пустыми почерневшими от по-жарища глазницами. Вошли в провал подъезда. Тимохин и сержант Кныш оста-лись внизу, остальные со старшим прапорщиком Стефанычем стали подниматься наверх. Кныш, побрызгав в углу, вышел наружу и привалился у входа к стене, вскинул к плечу родную СВД, озирая окрестности через "оптику". Старший лейте-нант же, некоторое время постояв у лестницы, шагнул в проем одной из "хруще-вок". Хруст битого стекла под берцами, звяканье позеленевших гильз...
  "Кошмар, что натворили. Политики хреновы, - подумал он. - Не город, а настоящий Сталинград. Унылое кладбище из почерневших разрушенных коробок. Нелюдимые мрачные руины. Дверей нет, мебели нет: все сожгли аборигены, за-мерзая промозглой осенью и студеной зимой". Заглянул на кухню. В углу одиноко притулилась, когда-то белая, газовая плита, покрытая горой осыпавшейся штука-турки, из стен торчали головки шурупов, на которых видно крепились подвесные шкафы. Посредине - раскуроченный, лежащий на боку без дверцы, холодильник. Кругом ничего, кроме поблескивающего битого стекла от банок и склянок, оскол-ков посуды и обломков узорчатого голубого кафеля и кучек засохшего дерьма. Андрей прошел в комнату, залитую солнечным светом. Было ясное морозное ут-ро. В квартире с вывороченными рамами и пробитой снарядом амбразурой в сте-не было светло. Вокруг опаленные взрывом потрескавшиеся стены. Кое-где еще сохранились куски желтоватых обоев с изображением бледных букетиков роз. Ли-нолеум на полу посредине здорово выгорел: разводили костер. Чернели головеш-ки: остатки пепелища. Стены исковыряны осколками и пулями: истыканы дырками, словно обрывистые берега стрижиными гнездами. На боковой стене углем крупно написано: "АЛЛАХ НАД НАМИ КОЗЛЫ ПОД НАМИ ИНША АЛЛАХ МЫ ПОБЕДИМ РУССКИЕ ОКУПАНТЫ И ПРОДАЖНАЯ ОПОЗИЦИЯ БУДЕТ УНИЧТОЖЕНО НАМ ТЕРЯТ НЕЧЕВО НАШИХ МУДЖАХЕДОВ ЖДЕТ РАЙ ИНША АЛЛАХ А ВАМ БУДЕТ АД ИНША АЛЛАХ".
  Кругом хлам: вспоротые консервные банки, выглядывающие из-под облом-ков обвалившегося кирпича пыльные истрепанные книги... В углу обнаженная чу-гунная станина пианино со спутанной бородой из оборванных струн, какое-то ист-левшее тряпье, сломанное ободранное вертящееся кресло без крестовины, гряз-ные окровавленные бинты, замызганный камуфлированный бушлат с выгорев-шей напрочь спиной, под окном, покрытые снежком и инеем, горы стреляных гильз, какие-то пластмассовые колесики и части от детских игрушек...
  Остановившись посреди комнаты, Андрей кожей почувствовал присутствие "его". Чей-то неприятный взгляд буквально буравил его насквозь. Собровец резко обернулся. В углу ниши с облезлой облупленной штукатуркой, стоял "ОН". Зрачок "калашникова" с тускло поблескивающим ободком уставился на вошедшего Анд-рея. Старший лейтенант рывком вскинул дуло автомата, не отрывая взгляда от лица неподвижно стоящего боевика.
  На него смотрели большие темно-карие глаза. Это были не злые с прищу-ром из-под густых бровей глаза, полные ненависти, какими встречают и провожа-ют их всюду. А глубокие умные глаза с необычным живым блеском. Они словно излучали свет. Они напоминали чем-то глаза давно умершей, настрадавшейся в своей жизни, матери. Он давно уже не видел такого взгляда. Тем более здесь, на войне, где рыскает, словно гиена в поисках своей добычи, ненасытная смерть, здесь, где на всем откладывает неизгладимый отпечаток суровый военный быт. Бывают, конечно, и веселые моменты расслабухи. Но даже в эти моменты в гла-зах боевых товарищей нет этого живого блеска, этого лучистого света. Даже под кайфом, во время смеха и шуток, их глаза остаются такими же усталыми, тусклы-ми, приговоренными, настороженными.
  Боевик не стрелял. Его "калаш" с пустым "подствольником" был направ-лен в грудь "вэвэшнику". Их разделяло метра три, не больше. Чеченец был в за-саленных камуфлированных брюках, заправленных в покрытые пылью тяжелые солдатские ботинки с заклепками и высоким берцем. Черная когда-то кожаная куртка от потертостей стала почти белесой. Замок "молния", похоже, был давно сломан. Под курткой - толстый свитер. Шея обмотана клетчатым бордово-грязным шарфом. На голове темная вязаная шапка, вязка которой местами обмахрилась и свалялась в букле.
  "Какие глаза. Прям, как у абрека Дато Туташкия из фильма", - мелькнула вдруг мысль у Андрея. - "Как на иконах. Глубокие печальные глаза страдальца".
  Боевик смотрел на офицера, не мигая. Под правым нижним веком напря-женно пульсировала жилка. Ее было отчетливо видно под заглядывающим в раз-битое окно косым солнечным лучом. Он был давно небрит, худ лицом. Плотно стиснутые зубы, прерывистое дыхание, напряженные под недельной щетиной желваки. И глаза... Поражали глаза. Глаза без злобы, без ненависти.
  Под ботинком Тимохина вдруг хрустнуло, то ли кусок штукатурки, то ли ос-колки битого стекла. В висках стояли гулкие удары, будто в кузнице методично били по наковальне. Удары следовали один за другим, то быстро, то вдруг мед-ленно, потом опять быстро. Противники словно окаменели, продолжая, завороже-но смотреть друг на друга. Сверху послышались топот и голоса бойцов. Проверив верхние этажи, они неторопливо спускались вниз по захламленной лестнице, громыхая сапожищами. Противник занервничал. Не отрывая глаз от Андрея, че-ченец, сильно прихрамывая, сделал нерешительный шаг в сторону амбразуры. И тут из-под куртки у него что-то выскользнуло и упало на пол. Еще шаг. Потом еще. На лбу у Андрея проступили капельки пота. Его трясло как в лихорадке. Ствол его автомата мелко дрожал и неотступно следовал за врагом. Палец на спусковом крючке онемел, стал будто чужой. Ноги налились свинцом. Во рту пересохло, в горле стоял комок; хотелось сглотнуть, но ничего не получалось.
  "Чех" исчез в амбразуре. Послышались быстрые удаляющиеся, спотыкаю-щиеся на битом кирпиче, шаги. Андрей чувствовал, что должен, должен немед-ленно рвануться к амбразуре и дать вслед чеченцу очередь, но его словно скова-ли невидимые путы. Он не мог пошевелиться, так и продолжал стоять посреди комнаты.
  На полу перед ним, где только что был его враг, валялась поцарапанная цветная фотография в небольшой пластмассовой рамке с остатками стекла. Ан-дрей поднял ее. Вытряхнул осколки, смахнул рукавом пыль, На тронутой сыро-стью фотографии трое: мужчина в светлом костюме, молодая красивая женщина с миндалевидными глазами и пухленькая девчушка лет пяти с двумя белыми пыш-ными бантами. Обнимает мохнатого Вини-Пуха. Веселые глазенки блестят как вишни. Что-то знакомое в открытом взгляде мужчины. Счастливая семья. Навер-ное, запечатлен какой-нибудь праздник или день рождения. Снимок явно не люби-тельский: отлично поставленный свет, хорошая резкость. Похоже, фотография сделана в каком-нибудь фотоателье. Тимохин, пристроив бережно рамку на ка-ком-то торчащем из закопченной стены шурупе, еле передвигая ватные ноги, словно ревматик, выбрался на лестничную площадку. Тяжело опустился на кор-точки и привалился спиной к безжалостно искореженным чьей-то необузданной дикой силой прутьям перил.
  Только сейчас он почувствовал, как громко сопит в возбуждении, как рит-мично стучит сердце, как судорожно до боли стиснуты его челюсти. Хотелось смертельно курить. Курево, как назло закончилось! Ну, ничего, сейчас у ребят стрельнет.
  - Андрюха! Ты, чего раскис? Мертвяков нашел? - обрушился на него стар-ший прапорщик Сидоренко, бросив внимательный взгляд на бледного съеживше-гося сослуживца.
  - Да, нет. Мотор что-то забарахлил, Стефаныч, - отозвался глухо Тимо-хин, не поднимая глаз. - Дай курнуть. Совсем что-то херово на душе. Видно, пора домой. Загостились мы тут. Эх, уехать бы от этого кошмара, от городской суеты куда-нибудь подальше в какую-нибудь глухую деревеньку. Чтобы нетронутый лес был, чистая речка, грибы, свежий воздух, молоко, банька.
  - Эка, куда тебя понесло! Губа не дура! - присвистнул старший прапорщик, протягивая пачку сигарет и пристраиваясь рядом на ступеньках.
  - Это тебе, Андрей, надо с моей сестренкой скорешиться. Она у меня этой идеей уж лет восемь бредит, - отозвался контрактник Володька Кныш. - Все уши прожужжала про деревню.
  - Это на любителя. Мне, например, такая жизнь лично по фигу, - вступил в разговор сержант Елагин. - Ну, от силы неделю, другую, я еще выдержу, а по-том ведь с ума сойдешь от скуки, в город потянет. К цивилизации, к городскому ритму, шуму, газу, горячей воде. Печку замучаешься топить, одних дров до этой самой матери надо. Колоть, не переколоть.
  - Это для романтиков. Я предпочитаю город, чем после дождя грязь дере-венскую месить. А весной и осенью там вообще, хер проедешь, грязь непролаз-ная, - добавил Кныш, поправляя чехол на оптическом прицеле "эсвэдэшки".
  - Ладно, летом, а зимой, что делать? На печи лежать, как Емеля? Cо скуки помрешь! Тоска зеленая. Не представляю. Ни куда не сходить, если только в гос-ти к соседям, семечки полузгать, - сказал Ромка.
  - Или в сельпо бабские сплетни послушать, - продолжил рядовой Чер-нышов.
  - Нет, Танцор, ни хера ты не понимаешь. Встаешь раненько утречком, тут тебе и парное молочко и сметанка, щи наваристые в чугунке в русской печи то-мятся, - пулеметчик Пашка Никонов мечтательно закрыл глаза.
  - Ага, встаешь в четыре утра до первых петухов, чтобы подоить корову, свиней накормить да скотину в стадо выгнать, - отозвался Елагин.
  - Нет, уж, увольте. Я лучше сладко покемарю в теплой постельке, а вече-ром с девчатами на дискотеке оттянусь, - вклинился Привалов.
  - У вас, сопляков, развлекушечки одни на уме. А мы люди семейные. Да, в деревне летом хорошо, - поддержал разговор Стефаныч. - Дом у нас был в де-ревеньке, купили вместо дачи. По дешевке купили. Далековато, правда, от горо-да, Два часа на машине добираться. Время было такое. Всех тогда в деревню по-тянуло. Аккуратный был домик, из двух комнат. Три печки: русская и две голланд-ки. Крытый двор с сеновалом и свинарником. Большое поле напротив. Рядом с домом сад когда-то был, вымерз, несколько сухих коряжек осталось. Перед окна-ми две огромные раскидистые кудрявые березы. Видно покойный хозяин был справный мужик. Дети разъехались, семьями обзавелись, в город подались, а дом отцовский продали. Он несколько лет пустым простаивал, пока я его не купил. Места там красивые, лесные, грибов до этой самой матери, речка рядышком хо-лоднющая (родники бьют кругом), огибает подковой участок. По утрам, когда еще висит сырой туман, можно увидеть пятнистых оленей, которые пробираются на участок по берегу речки. А выйдешь за деревню в поле, там зайцев видимо-невидимо. Самих "косых" не видно, только серые уши из травы торчат словно ан-тенны. На бугре церковь красивая, коммунистами наполовину разрушенная. Кра-сотища. Рядом поселился сосед-москвич. Бывший военный, на пенсии. На лето сюда приезжает на родину своих предков. Интересный мужик, скажу. Вечерком сядем у нас на крылечке, курим, вечерней зорькой любуемся, он и начинает во-рошить свои воспоминания. Бауманское училище окончил, а потом в армию по-дался. Помотался по Союзу предостаточно. Есть, что вспомнить. Что любопытно, не поверите, трезвенник.
  - Тоже в деревню хочу. Хотя бы на месячишко. Один запах скошенной тра-вы чего стоит? - отозвался мечтательно Пашка.
  - А я обожаю запах ванили, у меня мать такие пироги печет, закачаешься! Вам и не снились! - перебил Тацор.
  - А я люблю летом на рынок ходить, когда огурцы, петрушку, укроп, поми-доры уже продают. Запах зелени обалденный стоит, - вставил Привалов.
  - Стефаныч, я что-то не понял. Ты что, продал фазенду-то? - вдруг задал вопрос Володька Кныш.
  - Да, мужики, это была самая большая моя плюха в жизни. До сих пор не могу себе простить. Кусочек земли и домик всегда надо иметь, чтобы можно было побыть в тишине одному, нервы и мыслишки свои привести в порядок, снять с ду-ши груз, который на тебе веригой висит.
  - Как же тебя угораздило-то?
  - Шерше ля фам, братцы! Как говорят французы!
  - Что и тут без баб не обошлось?
  - А то, как же? Когда купили дачу, я-то думал, будем приезжать на отдых. Балдеть на зеленой лужайке перед домом, под березами на одеяльце загорать, на рыбалку ходить с пацанами, в лес за ягодой и грибами. А получилось все ина-че.
  - Ну, прям заинтриговал. Что же произошло?
  - За дело мертвой хваткой взялась моя любимая теща, Маргарита Пет-ровна. Дама с той еще закваской, махровая коммунистка. Поставила бутылек де-ревенскому трактористу, тот распахал весь участок вдль и поперек. А там соток, скажу я вам, до этой самой матери. И получился не отдых, а настоящая каторга. Гробились на фазенде как при режиме Пол Пота, высунув языки. То сажай, то окучивай, то от колорадского жука опрыскивай... Осенью чуть пупок не надорвал, убирая урожай. Потом очередная головная боль: куда его девать. Пытался вякать, да где там, против бабцов разве попрешь, теща на прием вообще не работает. Чуть что, сразу на дыбки. За больное сердце хватается, хоть кол на голове теши, никого не слушает. Так несколько лет и вкалывали на любимой даче до опупения, пока не приехала одна баба-беженка родом из этой деревни с мужем, удрали из Средней Азии. Пристала к моей жене как репей, продайте дом да продайте. Соп-ли, конечно, слезы ручьем. Три дня окучивала, плакалась в жилетку. Одним сло-вом доняла, вконец разжалобила. Продали дачу.
  - Жалко деревню! Стефаныч, да послал бы тещу подальше!
  - Молодой, глупый был. Сейчас бы послал! Впереди паровоза бы побежа-ла!
  - Как в анекдоте! - оживился краснощекий Привалов, сдвигая шапку на за-тылок. - Сын отца спрашивает: " Папа, почему это бабушка зигзагами по огороду бегает?" Отец отвечает: " Это, сынок, не бабушка, это сынок - теща! Подай-ка еще одну обойму!"
  Тимохин сидел с отрешенным лицом, почти не слушая болтовню и смех то-варищей. Перед ним все еще стояли широкооткрытые карие глаза "чеха".
  "Почему он не стрелял? - не давала ему покоя назойливая мысль. - По-чему? Может, затвор не успел передернуть? И как назло сегодня без "броника". Хотя, толку от него никакого".
  - Андрей! Что-то ты мне сегодня совсем не нравишься! - проговорил Сте-фаныч, подозрительно покосившись на приунывшего старшего лейтенанта. - Ка-кой-то ты бледный сегодня и взгляд у тебя потухший как у обреченного, будто смертушка рядом ходит. У Николая Третьякова, как сейчас помню, вот точно такие же глаза были в день гибели. Молчишь все. Смотри у меня, накличешь беду!
  - Ну, ты, сказанул тоже! - хрипло бросил Тимохин, с трудом поднимаясь и поправляя разгрузку. - Загостились мы тут, Стефаныч. Домой пора!
  
  
  Володька Кныш
  
  Ты ответь, отец, мне на такой вопрос,
  Ты двадцать пять служил, я в гарнизонах рос.
  Так что же мы ничто не нажили?
  Нажили, нажили, нищету нажили.
  И тебя, отец, мы редко видели,
  Служил всегда, но вас обидели!
  Афган прошел, осколки вынули,
  Вынули, вынули, вас просто кинули!
  
  На Чечню свою, идти заставили,
  Эх, как же братцы, всех нас подставили!
  Под свой разбор, всех нас подсунули!
  Что Мы убьем, Нас убьют, Они не думали!
  А за службу нам в люцо плюнули!
  Пнули в зад ногой, чтоб мы не думали!
  Что Россия - наша, и наша Родина!
  Родина, Родина - ты вся распродана!
  
  Из песни "Нас учили, бать!" А. Зубкова
  
  В школе Володька Кныш учился шаляй-валяй. Уроки делал из-под палки. Лентяй, лоботряс и двоечник он был отпетый. Вихрем носился по двору, лазил по подвалам, по чердакам. Рос отчаянным малым. Настоящий сорвиголова. Не одна драка, как правило, без него не обходилась. Родителей постоянно таскали в шко-лу на педсовет. Широкий папашкин офицерский ремень гулял по его заднице и вдоль, и поперек с регулярностью городского транспорта, выписывая на "бато-нах" замысловатые узоры. Как-то его на три дня исключили из школы, когда зи-мой, поспорив с одноклассниками, открыл окно в классе и смело сиганул со вто-рого этажа в сугроб. Вечно попадал со своим закадычным дружком Санькой Са-вельевым во всякие неприятные истории и переделки.
  Санек был на три года старше, шкодливой физиономией смахивал чем-то на Челентано. У него была коронная привычка: при встрече бить поддых. Это счи-талось у дворовой шпаны высшим шиком. Именно с этого и началось знакомство Кныша с дворовым вожачком. Весь живот у Саньки был исполосован шрамами, как физиономия Отто Скорцени. То он с крыши сарая свалился: отбил селезенку. То у него заворот кишок, то аппендицит, то разбитая голова, то поджиг в руке ра-зорвался... Вычитав что-нибудь интересное или посмотрев какой-либо приклю-ченческий фильм, Санька пытался увиденное тут же воплотить в жизнь. Таскал из леса в мешке гадюк и выпускал в песочнице и демонстрировал пацанам свое ис-кусство: с помощью палки с рогулькой на конце отлавливал их и запихивал об-ратно в мешок.
  С наступлением весны начиналось повальное увлечение походами в лес. Пацаны набирали с собой продуктов и отправлялись на лесную речку Байкал, где представляли себя тарзанами, индейцами или ковбоями. Жгли костер, пекли кар-тошку, стреляли из поджигов, взрывали бутылки с карбидом... Не было ни одного пацана во дворе, кто бы не имел финки или поджига. Устраивали состязания по метанию ножей или по стрельбе из луков. Что тут говорить о дымовухах? На них извели всю коллекцию диафильмов Володькиной сестры. Бросали дымовуху на пол, давили ногой и сматывались из подъезда подальше. Вонища и дымища от дымовух была страшная. Кныш и Санька были парой, не разлей вода, от проде-лок которых стонали жильцы всего двора, пока Савельев с родителями не уехал в Саратов.
  Когда Володьке было четырнадцать лет, Кныш-старший умер от инсульта. Ну, а мать и сестра не могли с ним сладить. Одно слово: переходный возраст. Не было на сорванца никакой управы. Потом в дурную компанию попал. Соседка, сердобольная тетя Даша, неоднократно говорила, что по нему тюрьма плачет. Начались пьянки, гулянки, девчонки легкого поведения. Учеба, конечно, по боку. Бросил школу, устроился учеником токаря на завод. Кое-как с грехом пополам окончил вечернюю школу. А тут повестка в армию. Маманя, бедная, наверное, пе-рекрестилась, когда непутевого отпрыска наконец-то проводила на государеву службу.
  Забрили в Красную армию сразу же через неделю после дня рождения. Оп-ределили во внутренние войска. Больше всего Володька боялся, что забросят ку-да-нибудь в тьму-таракань, "зэков" охранять. Повезло. Попал в бригаду опера-тивного назначения. Первый год был самым трудным. За неуживчивый шибутной характер гарнизонная "губа" частенько плакала по нему. Гоняли в бригаде солдат немилосердно, усиленно натаскивали для "горячих точек". Скоро наш герой по-обтесался, обвыкся. Стрелял он отменно, чем и сразил своих командиров.
  - Ну, ты, и стреляешь! Прям Соколиный Глаз из "Последнего из могикан", - восхищался пораженный, командир разведроты, капитан Шилов, глядя как Кныш, чуть наклонившись вперед, короткими очередями из положения стоя кла-дет одну мишень за другой.
  - Так я же с раннего детства с оружием дело имею, - улыбнулся в ответ Володька, сверкая шкодливыми глазами. - Отец у меня военным был. Помота-лась наша семья по гарнизонам. Куда только судьба не забрасывала моего батя-ню. Первый раз я стрельнул в пять лет на стрельбище из "мелкашки", а потом стрелял из всего подряд, да еще батя часто брал меня с собой на охоту. Потом даже одно время увлекался стрельбой по тарелочкам. Был в военном городке майор Тараскин, папашкин друг, заядлый охотник, мастер спорта по стрельбе. Вот он меня здорово натаскал в свое время.
  После года службы послали в командировку в Грозный. Разрушенный город произвел на него неизгладимое удручающее впечатление, да и на остальных сол-дат и офицеров тоже. Городские руины. Трупы. Изуродованные пацаны с отруб-ленными пальцами. Постриженные осколками и пулями расщепленные обуглен-ные деревья...
  Там он часто вспоминал родной дом, мать, отца, сестру, детство... Уеди-нившись где-нибудь в кунге, перечитывал помногу раз дорогие сердцу затертые до дыр письма из дома. Армия и война многое изменили в его взглядах, характе-ре, судьбе. Он стал совершенно другим человеком. Особенно, после того, как ро-ковая пуля, прилетевшая со стороны площади "Минутка", оборвала жизнь его земляка, Сашки Шоворгина, которого он вытаскивал на себе из-под шквального огня. От этого шока он так и не оправился и по сей день. До сих пор он спиной чувствует резкий толчок от пули, которая угодила в Санька, до сих пор слышит предсмертный вскрик погибшего друга.
  Под Дуба-Юртом, где их рота попала "в переплет", он из гранатомета пря-мым попаданием уничтожил пикап с закрепленным на кузове пулеметом ДШКМом, из которого дудаевцы буквально кинжальным огнем прижали бойцов его роты к сырой земле, выкашивая все живое вокруг. За этот бой Володька был пред-ставлен к Ордену Мужества. Потом через несколько месяцев опять Грозный. Под-рыв машины командущего группировкой, генерала Романова. Тяжелые уличные бои с дудаевцами. К праотцам отправил матерого чеченского снайпера, который по ночам выходил на охоту, на счету которого была не одна загубленная жизнь наших солдат. Долго он выслеживал этого гада. Только на третьи сутки упорного ожидания в кромешной темноте в развалинах Володька засек в оконном проеме одного из разрушенных домов зеленый огонек от ночного прицела, который упал на лицо "духа". Остальное было делом техники: молниеносный выстрел и душа отлетела к аллаху. После командировки приближался долгожданный дембель.
  Но подумал, кому он нужен на "гражданке", никто не ждет его кроме матери и сестры, специальности гражданской нет, снова пьянки да гулянки со шпанисты-ми приятелями. Так и до тюрьмы не далеко. Предложили подписать контракт, ре-шил остаться в родной части. Втянулся, служба нравилась. Заработал "краповый берет", чем очень гордился. Измотанный, со сломанным носом, с распухшей как вареник губой после поединка со свежими меняющимися противниками, но сча-стливый до слез целовал на плацу знамя полка. Дали новобранцев, весенний призыв, маменькиных сынков. Гонял до седьмого пота, как говорится, лепил из них настоящих бойцов. Каждую неделю маршброски с полной выкладкой...
  - Вы мужики или мешки с дерьмом? - орал он и увесистыми пинками гнал молодняк в противогазах вперед, не давая никакой поблажки, как когда-то натас-кивал его самого старший прапорщик Сидоренко. Потом было еще несколько ко-мандировок в Дагестан на границу с Чечней, и так до августа, пока Басаев со сво-ей волчьей стаей в наглую не полез на территорию России..
  
  
  Проверив посты и убедившись, что все в порядке, сержант Кныш вернулся в палатку.
  - Егор, от твоих копыт разит как от дохлой кошки! - проворчал Кныш, тол-кая в бок развалившегося на нарах старшину Баканова, присаживаясь на край. - Шибает аж за версту слышно.
  - Можно подумать, от твоих - духами "Красная Москва"! - беззлобно ог-рызнулся тот, переворачиваясь беззаботно на спину. - Дал бы лучше смольнуть! Эх, мужики! Домой хочу, мочи нет!
  - На печку к бабушке! - ехидно съязвил рядовой Привалов, сдавая по кругу засаленные карты.
  - К ней родимой, в деревеньку!
  - Сестра моя тоже все в деревню рвется, - живо отозвался Володька Кныш, рассматривая обветренную потрескавшуюся кожу на ладонях. - Уж, без малого, лет восемь бредит "экологическими поселениями". Вещь-то хорошая, только единомышленников достойных хер соберешь. Один рвется только в род-ную деревню, где покойные родители дом оставили и ни куда больше. Другой, чтобы обязательно озеро было рядом. Третий, еще что-нибудь. Про поселения мозги ей запудрил один хорек, народный целитель, Гена Крокодил, а когда она оказалась в "интересном положении" - испарился словно НЛО. Только его и ви-дели. Вот сейчас одна воспитывает двоих маленьких карапузов. Теперь уж ей не до деревни.
  - Говоришь, кадра как ветром сдуло. Нашкодил и в кусты! - усмехнулся в пшеничные усы старший прапорщик Стефаныч.
   - Ну, и гусь лапчатый, твой зятек! - отозвался, ворочаясь, Баканов.
  - Дорого бы дал, чтобы взглянуть одним глазком на этого мудака, - от-кликнулся Святка Чернышов (Танцор).
  - О чем разговор! Откепать надо по полной программе! - с готовностью отозвался контрактник Головко.
  - Шлепнуть, гада! - вынес свой суровый вердикт первогодок Привалов.
  - Если встречу этого поддонка, лично яйца отрехтую кобелю, новоявлен-ному родственничку. Она у меня чудная. Не от мира сего. Такие сейчас редко встречаются. Все в высоких материях витает. Йогой даже занималась. Потом в религию ударилась. Уж больно нравились ей сладкие проповеди молоденьких парней-миссионеров. Потом книжек всяких начиталась про Анастасию. Слышали, про такую бабцу? Которая в тайге голая живет, которой зверушки кров и пищу да-ют. Белочка орешки, ежик грибки, зайка серенький морковку, мишка косолапый шкурой своей мохнатой обогревает. Вот такие сказки братьев Гримм! Народ пона-читался этих книжек, размечтался и как с цепи сорвался, Стали появляться всякие там общества последователей Анастасии. Сестра тоже с такими снюхалась. По-казывала мне как-то устав ихний. Уссаться можно, мужики! Не поверите! Сейчас, конечно, всех подробностей не помню, да и не вдавался в этот бред сивой кобы-лы. Только вот запомнилось, что первым делом общество, когда получит в свое владение землю, засадит ее кедром, который, видите ли, будет их кормить. Толь-ко эти мякинные головы не соображают, что кедру надо расти и расти. Лет сто пятьдесят, чтобы силу набрать. А то, что жрать будут все это время, им невдомек. Вот собираются несколько раз в месяц и мечтают хором, как они духовно будут жить и процветать, а вот что-нибудь конкретное решить и сделать не могут. Как говорится, кишка тонка! Говорю ей, сестренка, спустись на грешную землю, огля-нись вокруг. Куда там. Все витает где-то в облаках, мечтает о кисельных бере-гах...
  - Слышали, парня вчера освободили, полгода в плену у "чехов" провел, - вдруг сменил тему Ромка Самурский, вытряхивая на облезлую колченогую та-буретку табак и сломанные сигареты из мятой пачки. - Тощий как дистрофик. Что мой кот Васька после мартовских гуляний. Соплей перешибить можно. Кожа да кости. Прозрачный весь, бедолага. Подуешь на него - свалится. Пальцы на ногах ампутированы. Зиму в горах у боевиков проторчал. Отморозил пальцы на ногах, чуть гангрена не началась. Почернели, опухли. Что делать? Дали ему нож. Гово-рят, хочешь жить - режь! Не хочешь - мучайся, пока от гангрены не сдохнешь! Отрезал сам себе, бедняга, почерневшие фаланги. Вот, брат, какие дела!
  - Жить захочешь, все стерпишь! - откликнулся Танцор.
  - Гангрена это распоследнее дело! - согласился сержант Елагин, сладко позевывая и хлопая сонными глазами. - Лежал я как-то в полковом госпитале с одним парнем из Москвы, еще до долбанной Чечни. Ногу себе он прострелил, чтобы дембельнуться пораньше. Самострел. Семь месяцев всего отслужил, бам-бук. Прострелил икру, в мякоть целил. В начале, вроде нога ничего была, но через неделю разнесло так. Как у слона стала. Не поверите, во раздулась! Потом стало ему еще хуже. Врачи забегали, засуетились, да видно поезд уже ушел. Сделать ничего уже не могут. Так и ампутировали по колено.
  - Хорошо, что не по яйца!
  - Фьють! - свистнул сержант Кныш, оборачиваясь к Свистунову. - Ну-ка, молодняк, сгоняй за водичкой! Сварганим чаек. "Собры" цейлонским поделились. Только живо! Одна нога здесь, другая там!
  - Почему опять я? Я уже сегодня ходил за водой! Пусть Привал валит, его очередь! - состроив кислую мину, запротестовал было рядовой Свистунов.
  - Не видишь, я занят, в "козла" играю? Ты же, все равно ни хера не дела-ешь! Вот и дуй! - огрызнулся, сдающий карты, Привалов.
  - Ну-ка, разговорчики в строю, зелень! Сейчас у меня оба пойдете!
  - А ты, хитрожопый, вместо карт, лучше бы за печкой следил, - встрял в перебранку старший прапорщик.
  - Кстати, Стефаныч, раз уж жопу помянул, извини за нескромный вопрос, почему тебя комбат "жопастым" зовет? Уж больно любопытство распирает, - спросил Егор Баканов, ножнами штыка усердно почесывая желтую мозолистую пятку.
  - Жопастым, говоришь? - усмехнулся старший прапорщик, хитро улыбаясь и приглаживая ладонью торчащие усы. - Это, мужики, очень давняя история. По-ехали мы как-то с женой в город за покупками, Сафронов нас по пути подкинул на служебной машине. Зашли в универмаг. Жена, конечно, сразу к витринам со шмотьем, а мы с майором стоим посреди магазина, глазеем по сторонам. А тут какая-то бабка, уборщица, пол мыла, шваброй шмыгала взад-вперед. Добралась и до нас. Ткнула меня сзади острым локтем в задницу и говорит сердито:"Ну, ты, жопастый, сдай в сторону!". С тех пор жена и Сафронов и кличут меня "жопа-стым". Вот и вся история!
  - Ну и бабка! - откликнулся Кныш.
  - В самую точку! Признайся, Стефаныч! Метко подмечено?! - засмеялся Баканов.
  Через полчаса появился озябший "молодой" с румяными как рождествен-ские яблоки щеками.
  - Ты куда запропал, Свисток?
  - Через Моздок, что ли километры накручивал?
  - Ну, тебя, Свистунов, только за смертью посылать! - добавил, сморкаясь в грязный платок, сержант Головко. - Когда на смертном одре буду лежать, тебя за костлявой пошлю!
  - Там какие-то крутые ребята пожаловали! Все из себя! - отозвался за-мерзший Свистунов, усевшись вплотную к печке и протягивая скрюченные от хо-лода красные пальцы.
  - Приехали только что, разгружаются. Я как раз мимо проходил. Все в об-легченных "брониках", у троих "винторезы".
  - "Винторез" хорош на близком расстоянии, а для дальней стрельбы луч-ше "взломщика" пока еще ничего не изобрели.
  - Да и калибр у него будь здоров, прошьет только так, вместе с бронежи-летом. Хрен заштопают!
  - Неудобная штуковина, слишком тяжеловатая! - отозвался Ромка. - Ре-бята из 22-ой бригады под Карамахи дали как-то подержать, так я весь изогнулся как бамбуковая удочка, куда уж там целиться!
  - Ну, ты, и чудила, Самурай! На хрена, из "взломщика" стоя-то целиться, - засмеялся сержант Кныш. - Выбрал позицию, залег и щелкай "духов". У него планка, знаешь какая?
  - Какая?
  - До двух тысяч!
  - Да там ни хрена не увидишь!
  - А оптика тебе на что?
  - Приехали спецы, похоже! - сказал, выглянувший наружу, любопытный Пашка Никонов. - На шевроне у одного - физиономия в берете наполовину волчья.
  - Так это же - "Оборотнь"! Спецназ. Круче парней не встречал, лучше им под руку не попадаться, - живо отозвался старший прапорщик Стефаныч. - На куски разорвут. Пискнуть не успеешь. Видал их как-то в деле. Те еще "рэксы".
  - Раньше тоже подготовочка была, будь здоров, - вставил, молчавший доселе, рядовой Чернышов. - Дед мне как-то рассказывал. В войну это было. Ему тогда лет тринадцать-четырнадцать было. Он старший в семье. Жил на Ук-раине под Днепропетровском. Фронт приближался, каратели засуетились, стали деревни жечь. А он, тогда с матерью и младшими на островах в камышах от нем-цев прятались. И нагрянул в деревню взвод полицаев-карателей. Напоролись го-рилки, устроили бешеную стрельбу, потом в сиську пьяные спать завалились.
  На рассвете, когда еще стелился над озером туман к острову, где скрыва-лась семья, причалила лодка. Дед рассказывает, перепугались насмерть, душа в пятки ушла. Оказалось, наши. Разведчики. Три бойца. Узнав, что в деревне пья-ные полицаи, переправились скрытно на берег и вырезали всех до одного.
  - Лихо, однако! Крутяшки были, видно, ребята, - протянул удивленный Пашка Никонов.
  - Потом они вернулись на остров и сообщили, что днем подойдут "наши". Утром дед с матерью отправились до родной хаты, а там до хера убитых. Если на-грянут немцы, постреляют и сожгут все вокруг к чертовой матери. Что делать? Ну, решили сховать трупы, стали с матерью таскать волоком убитых в огород, где прятали в кустах, в высокой ботве...
  - А мой дед воевал под Курской дугой, - отозвался Ромка Самурский. - В девятнадцать лет старшим сержантом попал на передовую после военного учи-лища. Поучили шесть месяцев и на фронт, почти как нас. Думаете, он что-нибудь рассказывал о войне. Практически ничего. Единственное, что помню, он вспоми-нал, как они бежали зимой восемнадцать километров от немцев, которые прорва-лись на их участке фронта. От роты осталось двенадцать человек. Провоевал пять месяцев, пока не получил тяжелое ранение: осколок мины под коленную ча-шечку угодил. Хотели ампутировать, да не дался, да и хирург пожалел бедного парня. Молоденькая медсестра-еврейка ему свою кровь отдала. С тех пор все шу-тил, что теперь может запросто в Израиль поехать. Он у меня с двадцать четвер-того года, а их, кто родился в период с двадцатого по двадцать пятый после вой-ны, всего три процента в живых-то осталось...
  
  
  На следующий день неожиданно резко сменилось направление ветра. По-рывы ветра с горных вершин несли в долину холодные потоки воздуха. Утренняя слякоть мгновенно превратилась в скользкую ледовую корку.
  В палатку с тяжелыми бачками ввалились, чертыхаясь на чем свет стоит, промерзшие Привалов и Свистунов.
  - Когда же тепло-то будет, холод прям собачий! Зуб на зуб не попадает!
  - Ветер продирает до самых костей! - пожаловался с румянцем во всю щеку Привалов.
  - Хватит гундеть, лучше дровишек подбрось, - сердито оборвал его стар-ший прапорщик Сидоренко.
  Снаружи донеслись одиночные выстрелы из "макарова". Карай, подняв го-лову, настороженно навострил уши, черными блестящими глазами выжидающе взглянул на Витальку.
  - Кто там еще палит, мать вашу? - проворчал недовольно Филимонов.
  - Да, это - "собры"! - отозвался Привалов. - Савельев с Квазимодо по берегу бродят, от скуки рыбу стреляют!
  - Чего стрелять! Глушить надо!
  - Какая сейчас может быть рыба?
  - Тут рыба? - присвистнул Головко. - Одна мелюзга!.
  - Ну, не скажи! Я вчера вот такого оковалка видел! - Эдик Пашутин развел руками.
  - Во сне, что ли? - засмеялся старший прапорщик. - Откуда здесь такие?
  - Вот и я поразился! Речушка-то, перепрыгнуть можно!
  - На жареху или ушицу, я думаю, при желании можно настрелять.
  - Летом может и есть рыбешка. А сейчас холодно, вся, наверняка, на глу-бину ушла. Хрен, что увидишь.
  - Эх, помню, ездил с майором Парфеновым на рыбалку под Оренбург на Урал, - начал Стефаныч. - Вот там, настоящая рыбалка. Петрович-то большой любитель рыбной ловли. Хлебом его не корми, только дай со спиннингом позаба-виться. Там озерков до этой самой матери. Река весной разливается и заливает все впадины и овражки вокруг. Там в любой луже можно рыбу ловить. Едем на "уазике", смотрим, мужик по большой луже бродит с железной бочкой без дна. Спрашиваю, с приветом, что ли, чего это он там забыл. Может с головой не все в порядке? Петрович отвечает, как что, рыбу ловит. Муть подымает со дна и бочкой накрывает сверху, потом нашаривает рукой рыбу, которая в бочке оказалась. Приехали на место. На чистое озерко под Гирьялом. Раков до черта. Петрович вывалил свои снасти. Я прям, ахнул! Чего только у него там не было! Одних толь-ко спиннингов, штук семь-восемь, а блесен тьма тьмущая, сотни четыре не мень-ше наберется. Мы-то народ простецкий, все больше бредишком, либо мордочка-ми. Дал мне спиннинг попроще, чтобы я не особенно мучился. Кидаю, толку ника-кого, одни зацепы! А он таскает одну, за одной! Все щучки как на подбор. Я же только успеваю блесна менять! Присобачил блесну поздоровее, чтобы дальше летела. Кинул, а она у меня оторвалась и улетела. А кончик лески с узелком назад прилетел как пуля. И как меня долбанет в шею! Вот сюда, где сонная артерия. Хо-рошо не в глаз! Я от удара чуть сознание не потерял! На этом в тот день рыбалка для меня и закончилась. Домой приезжаю, там новая неприятность. Жена не в ду-хе. Руки в боки и спрашивает: "Что это у тебя? Откуда?" Объясняю так, мол и так. Блесна оторвалась. Не верит. В зеркало, говорит, глянь. Посмотрел в зеркало, а на шее - пятно, будто от засоса...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Симпозиум отменяется
  Посвящается стрингерам
  Самурский с Чернышовым, только что сменили Чахлого и Свистунова. С их "фишки" хорошо просматривалось расположение батальона. Из ряда поход-ных палаток особенно выделялась "собровская обитель", как ее называли братья Исаевы. На ее линялом выгоревшем брезенте как на киношном экране мелькали фантастические тени словно драконы, из палатки доносились смех и пьяные вы-крики. У СОБРа вовсю шла гулянка: справляли рождение сына Юркова. Радост-ное известие новоявленному отцу привез из ПВД капитан Дудаков. Он приехал не один, привез с собой военного корреспондента, плотного лысого мужичонку с кофром. Живой компанейский журналист быстро нашел со всеми контакт и как родной влился в коллектив, тем более он приехал не с пустыми руками. Соору-женный на скорую руку праздничный стол ломился от водки. Сначала горячо и шумно поздравляли счастливого "папашу", потом незаметно тема резко рульнула на анекдоты, на баб, а уж потом все переключились на щедрого гостя, засыпав его вопросами.
  - И много вас таких еб...утых, которые лезут в самое пекло, рискуя жиз-нью, чтобы снять все прелести мясорубки? Ведь пуля - дура, она не разбирает, кто воюет, а кто кино снимает, - задал вопрос "собр" Митрофанов.
  - Думаю, с сотню нас, стрингеров, по свету наберется. Стрингеры - это независимые журналисты, снимающие войну. Гибнем. Опасно, не скрою. Но такой уж мы отчаянный народ. Тянет нас в горячие точки как магнитом. Эта наша жизнь, наш хлеб. Мы иначе не можем. В крови у нас это. Многие гибнут, некоторые ста-новятся калеками. Не всем везет. Взять того же Макса Шабалина из газеты "Нев-ское время", пропал еще в первую чеченскую. "Чехам" до фени чей ты коррес-пондент. Главное для них - бабки на тебе заработать.
  - Матвеич, и давно ты занимаешься своим опасным промыслом? - пропус-тив стакан, морщась, спросил с мрачным лицом в шрамах Трофимов, по прозви-щу "Конфуций".
  - Да, лет пятнадцать, не меньше. Я ведь кончал журфак МГУ, долго рабо-тал корреспондентом в разных газетах, журналах. А потом как-то выдался случай в Афган слетать с группой артистов. Вот там я первый раз и вкусил "медвежьего мяса", вкусил адреналинчику. С лихвой, как говорится, по полной программе. Это как зараза, как наркотик. Один раз попробовал, еще тянет. Артисты улетели в Со-юз, я же остался. Через неделю после концерта попал под мощный обстрел ко-лонны на серпантине в горах под Гератом. Мужики! Перебздел не на шутку тогда, как малый пацан. Кое-что отснял, конечно. Сейчас жалею, что мало. Подбитые танки, чадящие "наливники"; ребят погибших, царство им небесное, раненых... Правда, после той командировки большую часть отснятых материалов "комитет-чики" изъяли. Работа у них, видите ли, такая. Как бы чего лишнего народ наш не узрел.
  - Это точно, правду у нас не любят! Наверное, оставили материалы, где бойцы ограниченного контингента помогают братскому афганскому народу дере-вья сажать, - вставил, ехидно усмехаясь в светло-рыжую бороду, Виталий Исаев.
  - Да, "гэбисты" они такие. Однажды моего приятеля, за "мягкое место" взяли, еле отмазался. Он - фотолюбитель заядлый, еще с пионерских времен. Начал заниматься в школьном фотокружке, а потом в студии в Доме культуры, одно время даже председателем областного фотоклуба был. Участвовал во мно-гих международных и всесоюзных выставках, мешок медалей и дипломов имеет. Поехал он как-то с женой по турпутевке в Прибалтику. А приключилась эта исто-рия с ним в Риге. Раненько утречком, пока жена еще спала, он выскочил из номе-ра и помчался снимать пробуждающийся город. Бродил по улицам, любовался старинной архитектурой и, не переставая, щелкал и щелкал. И тут надо ж такому случиться, закрапал дождик. Зонтика у него с собой не было, решил переждать и спрятался под арку между домами. Стоит, скучает. И смотрит, напротив окно, а в нем маячит чей-то силуэт. Ну и решил сфотографировать, авось пригодится для какого-нибудь фотомонтажа. Щелкнул пару раз. Вновь стоит, скучает. Дождь не унимается, пуще прежнего разошелся. Вдруг под аркой откуда не возьмись появ-ляется военный в звании майора госбезопасности. Походит к нему и говорит эда-ким официальным голосом с металлическими нотками:
  - Гражданин, пройдемте!
  - Куда? - спрашивает, недоумевая, мой приятель.
  - Там вам все объяснят! - последовал лаконичный ответ.
  Выводит нашего героя из укрытия на улицу и провожает его ко входу в это здание, в окне которого он видел силуэт. Оказывается, это апартаменты Комитета госбезопасности. Тут его и стали шмонать, и допрашивать. Кто такой? Откуда? С какой целью? На кого работаешь? И все такое. Одним словом, сказать честно, пе-ребздел он не на шутку!
  - Еще бы! В такую историю вляпаться! - откликнулся раскрасневшийся от выпитого Виталий.
  - Главное, ни за что, ни про что! - добавил его брат Степан.
  - Объясняет им, что он мол, занимается художественной фотографией, что мол, увидел любопытный силуэт в окне, что понятия не имел о том, что здесь обитают "органы плаща и кинжала". Изъяли у него фотопленку, хотели проявить и убедиться в том, что он говорит правда. Два часа мурыжили его, так и не дож-давшись своего фотографа, отпустили, предварительно сняв с него все данные. От жены, конечно, он тоже получил вздрючку.
  - Правильно сделала, вместо того, чтобы нежиться под теплым бочком у жинки, титьки щупать да исполнять прямые супружеские обязанности, болтается с фотиком неизвестно где!
  - А у меня двоюродного братца как-то замели! - стал делиться воспомина-ниями уже виновник торжества, Юрков. - Было это дело еще в старые добрые времена, при генсеке Брежневе. Братишка мой тогда работал в Доме культуры художником, всякие афиши, декорации и плакаты малевал. Как говорится, от сумы и тюрьмы не зарекайся! Не думал, не гадал парниша, что его в один прекрасный день в КГБ потянут. А дело было так. После танцев кто-то из пацанов из озорства, а может по пьяни, ножом вжик, вжик. Порезал крест накрест плакат с какими-то те-зисами Леонида Ильича, который висел перед входом в культурное заведение. Ну и директор на следующий день вызвал художника и велел немедленно стенд реа-нимировать. А дело- то было уже в конце рабочего дня. Парень уже здорово по-дустал, да еще пропустил "три семерки" с рабочим сцены и электриком. Да и, по-хоже, не одну. Он, конечно, сразу же включился в работу, состряпал плакат зано-во. Но впопыхах ошибся. Представляете, мужики, пропустил три буквы. Всего три буквы. И получилось: вместо Председатель Президиума Верховного Совета - Предатель Президиума Верховного Совета. Никто ничего не заметил. Такие вещи, как правило, никто не читает. А тут случись, сторож, древний старикан, ночью бродил вокруг здания, от скуки стал читать и обнаружил крамолу. И как истинный партиец старой закалки тут же позвонил в "соответствующие органы". Немедлен-но приехали крутые ребята и под рученьки увезли моего братана на собеседова-ние. Не знаю, о чем там гутарили, но вернулся он от них довольно грустным.
  - Хорошо грустным. При Лаврентии Палыче вообще бы сгинул! - вставил Конфуций, почесывая бок.
   - Матвеич, расскажи что-нибудь. По свету, наверное, помыкался. Поколе-сил-то изрядно? - попросил Емельянов, вытряхивая из картонной коробки на кой-ку консервы.
  - Где только меня не носило, мужики. Афган, Фергана, Таджикистан, Абха-зия, Карабах, Югославия, Чечня. Вот, жалею, в Баку не попал, друга там потерял, Сашу Есаяна. Замечательный был парень, отличный оператор. Как говорится от бога. Редкой души человек. Растерзала его разъяренная толпа, когда увидели у него в руках камеру.
  - Опасная у вас работенка, однако, - сказал Савельев, аккуратно ножом выкладывая кусочки тушонки на хлеб. - Не позавидуешь.
  - Пару раз легко ранен был. Контужен. В Чечне под бомбежку угодил, чуть обвалившейся стеной не накрыло. В Югославии хорватам чем-то не приглянулся, видно рылом не вышел. Моя курносая, слишком славянская физиономия подка-чала; "сипуку" жаждали мне сотворить, еле ноги унес. Кофр с камерой так и при-шлось бросить. Иначе бы не выбрался из той передряги. Вот ребятам телевизи-онщикам Виктору Ногину и Геше Куринному, в отличие от меня, не повезло, так и сгинули на хорватском участке. Возможно, их приняли за сербских шпионов. Со-жженную машину потом обнаружили, а их самих так и не нашли.
  - Жена, наверное, постоянно пилит. Что дома не сидишь, что пропадаешь, черт знает где.
  - Да, я и не женат, мужики. В разводе. Дважды. Да, и какая женщина вы-держит такую жизнь. Сплошные ожидания и переживания. Мотаешься по свету, дома почти не бываешь. На хрена, он такой муж нужен. Стрингер должен быть свободным как птица. Его ни что не должно держать. Если ему надо, он должен в любой момент сорваться с места и очутиться в любой точке мира, в самом эпи-центре событий.
  - У меня приказ, вашего брата, репортера, с передовой гнать в три шеи! - вдруг ни с того, ни сего выдал, молчавший до этого, капитан Дудаков, уставив-шись неподвижными осоловелыми глазами на фотожурналиста.
  - За что такая немилость? Почему не допущать? Да и где она? Передовая-то! Не допускать за правду? - попытался съязвить Матвеич.
  - За нее матушку! За нее родимую! Которую за бабки забугорникам прода-ешь!
  - Выходит, то, что я снимаю неправда? Может, скажешь, что те сгоревшие пацаны в БМП, что вчера я снимал, мною выдуманы? Ты же сам их видел, и все видели! Что, я их придумал? Камера она беспристрастна и снимает все, как оно есть, без прикрас. От истины, какой бы она не была, тут уж никуда не денешься, не спрячешься как страус башкой в песок.
  - Может и так, но твои агентства, всякие там Рейтэры, х...эйтэры и прочая заокеанская шваль, еще неизвестно как все это повернут и преподнесут.
  - Согласен, бывают случаи, довольно паршивые, я вам скажу, - нахмурив широкий лоб, потирая блестящую лысину, продолжал стрингер. - Недавно при-ятель мой, корреспондент одной из столичных газет, отснял материал, как солда-ты занимаются захоронением убитых боевиков. В выкопанную траншею стаски-вают трупы. И молодые ребята из похоронной команды, чтобы не таскать мертвя-ков руками, просто привязывали к трупам веревку или провод и волоком подтас-кивали убитых к траншее с помощью автомашины. Иначе, ведь изблюешься весь, глядучи на трупы. Да, и для пацанов какой стресс. Не каждый такое выдержит. Одним словом, этот материал какими-то неведомыми путями попал в руки одного западного журналиста-прохиндея, который выдал снимки за свои, да еще дал следующий к ним комментарий. Что мол, на снимках видно, что у убитых связаны ноги и руки - значит, их пытали. Поднялась шумиха по поводу этого фотомате-риала. Вот такая история. Когда же раскрылась эта грязная гнусная ложь, разра-зился крупный скандал. Телекомпания, где прошел этот материал, понесла круп-ные убытки, так как была подмочена ее репутация. Этого козла, плагиатора, ко-нечно, под зад коленкой. Выперли с работы.
  - Вот, вот! Суки, вы, продажные! За сенсацию, готовы шкурой своей по-жертвовать! За зеленые! За бабло!
  - Угомонись, Дмитрич! - старший лейтенант Колосков, успокаивая, обнял разбушевавшегося капитана за плечи.
  - Разошелся!
  - А, чего он тут парит, братцы! Вот скажи, Матвеич! - Дудаков впился злы-ми остекленевшими глазами в собеседника. - Сколько тебе платят за твои кро-вавые репортажи? Только, бля, честно! Как на духу! Не юли!
  - Хорошо! По-разному, мужики. Мне скрывать нечего, я зарабатываю чест-ным нелегким трудом. Все зависит от сложности съемки, от оперативности, от важности событий. За хороший репортаж можно сорвать довольно приличный куш, десятки тысяч зеленых.
  - Сколько? - от удивления Виталий громко присвистнул.
  - Да, десятки тысяч!
  - Долларов? - Митрофанов округлил глаза. - Тут за "деревянные гро-бишься! Жизнью рискуешь.
  - Но, учтите, братцы, я ведь снимаю не в студии с сигарой в зубах и горя-чей бабой на коленях, а под пулями, хожу по кончику ножа, каждый раз искушая судьбу. Платят за риск. За риск. К тому же большие деньги. Так, что желающих заработать бабки пруд пруди, они всегда есть и будут, пока на белом свете идут войны. Только не все хотят рисковать. В крупных телекомпаниях цена за снимок из горячей точки достигает порой двухсот баксов, а минута съемки аж за триста переваливает.
  - Не дурно, однако же! - с набитым ртом отозвался, пораженный, Юрков.
  - Кто не рискует, тот не пьет шампанское!
  - Черт с ним, с шампанским, Матвеич! Собственная шкура дороже!
  - Значит, Игорек, будешь пить водяру! - констатировал Савельев.
  - Или бормоту! - добавил Митрофанов.
  - Мужики! Почему до сих пор не налито?
  - Квазик, ты совсем мышей не ловишь! - настойчиво постучав пустой круж-кой о щит, который заменял им стол, сказал Степан.
  - Сей секунд, мой генерал, - старший лейтенант Колосков, неспеша, при-нялся разливать по кружкам водку.
  - Как же ваш брат умудряется продираться через всевозможные заслоны и разные препоны? - поинтересовался Емельянов, выуживая кильку из томатного соуса.
  - Видали как-то, как вас "шмонают", стопорят на блокпостах и пасут "фэ-эсбэшники", - добавил раскрасневшийся бугай, Касаткин.
  - А, начхать глубоко на них, у меня на этот случай целая куча всяких удо-стоверений. Даже корочка военного корреспондента есть. Немного нахальства, немного смекалки, немного удачи, а главное, побольше водки.
  - А у "нохчей" приходилось съемки делать?
  - А то, как же? Бывал я и у чеченов.
  - И Басаева доводилось видеть?
  - И Басаева, и Масхадова видел. Вот как тебя. Еще до штурма Грозного. Но с "вахами" ухо надо держать востро. Ни в коем случае нельзя показывать свою слабость. Они на любого посматривают как на живой товар. Одно слово, ра-боторговцы. Тут надо налаживать контакт с каким-нибудь полевым командиром, что покрупнее, иначе можно загреметь под фанфары, продадут, за спасибо жи-вешь. И никто не узнает, где могилка твоя.
  - Матвеич, как же тебя не воротит оттого, что снимаешь? От всей этой мерзости! Другого бы уж давно на изнанку вывернуло!
  - Э, дорогой, если сопли и слюни распускать, да еще и думать об этом, во-обще ничего не снимешь. Тут необходимо хладнокровие как у хирурга. Привыка-ешь со временем.
  - А я бы, стрелял вас, сволочей! У людей горе, боль, страдания, а вы тут крутитесь с камерами, в наглую прете, суки! Объективы тычите в лицо. Продаж-ные твари! - вновь закипел изрядно захмелевший Дудаков, со всего маха хлопнув кулаком по столу.
  - Дмитрич! Тихо! Сбавь обороты!
  - Если бы не они, все бы думали, что ты тут деревья сажаешь, цветы оку-чиваешь да груши околачиваешь, - вставил вкрадчивым голосом Николай Юр-ков, колдуя у печки над котелками.
  - Я груши околачиваю? Я окучиваю? - заорал возмущенный капитан, пы-таясь вскочить. - Да я! Да я тут столько ребят потерял! Столько крови видел!
  
  
  Утром Крылов проснулся от какой-то суеты, от хлопанья дверей, от сную-щих туда-сюда "собровцев". От выпитого накануне тупо гудела голова. Напрочь заложило нос. Во рту после вчерашнего застолья, словно кошки насрали.
  - Что случилось? - полюбопытствовал, приподнимаясь на скрипучей пан-церной сетке, журналист у старшего лейтенанта Колоскова, сидящего за столом с остатками былого пиршества и сосредоточено набивающего карманы разгрузки рожками.
  - Под Аргуном - заваруха! Поезд "вахи" подорвали! Сволочи! Бой идет! Рация пищит не умолкая, помощи просят!
  - Матвеич! Ты как? - окликнул, заглянувший в помещение Виталий Исаев.
  - Видно я вчера, братцы, перебрал!
  - Виталь, помнишь, он вчера на полуслове отрубился! Все болтал, болтал, ни хера не закусывал, - хриплым голосом отозвался Квазимодо.
  - Матвеич, едешь с нами или остаешься?
  - Какие разговоры, мужики! Конечно, еду!
  - Через пять минут выезжаем!
  - Я мигом соберусь!
  Через несколько минут у головного собровского "урала" уже крутился фо-тожурналист со своим потертым, видавшим виды, коричневым кофром, набитым видеоаппаратурой и кассетами.
  - Матвеич! Учти! У нас, нянек нет! Так что, не рыпайся, куда не следует! Вытаскивать тебя будет не кому! - помогая стрингеру забраться в кузов, бросил Степан.
  - Сам понимаешь, не на крестины едем, - добавил Виталий.
  - Все будет спок, ребята! "Вэвэшники" тоже едут?
  - Нет, они остаются здесь, у них другая задача! - ответил, сидящий напро-тив, Савельев. - Прикрытие тыла.
  - Чтобы абреки в спину чего доброго не долбанули!
  
  
  К вечеру на базу вернулся СОБР, на этот раз без потерь не обошлось. Ус-талые хмурые бойцы, молча, разгружались. Из кабины бережно принимали ра-ненного Митрофанова, он, морщась от боли, закусив губы, опирался на плечи то-варищей. У одного из "Уралов" в лобовом стекле появилась большая продолго-ватая дыра, от которой разбегалась паутина мелких трещин.
  - Где Матвеич? Мой дорогой яйцеголовый друг! - громко баритоном про-пел подошедший к "Уралу" старший лейтенант Тимохин.
  - Матвеич? - переспросил здоровяк Юрков с перемазанной сажей щекой и при этом оглянулся на товарищей.
  - Я поцелую его в его вдохновенную лысину! - продолжал изгаляться Ти-мохин.
  - Подкузьмил, твой фотокор! - отозвался, кряхтя, угрюмый Касаткин, взва-ливая на спину Юркову АГС.
  - Срыгнул, что ли? В Аргуне остался? - полюбопытствовал у Степана Исаева старший лейтенант. - Жаль. Дмитрич проспался, оклимался от "зеленого змия" и собирался вновь учинить ему разгром за круглым столом. Так что, сего-дня нагрянет, ждите в гости.
  - Не до гостей нам!
  - Пулю словил твой дорогой Матвеич! - вставил, выглядывая из-за широ-кой спины брата-близнеца, Виталий. - Прям в пупок! Говорили ему, не лезь на рожон! Так нет же, сучёнок, нарисовался во всей красе! Нате, смотрите, какой я герой, какой я рисковый! Тут же и сняли! Пискнуть не успел!
  - Как пулю? Шутишь?
  - Бля, буду! Какие тут могут быть шутки! Сложился как карточный домик! Только его и видели! Вон Савельев и прикрывал, пока мы его с Никитой из-под ог-ня выволакивали! Весь "короб", поди, расстрелял! Промерзли до костей! По кю-вету со студеной водой тащили. А там еще ледок тонкий, будь он не ладен, поиз-резались все. Никита вообще промок до нитки: подскользнулся, упал, до сих пор весь трясется как осиновый лист.
  - Ну, и где он? Матвеич-то!
  - На "вертушке" в Ханкалу с ранеными и "двухсотыми" отправили.
  - Говорил все, "живой бой" хочу отснять! Вот и отснял бой! - проворчал помрачневший Тимохин, сплевывая в сердцах себе под ноги.
  - Это точно! "Живой бой" снял! Только еще не известно для него каким он будет! Этот "живой бой"! - вставил Савельев, выбрасывая скомканную пустую пачку "Примы". - Дай-ка закурить!
  Сделав глубокую затяжку, выдохнув, "собровец" продолжал:
  - Гляжу, разрыв гранаты рядом с Конфуцием, ну думаю все, звиздец! Спек-ся, паря! А тут сбоку Матвеич в наглую прет как танк со своим скарбом и камерой наперевес, кричу ему:"Ховайся, дура!!" Какой там! Или не слышал, или уже в раж вошел. Не до нас ему. Охота пуще неволи. Бальтерманц выискался, хренов!
  - Тут ему молодой шахид с чердака и врезал. Николаша, суку, сразу засек, три "вога" туда ему под крышу вогнал, в раз лохмотья полетели вместе с зеле-ной ленточкой!
  - Рана тяжелая?
  - Навылет прошило! - отозвался Виталий, о подножку автомобиля сосре-доточенно счищая грязь, налипшую на подошву. - Говорю, вошла аккурат в пу-пок. Хорошо не в "бронике" был, а то бы полный пипец! Все кишки бы намотало! Запеленали, конечно, основательно как в лучшем госпитале. Матвеич бледный как смерть, только глаза лихорадочно блестят как маслины. Думаешь, что он нам говорил? Спасите, помогите, братцы! Не дайте помереть? Как бы, не так! Камеру, говорит, братишки, розыщите и кофр не забудьте на "борт" к нему запихнуть!
  - Коньки откидывает, а он о кинокамере печется, чудик! Да плевать на нее слюной! - вдруг прорвало молчавшего Степана. - Хрен с ней! С камерой! Дай бог, самому живым выбраться из передряги! Конфуция чуть гранатой не накрыло. Оглох мужик. Ждали нас, подлюки!
  - Засаду у моста устроили. Но не на тех напали! Черта им лысого! Дали им жару. Не будут больше по горам рыскать. Отбегались шакалы.
  - Потери есть? - тихо спросил Тимохин.
  - Где ты видел, чтобы без потерь обошлось? Гошу осколком в ногу долба-нуло. Теперь без сапера остались. Да, Митрофанову бок зацепило, по ребрам ко-вырнула зараза! Считай, в рубашке родился! Весь в кровище. Завалился, как за-сучит ногами. Думали, все хана! Ан нет, гляжу, матерится по-черному, сучий хвост, яростным огнем огрызается.
  - Хотели "бортом" отправить, куда там. Уперся как баран. После Афгана никакими коврижками его на "вертушку" не заманишь. Под Баграмом чудом уце-лел, духи стингером завалили "МИ-8", на котором раненых эвакуировали. Рухнул горящий вертолет на склон горы, хорошо вскользь прошел. Повезло. Из двадцати трех восемь в живых остались. И он среди них. С тех пор авиацию на дух не пе-реносит.
  - Матвеича жалко! Распоследние твари мы! На халяву ящик водки у него выжрали, а мужика не уберегли.
  - На кой ляд его с собой взяли? Сидел бы на базе да чаи гонял.
  - Да еще ваш Дудаков, мудак, обложил его по первое число. Налил шары, козел! На ногах не стоит, а туда же! Какая муха его вчера укусила? Взбрендил во-яка совсем!
  - Накануне с "батей" он крепко поцапался. Сафронов ему задал большую трепку, - сказал Тимохин. - Думали, от него мокрого места не останется. Дмит-рич как вареный рак из палатки вылетел. "Кафар" у него вчера жуткий был. Над-рался у вас до чертиков. Видно, хватил через край. Совсем лыка не вязал, когда от вас вышли. Еле доволок его до койки. Сейчас как выжатый лимон. Жутко стра-дает. Злющий как бобик. Кроет всех, на чем свет стоит. Не знаешь, с какого края и подступиться.
  - Вишь, еще одним "агаэсом" разжились. Трофей. Квазимодо с Виталием группу "чехов" накрыли, зажали в развалинах и забросали гранатами. К аллаху отправили пятерых правоверных. Арабов среди них до хера. Из Ливана. Один с видеокамерой был, все на кассету снимал. Жаль разнесло на куски. Операцию задумали псы Бараева, конечно, классную. И поезд грохнули, и засаду устроили. Но пенку дали братья-мусульмане, не ожидали от нас такой наглости, такой пры-ти. Мы, как только подъехали, сразу сходу атаковали их, чего они, естественно, не ожидали. Перебздели "казбичи", замельтешили, "очко" видно заиграло. В бою все решают секунды. Тут или пан, или пропал. Другого не дано. До нас они здо-рово потрепали пензенский ОМОН с "вэвэшниками". Загнали братков в глубокий кювет с ледяною водой и долбили по ним.
  - Аргун, я вам скажу - это полная жопа, настоящее осиное гнездо, - сплюнул Тимохин. - Боевики, говорят, там средь бела дня по улицам с оружием шастают. А уж ночью, что творится, можно себе представить.
  - Вот, разгрузку "пионер" надыбал. С араба убитого снял. На, держи! Ни-конову Паше передашь. Подарок. Должок был за мной. Если б не он, не чирикал бы сейчас с тобой. Снайпершу он на прошлой неделе поперек туловища очере-дью из своего ПКМа срезал, когда она меня пасла, сучка.
  - Андрей, а Дудакову так и передай, Матвеич пулю словил, симпозиум от-меняется!
  
  
  
  Нет, про это он ей писать не будет
  
  Москва 400 - мой новый адресок,
  И номер почты, вот и все координаты.
  Ты по нему мне черкани хоть пару строк,
  Чтобы немножечко порадовать солдата.
  Москва 400 - поймут фельдъегеря,
  Москва 400 - летит письмо куда-то,
  Москва 400 - Республика Чечня,
  Такой вот адрес для военных адресатов.
  
   "Москва-400" В. Исмагилов
  
  Утром в палатку на всех парусах влетел только что сменившийся Валерка Крестовский.
  - Мужики! Живо! Давайте письма у кого есть к отправке!
  - Крест, ты куда намылился? - окликнул Крестовского Ромка, с трудом про-драв глаза.
  - В ПВД покачу! Угораздило попасться на глаза, этому козлу, майору Ге-ращенко. Схлопотал приказ сопровождать вместе с Ником Селифоновым капита-на Карасика в штаб.
  - Погодите, мужики, я сейчас быстренько адрес накорябаю! - засуетился заспанный Ромка. - Черт, куда же стержень подевался? Свисток, дай ручку! Я точно знаю, у тебя есть!
  
   "В ПВД, конечно, неплохо съездить, ребят знакомых повидать, - раз-мышлял Валерка. - Но после бессонной ночи, буквально, валишься с ног. Девять раз обстреливала их какая-то сволота. Невыспавшийся Ник, Колька Селифонов, видно, тоже не особо горел желанием тащиться к черту на кулички. В "уазике" кругом пылища, так и хочется пальцем по сидению поводить: слово неприличное написать. В Ножай-Юрт, где находился ПВД, выехали утром вместе с попутным челябинским СОБРом в сопровождении двух "бэтээров". В десятом часу уже бы-ли там. Карасик, дав указание, от машины ни на шаг не отлучаться, отправился к начальству. Присели. Закурили. Руки в цыпках, кожа потрескалась, местами по-крылась болячками. Вши, злодеи, покусывают. Кашель. Сопли. Воспаленные гла-за. Истрепанные рукава. Замусоленные колени. Закопченные морды. Кругом штабные крысы шастают, в "свеженакрахмаленном камуфляже", все почти с на-градами. А у нас - две медальки на всю роту. С любопытством посматривают в нашу сторону. Прям, какое-то явление Христа народу! Цирк, приехал! Колька Се-лифонов завалился спать на заднем сидении. Водила, Вовка Иезуитов (ну и фа-мильица, я вам скажу), смотался на склад, вернулся оттуда в новеньких "берцах": что-то там толканул трофейное, кажется, черный ваххабитовский флаг с кривой саблей на нем и арабской вязью. Потом открыв капот, залез в мотор с головой. Чего он там забыл, хорек? Непонятно? Движок "уазика" работает как часы... "
  Валерка расстегнул бушлат, извлек из-за пазухи две фанерки размером с книжку, сброшюрованные медной проволокой, между которыми он хранил письма из дома и присланные матерью конверты. Иначе нельзя: обязательно какая-нибудь сука сопрет для сортира. Незавидная судьба уже постигла его блокнот, где он вел свои записи и хранил адреса родных и друзей. Надо воспользоваться под-вернувшимся случаем и послать письмо матери отсюда, из ПВД. Наверняка, бы-стрее дойдет, чем через Моздок. Странный все-таки адресок: "Москва-400". Ме-сяцами письма идут до дома.
  "Что же ей написать, родимой?
  Нет, он не будет ей писать, как их неприветливо, настороженно встречало местное население. Когда их колонна двигалась через Шелковскую мимо рынка, некоторые из чеченцев в толпе, не скрывая своей неприязни, в открытую показы-вали им красноречивый жест, проводя ладонью по горлу. Мол, будем резать вас как баранов.
  Нет, про это он ей писать не будет.
  Не будет и про то, как во время "зачистки" за заброшенным сараем на краю села обнаружили полуразложившийся изуродованный труп молодого парня в тельняшке.
  Нет, не будет он ей писать, как их обстреливают по нескольку раз за ночь, как ужасны вой падающей сверху мины и визг разлетающихся с рваными краями осколков...
  Нет, не будет он ей писать, как их проклинают и плюют вслед чеченки, и бросает камни черноглазая юркая пацанва.
  Нет, не будет он писать, как истошно вопила рация в командирской палатке, прося помощи, когда под Аргуном в засаду, устроенную боевиками, попал не только поезд, но и группы ОМОНа и СОБРа, выехавшие на выручку.
  Не будет ей писать и про то, как снайпер смертельно ранил пацана из со-седней роты, когда они окапывались на берегу Терека.
  Нет, он не будет ей писать, как ночью чуть не попали под перестрелку. Они тогда после зачистки решили остаться на ночевку в сельской школе. Вдруг, в пер-вом часу ночи началась яростная стрельба из пулеметов. Стреляли с вершины одной горы по вершине другой, что господствовала над селом. По данным на этих точках располагались ульяновская "десантура" и морские пехотинцы генерала Отракова. С полчаса они безжалостно гвоздили друг друга. Мы же, по уши в дерь-ме, трясясь от страха, провели тревожную ночь на ногах в ожидании нападения боевиков.
  Нет, не будет он ей писать, как подорвался на "растяжке" младший сер-жант Сережка Ефимов, как полз он из последних сил, оставляя культями за собой кровавые полосы, как страшно кричал он, покидая этот мир.
  Нет, не будет он ей писать, про "бардак", царящий вокруг, про тупые пья-ные морды. Про хорька, старшего прапорщика Мишина, который загнал местным чеченцам два ящика патронов, 12 гранат, "ворон" (бинокль ночного видения) и семь спальников. И, в конце концов, загремел под трибунал.
  Нет, не будет он ей писать, про вырезанный ночью соседний блокпост, про зверски убитых пацанов.
  Нет, не будет он ей писать, про колонну их бригады, попавшую под Герзель-Аулом под обстрел наемников Хаттаба, про горящий БМП и покореженные "зилы".
  Нет, не будет про это он ей писать, и многое постарается забыть, что там видел и испытал.
  Жаль, что она знает, где он находится. Надо было поступить, как его тезка, Валерка Назаров из Саратова. Он, чтобы родители не беспокоились, посылал свои письма приятелю, который остался в расположении части, а тот в свою оче-редь переправлял их оттуда его предкам".
  
  "Дорогая мамулечка, не беспокойся за меня, я скоро вернусь...", - начал он, устроившись поудобнее.
  Но его отвлек подошедший парнишка, Валька Гуськов, с которым он служил в Оренбурге. Оба обрадовались неожиданной встрече. Валька до армии механи-затором в совхозе работал. Уже подростком во всю гонял на мотоцикле, шофе-рил, помогал отцу и брату на комбайне по время уборочной. Они деревенские все такие, с измальства к настоящему мужскому труду приучены, не то, что мы, город-ские. Технику Гуськов знал, как свои пять пальцев. Мог с завязанными глазами ее разобрать и собрать. По шуму двигателя запросто определял любые неполадки.
  - Значит, в снайперах теперь! А я вот гайки да болты кручу! - кивнул он на свои замурзанные с черными поломанными ногтями руки и замасленную спецов-ку. - "Бэхи" да "бэтры" ремонтирую, на ноги ставлю.
  - Остолопы! Сколько еще вам, говнюкам, повторять! Свалились на мою го-лову! - донеслось до них из-за палаток.
  - Это комвзвода Захаров, "черпаков" усиленно воспитывает! Неделю назад "дембелей" сменили. Бесплатное кино. Как там у вас в батальоне?
  - Полный звиздец! Каждую ночь, заразы, обстреливают. Как-то подсчитал ради интереса, девять раз сволочи за ночь долбили.
  - Наших, кого-нибудь, видел?
  - Саня Карапуз отвоевался, увезли под Новый год с ранеными, ухо ему от-стрелили. Башка вся забинтована, стала на футбольный мяч похожа. Хоть авто-графы на ней пиши. "Русский Марселец" сейчас в госпитале, ноги отморозил, со-всем у него плохи дела. Гангрена. Заражение пошло, боюсь, могут ампутировать. У Паши, после одной из "зачисток", напрочь "крыша поехала": прятавшегося в кустах мальчишку случайно застрелил. Теперь на кухне хлеборезом. "Дядя Фе-дор", Фарид Хабибуллин погиб. Помнишь, бугай у нас был, борец из Нижнекамска. Ну, которому все по фигу было. Ну, который на всех положил! Так в горах с ним случай был: утром пришли менять; пулемет торчит из сугроба, а самого нет. По-том откопали из-под снега. Спал, собака. Завернулся в тулуп и спальник. Сгорел он в "бээмпэшке" под Герзель-Аулом. Только бушлат да фотка девчонки его и ос-тались. Мясорубка была та еще. Серега, "Мастер", теперь со мной в паре, на днях ефрейторскую "соплю" получил.
  Приятель с каким-то особым благоговением потрогал Валеркину "эсвэдэш-ку".
  - Замочил кого-нибудь?
  - Как видишь, зарубок нет! Пока нет!
  - Что так? Мазанул?
  - Смеешься? Да, я со ста метров тебе без оптики пятак сделаю! Был один случай пару недель назад, да нельзя было себя обнаруживать. Да, наверное, и не смог бы тогда. Думаешь, что вот так запросто, можно человека грохнуть! Одно де-ло, когда стреляешь и не видишь его, в кустах там или в темноте, а другое, когда он у тебя на "мушке".
  - У Джека Лондона рассказ есть про одного мужика, который отлично стре-лял. Как-то ночью разорались кошки под окнами гостиницы, где он жил. Он, не выдержав их дикого концерта, открыл окно и два раза выстрелил в темноту на звуки. Утром нашли два окоченевших кошачих трупа. Потом он нанялся на ко-рабль, который отправлялся на Соломоновы острова вербовать туземцев для ра-боты на плантациях. И во время вербовки эти папуасы, бля, подлым образом пе-ререзав команду, завладели судном. Он же, вооружившись винчестерами и при-хватив несколько патронташей, забрался на мачту и стал оттуда отстреливать чернокожих. В панике те стали бросаться в воду и плыть к острову. Перебив всех на палубе, он перестрелял всех, находящихся в воде. Ни один не добрался до бе-рега.
  - Здорово! Крутой, видно, мужик был!
  - В том то и дело, что нет. Тюфяк тюфяком, такой бестолковый, что даль-ше некуда. Абсолютно ничего не умел, только хорошо стрелять.
  - Это не последнее дело в нашей жизни.
  - Вот, что я тебе скажу! Лучшие стрелки - это бабы! О Павличенко, знаме-нитой снайперше, слышал? Которая 300 фрицев отправила груши в раю околачи-вать.
  - Нет, не слышал! Алию знаю, Молдагулову. Тоже снайпер. Памятник ей в Актюбинске на улице Карла Либкнехта стоит, мы туда с братом к бабульке часто на лето ездили...
  
  Их оживленную беседу прервало появление капитана Карасика. Он был мрачнее тучи. Его красное обветренное лицо приобрело кирпичный цвет; серые глаза потемнели и излучали такую злобу, что не приведи господь!
  - Мудачье! Мразь, тыловая!
  Тяжело плюхнувшись на сидение, скомандовал:
  - Поехали! Ну, бля, уроды! Окопались тут!
  Таким Валерка еще его никогда не видел. Ведь Карасик - душа батальона, добрейший малый, правда, с чудинкой. Утром встает чуть свет, выходит из палат-ки, в чем мать родила, с полчаса перебрасывает с плеча на плечо ржавую двух-пудовую гирю и потом обливается из ведра ледяною водой. У всех мурашки по всему телу от одного его вида. Клубами пар от его широкой спины поднимается, а он только посмеивается, громко покрякиваает да еще и подмигивает нам, съе-жившимся от холода и сырости.
  Обратно ехали одни, без сопровождения. Над головой просвистели две "сушки" и удалились в сторону гор. Через некоторое время донеслись глухие взрывы.
  - Отбомбились! - сказал Селифонов.
  - По лагерям боевиков садят!
  - Милое дело, - прервал молчание капитан Карасик. - Не надо грязь ме-сить, по горам на брюхе ползать! Одел комбинезончик с иголочки, слетал, сделал дело и назад к бабе под бочок в теплую постельку! Чего я дурак, тогда в Черни-говское не пошел? Однокашник, Витька Еременко, туда поступал. Звал ведь с со-бой. Где-то летает теперь, сукин сын. Так, нет же! Захотелось романтики. Насмот-релся фильмов всяких. Типа " В зоне особо внимания", "Афганский излом"...
  Вдоль дороги, то здесь, то там, нашла последнее пристанище разбитая, сгоревшая бронетехника. В одном месте, похоже, заваруха была та еще, не при-веди бог в такую попасть! За поворотом, в ложбинке, целое кладбище искорежен-ного железа. Проскочили несколько селений. На обочинах дороги в станицах во всю торговали самопальным бензином, батареи канистр и пятилитровых банок сверкали и переливались на солнце всеми цветами радуги. Бензин шел на ура, другого здесь не было. "Уазик" мчался, пыля, местами юлил, объезжая многочис-ленные рытвины и колдобины. Виртуозно вертя баранку, Вовка с неизменной си-гаретой в зубах, без удержу матюкался, когда их побрасывало на ухабах.
  - Чего гонишь как сумашедший? Шумахер, тоже мне, выискался, так не-долго и в ящик сыграть! - выразил недовольство рядовой Селифонов, пригибая ушибленную голову.
  - Не дрова везешь! - с раздражением добавил Крестовский. - Всю задницу отшибло! Живого места уже нет!
  - Если будем вот так ползти, еще быстрее туда загремим! - зло отозвался хмурый капитан Карасик, сидящий на переднем сидении, держа на коленях авто-мат. Валерка, выглядывая из-за бритой головы капитана, наблюдал за вьющейся дорогой. В голову лезли всякие мысли о доме, о Наташке, о "первом своем чехе", которого чуть не завалил пару недель назад...
  
  
  Туман рассеивался. Стал виден родник, который они выбрали как цель. Ва-лерка осторожно заворочался, пытаясь размять от долгого лежания онемевшее тело. В маскировочной "шаманской" хламиде, в своих лохмотьях он был похож на лешего. Отстегнув фляжку, глотнул противной вонючей воды. Вдруг краем глаза уловил какое-то движение у родника. Там кто-то двигался. Валерка, отложив фляжку в сторону, взглянул в прицел. У родника неподвижно стоял, озираясь и прислушиваясь, вооруженный автоматом невысокий коренастый "чех". С рыже-ватой бородой, горбоносый, в расшитой тюбетейке с кистью. Потом он присел и, зачерпнув ладонями воду, стал пить. Валерка тихонько подвел риски прицела на голову врага и стал ждать, когда тот выпрямится, чтобы бить наверняка, точно в грудь. Горбоносый не подозревал, что там, в темных зарослях затаилась Смерть, что теперь его жизнь висит на волоске. Одно движение согнутого указательного пальца снайпера и его душа отлетит в рай. Валерка весь вспотел от напряжения, сердце ритмично стукало, громкие удары его отдавались эхом в голове.
  "А вдруг он не один, а их целая группа", - промелькнула быстрая мысль, палец на спусковом крючке разжался.
  Неожиданно "чех" двинулся вдоль ручья. Снайпер потерял свою цель и взглянул поверх прицела. Навстречу боевику по тропинке быстрым шагом при-ближался мальчишка лет десяти с большой спортивной сумкой через плечо. Они обнялись, чеченец ласково потрепал пацана по взъерошенным волосам. Они раз-говаривали минут десять. Мальчишка что-то оживленно рассказывал, смеясь и размахивая руками, словно мельница. Потом "горбоносый" с сумкой исчез в гус-том кустарнике.
  Разочарованный Валерка оглянулся на "Мастера", Серега мирно спал, свернувшись калачиком и укрывшись с головой. Напарник достался ему отличный. Пацан, что надо! Кандидат в мастера спорта по стрельбе. Очень интересный со-беседник, с ним не соскучишься. В ихнюю часть попал за месяц до отправки на Кавказ, перевели в связи с сокращением внутренних войск из Саратова. А до это-го он успел сменить несколько частей. Куда только его судьба не забрасывала. Два раза в бегах был из-за дедовщины. Тихий такой с виду, молчаливый, с задум-чивыми глазами, а иногда так взовьется, что держись. На "маковке" шрам длиной с палец, это ему в Ангарске в "учебке" пряжкой чуть черепок не раскроили. Рас-сказывал, как его "менты" в поезде взяли. Удрал из части, где его "деды-мудаки" достали. Паспорт, благо, у него с собой был. Добирался через Москву, форма в пакете. Ну, тут его и "кинули" сразу на пороге "белокаменной". Какой-то пройдо-ха-таксист слупил с него все деньги, осталось только на билет. Сел в свой родной поезд, успокоился. Да, не тут-то было. Проводница, стерва горластая, прицепи-лась к нему как репей, бери постель, орет. А у него ни копейки за душой, ну и, по-слал ее подальше. Она, не долго думая, привела из соседнего вагона наряд ми-лиции. Те, проверив документы, стали его "шмонать" и обнаружили в спортивной сумке камуфляж. Утром, когда поезд подошел к знакомому перрону, его сдали в комендатуру. И очутился он вместо теплой ванны на гарнизонной гауптвахте. По-том военная прокуратура, новый округ, новая часть...
  
   Вдруг запыленное лобовое стекло треснуло и рассыпалось, обдав их свер-кающей крошкой словно слезами. Грохота выстрелов он уже не слышал. Не-управляемая ни кем машина на полной скорости, резко свернув в кювет, закувыр-калась. И, безжалостно сминая, ломая на своем пути кусты и молодые деревца, влетела вверх колесами в посадки.
  Очнулся Валерка под раскидистым деревом с крепко стянутыми проволокой руками и ногами. Сильно болела голова, прямо раскалывалась, тошнило. Глаза были как ватные, еле ворочались. Раскрытый рот перетягивала скрученная в жгут и завязанная на затылке тряпка, от которой несло бензином. Первое, что он уви-дел: это ковер из бурых опавших листьев, на котором расплывчатыми пятнами белели рассыпанные письма пацанов. На ближнем листке чернели, написанные знакомым неровным прыгающим почерком слова: "Дорогая мамулечка, не беспо-койся за меня, я скоро вернусь..."
  Он услышал рядом чьи-то грузные шаги, и почувствовал, как ослабли путы на ногах. Его ухватили за одежду и резким рывком усадили на землю, приткнув спиной к дереву. Перед собой он увидел заросшее бородой лицо боевика лет тридцати, который внимательно сверлил Валерку взглядом блестящих как вишня прищуренных глаз. Из-под берета оливкового цвета на плечи ниспадали пряди длинных волос. Камуфлированный бушлат перепоясан патронташем с "вогами". На плече дулом вниз висел АКМ с "подствольником". Из нагрудного кармана тор-чала, поблескивая антенной, поцарапанная миниатюрная рация. К ним, прихра-мывая, подошел другой. Валерка чуть не вскрикнул, его он сразу узнал. Это был тот самый горбоносый "чех" с рыжеватой бородой, которого он держал на прице-ле у родника. Лицо боевика портил свежий уродливый шрам под правым глазом. Ястребиные глаза чеченца зло впились, словно шипы в лицо пленника.
  Боевиков было четверо. В стороне двое совсем молодых парней вытаски-вали из рюкзаков и, молча, раскладывали на разостланном брезенте боеприпасы. Тут были: и тротиловые шашки, и электродетонаторы, и магазины, и несколько выстрелов к РПГ, целая горка "вогов"... Чуть поодаль, у кустов, топтался черный мохнатый ишак со светлыми обводами вокруг глаз, застенчиво моргая длинными ресницами. Он что-то жевал, иногда нервно встряхивая мордой и поводя недо-вольно ушами. Точно такой же ишак был у них в части: которого ребята привезли из одной из командировок. Теперь тележку возит с пищевыми отходами с кухни на подсобное хозяйство.
  Вдруг "патлатый" и Валеркин "чех" бурно заспорили. "Со шрамом" все время возбужденно размахивал руками и неугомонно тараторил, брызгая слюной; речь шла, как Валерка понял, о каком-то Мусе. "Патлатый" же категоричным то-ном возражал ему, наступая на несговорчивого оппонента. "Меченный" вроде как притих, но потом вновь взорвался, визгливо заорал, поминая Мусу, на что против-ник, потеряв видно терпенье, в сердцах зло плюнул и крепко выругался по-русски матом.
  
  Валерка замычал и смежил веки от нестерпимой боли, которая пронзила разбитую голову. Будто огромный клещ вцепился в висок.
  Последнее, что он увидел, когда, задрав ему голову, полоснули по горлу, были ястребиные глаза и холодное чужое небо с медленно плывущими кучеря-выми облаками.
  Последнее, что он почувствовал, была боль, и что-то булькающее горячей волной залило ему грудь...
  Последнее, что он услышал, был глухой стук упавшего на траву тела.
  
  
  
  
  
  
  
  
  Фенька
  Посвящается девятнадцатилетним
  мальчишкам, которым довелось
  испить "горькую чашу"
  чеченской войны
  
  Валерку Крестовского нашли на следующий день около полудня, благодаря овчарке Гоби, уверенно взявшей след. В трех километрах от подбитой машины. В небольшой рощице близ селения Хашки-Мохк обнаружили его изуродованное те-ло со скрученными за спиной проволокой руками. Колька же, Селифонов, пропал безследно.
  Когда вышли к этому страшному месту, капитан Дудаков остановил группу, дал команду рассредоточиться. Дальше он двинулся с Мирошкиным и овчаркой. Гоби, обежав поляну и обнюхав все, улеглась около трупа. Приказав проводнику увести собаку, капитан внимательно оглядел поляну и медленно приблизился к убитому. Присев на колено, долго и тщательно обследовал труп солдата и все во-круг. Даже Дудаков, предостаточно повидавший на своем веку, от увиденного не-вольно содрогнулся.
  Коротко стриженная голова солдата с разбитым лбом была запрокинута на-зад, лицо и грудь в запекшейся крови, на горле от уха до уха зияла страшная ра-на, из которой выглядывал провалившийся посиневший язык. Гимнастерка с тель-няшкой были вспороты от низа до верха вместе с животом, похоже, одним силь-ным движением кинжала. Брюшная полость набита сухими листьями и прелой травой, окровавленные клочья которой торчали во все стороны. Глаза из-под по-луприоткрытых век как бы наблюдали за происходящим вокруг и словно жалова-лись: "вот видите, что они со мной, подлюки, сделали". По поляне были разбро-саны измятые письма, тут же валялись две небольшие сброшюрованные фанер-ки, в которых у Валерки хранились весточки из дома, от матери и друзей; рядом с трупом маленький медный крестик на оборванном шнурке, внутренности. Дудаков, осторожно обошел убитого и прилег с другой стороны, прижавшись щекой к мерз-лой земле, пытаясь заглянуть под тело.
  Минут через пять мрачный капитан вернулся к остальным бойцам.
  - Сволочи! Зверье, бля! - зло сплюнул он.
  - Думаешь, заминировали? - спросил "собр" Трофимов.
  - Гадом буду! Наверняка, подарочек состряпали, гниды! Нутром чую, эту дрянь! - разминая пальцами отсыревшую сигарету, поделился своими предполо-жениями Дудаков. - Да и Гоби среагировала.
  - Что делать-то будем, Дмитрич?
  - Что делать? Что делать? - огрызнулся тот, присаживаясь рядом со все-ми на холодную пожухлую траву, жадно закуривая. - Вытягивать! Что делать?
  - Саперов будем ждать или сами рискнем?
  - Хер их дождешься, саперов-то! Припухнешь ждать! - отозвался радист Гусев, освобождаясь от лямок рации.
  - У них и без нас хватает подобного дерьма! - добавил Ромка Самурский.
  - Не дай бог, если "лягуха" или "монка"! Тогда точно полный звиздец! - сказал сержант Головко, громко сморкаясь и вытирая красные пальцы об траву.
  - Ты че, Контрабас, какая "монка"? Охренел, совсем? Чтобы ее под Ва-лерку запихнуть, надо ямку, знаешь какую, будь здоров, выкопать. Да, и какой ду-рак будет "монку" на нас тратить. На нас и "фени" за глаза хватит, - возразил с горькой усмешкой Гусев.
  - А я бы на их месте и фугасика для нас не пожалел, - буркнул угрюмый лейтенант Трофимов.
  - Ну, чего сидим? Ванюша, давай свою веревку! - обернулся старший лей-тенант Колосков к рядовому Привалову, который сидел, нахохлившись как курица, уткнувшись замерзшим шмыгающим носом в поднятый воротник бушлата.
  - Попытаемся вытянуть пацана.
  Привалов, покопавшись в сидоре, извлек моток веревки.
  - Коротковата, бля!
  - Хер такой вытянешь, Квазик!
  - Нарастить можно! - откликнулся Привалов.
  - Чем?
  - Ремнями!
  - Поводок с Гоби можно снять! - посоветовал Ромка.
  - Да, уйми ты свою псину! - разозлился капитан, обращаясь к кинологу Димке Мирошкину и настойчиво отпихивая от себя собаку. Гоби возбужденно кру-тилась под ногами, скулила, рычала, тычась влажным носом в колени.
  - Гусев, передай майору Сафронову. Что нашли, - сказал Дудаков, поти-рая в раздумье небритую щетину на щеке и подбородке, и чуть помедлив, тихо добавил. - Двухсотый.
  - Ну, чего тянем кота за хвост? - спросил Колосков, вставая. Его крепкая статная фигура напоминала молодого сильного тигра, в каждом его движении чувствовалась неуемная мужская сила. Он был похож на сжатую пружину, кото-рая в любой момент может расправиться и обрушиться всей своей мощью.
  - Погоди, Игорь, надо все обмозговать! Спешить тут нельзя. - Дудаков поднял на него усталое лицо с воспаленными глазами. - Черт его знает, что там под ним! Может так накрыть, что мало не покажется! Сон мне сегодня нехороший приснился, парни. Танюшка, дочурка моя шестилетняя, приснилась под утро. За-бралась на табуретку, чтобы достать с верхней полки в стенке игрушку, ну и осту-пилась, упала. Больно упала. Лежит, плачет. Я подбежал, поднял ее с пола. Успо-каиваю, значит, в ушибленный лобик целую. А она сквозь слезы и говорит: " Пап, мне не так больно как жалко колечко". И показывает мне свое колечко серебря-ное, которое ей бабушка на день рождения подарила. Которое она на пальчике носила. Смотрю: тоненькое колечко треснуло как чайная сушка на три части. Я го-ворю: " Не плачь, Танюша, ничего страшного не случилось, починю я его". А она мне в ответ: "Нет, папуля, его уже не починить". Вот, братцы, такой сон...
  - Да, Дмитрич, скажу, сон не очень-то. Скверный сон.. Не к добру.
  - В том то и дело.
  - А я никогда снов не вижу, - отозвался, хлопая белесыми как у теленка ресницами, белобрысый с большими голубыми глазами проводник Мирошкин.
  - Счастливчик! Век бы их не видеть! - буркнул немногословный Трофимов.
  Отбросив окурок, он решительно поднялся, молча, взял из рук Привалова веревку и направился к Крестовскому.
  - Алексей! Куда тебя черт несет? - крикнул раздраженно тезке вслед Ду-даков.
  Все прильнули к земле, провожая напряженными взглядами "собровца". Тот постоял некоторое время перед трупом Крестовского, склонился над ним, что-то долго сосредоточенно рассматривая, потом осторожно стал продевать веревку между телом и локтем убитого.
  - Чего он там возится? - недовольно пробубнил пухлыми губами, ерзая, в конец окоченевший Привалов.
  - Не видишь? Письма собирает, - отозвался рядовой Чернышов, наблю-дая за Трофимовым.
  - Честно скажу, не нравится он мне, этот хмырь, Конфуций. Какой-то тро-нутый, ей богу. "Крыша" у него, явно, поехала. Вечно хмурый, злой как цепной пес, слова из него доброго клещами не вытянешь, не улыбнется никогда, словно монумент какой. Прям Чингачгук, ей богу! - пожаловался первогодок Привалов.
  - Сам ты монумент! Чингачгук хренов! Мастер за троих жрать и балаболить как базарная баба, - вставил "контрактник" Головко, лежа на спине, уставив-шись неподвижными серыми глазами на медленно плывущие холодные облака.
  - Если бы не он, ты и Чаха давно бы червей кормили! - добавил Танцор.
  - Да, Святка, тут ты как всегда прав. Мы тогда с Чахой влетели капиталь-но, считай, уже там были, в райских кущах. У боженьки за пазухой. У меня до сих пор волосы на башке дыбом встают, и мураши по спине ползают, как вспомню. Если б он не зашел с тыла к тем троим абрекам, покрошили бы они нас с Чахлым в том переулке в капусту. Вернусь домой, обязательно свечку Трофимову за здравие поставлю.
  
  
  Это случилось две недели назад, на зачистке. Ночью выпал небольшой снег, покрывший будто легким пуховым одеялом все вокруг. Рядовые Привалов и Чахов, выставив перед собой АКМы, медленно брели по узкому заснеженному проулку чеченского села. За заборами заходились, гремя цепями, захлебываясь в яростном лае, лохматые псы. С соседней улицы доносился рык бээмпешки.
  - Чаха, дай сигаретку, а то мои совсем в кашу превратились, - сказал Привалов, вытряхивая на снег из кармана раскисшую пачку "Примы" и остатки развалившихся сырых сигарет. Нежный выпавший накануне снег сразу окрасился рыжими пятнами. Словно оспинами.
  - Стефаныч на днях балакал, что в конце месяца нас наконец-то заменят, - отозвался, втянув голову в плечи, окоченевший Чахов, протягивая напарнику си-гарету.
  - Совершенно нет никакого желания "шпротами" становиться!
  - Думаешь, у меня есть? Или у Ромки с Танцором?
  - Бляди штабные! Посылали на три месяца, а мы сколько тут торчим? Уже второй срок скоро закончится. Свихнуться можно!
  - Так и до дембеля не дотянешь!
  - Да, пошли они в задницу! Домой хочу!
  - Вон, Серегу увезли, совсем крыша съехала!
  - Да, Сережку жалко! Не повезло парню!
  - Тут у любого мозги заклинит.
  - Скоро, похоже, за нами очередь...
  - Домой вернусь, на "гробовые" мотоцикл куплю. Покруче какой-нибудь. "Хонду" или "Ямаху". Мне еще до армии предлагали. Есть у меня один знакомый байкер. Васька Череп. Это кличка у него такая. На кожаной куртке, на спине, у не-го череп светящийся с костями намалеван. В темноте светится, словно приведе-ние. Васька любит по ночным улицам гонять. Весь из себя. Весь в коже. В заклеп-ках. В цепях. "Ява" у него была, просто загляденье, красавица. Вся хромирован-ная. Вылизывал ее как невесту, а тут как-то смотрю, запердуливает во двор на вишневой "Хонде", увешанной желтыми фарами. Ни хрена, себе думаю! Спраши-ваю его, на какие шиши надыбал?
  - Бля! И спички отсырели! Хер, теперь зажжешь! Бл...дство сплошное! - расстроился Привалов, безуспешно чиркая спичку за спичкой о коробок.
  - Погоди! Не мучайся! Сейчас дам огонька, - Славка Чахов, покопавшись в кармане, извлек на божий свет узкую блестящую зажигалку с кнопкой на торце.
  - Так это же Святкина! Слямзил, что ли? Признавайся, Чахлый! - угро-жающе сказал Привалов, узнав зажигалку Танцора.
  - Как можно? Ты, что охренел? В один миг салазки загнут! Отбуцкают только так. Ты что, наших не знаешь? Чернышов проспорил!
  - Гляди, я проверю!
  - Что я, дурак? Прекрасно помню, как тогда отоварили Кучерявого, за то, что тырил у своих товарищей.
  Привалов наклонился к красным потрескавшимся ладоням напарника, при-куривая от трепещущего на ветру пламени зажигалки. Блаженно затянувшись, он чуть не задохнулся, поперхнувшись дымом: напротив них стояли трое боевиков, неизвестно откуда взявшихся в тихом проулке.
  Двое были чуть старше двадцати, а третий, невысокий чернявый - лет соро-ка, судя по более смуглому лицу и по "натовскому" камуфляжу, выглядывающему из-под нашего бушлата, похоже, не чеченец. Вероятно, наемник из арабов. Все трое с автоматами в новеньких разгрузках, у одного из-за спины тускло поблески-вала зеленая труба "мухи".
  Солдаты оцепенели. У побелевшего как мел Чахова задергалось веко. У надрывно кашляющего Привалова тряслись губы. Сигарета выпала... Было слышно, как она шипела, умирая на сыром снегу.
  - Бросай оружие, кафир, если жизнь дорога, - прошипел угрожающе один из боевиков, уставясь магическим зрачком АКМа Привалову в грудь. - И ни звука!
  Неожиданно, за спиной боевиков, словно тень возник лейтенант Трофимов. Откуда он взялся? Одному богу известно. Собровец сходу в упор, не раздумывая, дал длинную очередь. Стайки испуганных воробьев хором вспорхнули с кустов. Один из молодых и низенький араб повалились, сраженные пулями. Третий же, обернувшись, бросился на "собровца". Конфуций встретил его "запрещенным хоккейным блоком в лицо", разбив тому в кровь затвором автомата нос и губы, отшвырнув нападающего в сторону. И тут же короткой очередью добил его в грудь. Обернулся к другим. Чеченец с "мухой" лежал неподвижно лицом вниз: был убит наповал. Араб же подполз к забору и, вцепившись судорожно корявыми пальцами в серый от времени штакетник, пытался из последних сил подняться. Это ему почти удалось. Правая рука судорожно лапала кобуру, висевшую сбоку на ремне. Но Трофимов подошел к нему сзади и хладнокровно выстрелил в затылок. Боевик, оставляя борозды от ногтей на заборе, медленно сполз вниз.
  Где-то за домами встревоженная выстрелами, словно раненный зверь взревела "бэшка". Растерянные солдаты, потеряв дар речи, во все глаза смотре-ли на своего нежданного спасителя. Растерянный Привалов опустился на талый снег и тихо заплакал, размазывая слезы по лицу обтрепанными рукавами.
  - Сопли собери, вояки! Не на курорте находитесь! - зло бросил хмурый Конфуций, сплюнув. Вытряхнул из пачки сигарету. Размял. Закурил. Жадно затя-нулся, прищурив глаза. Ухватив наемника за плечо, рывком перевернул на спину. Склонился, внимательно вглядываясь в лицо убитому.
  
  
  - Будешь тут еб...нутым. После плена, - вдруг глухо отозвался старший лейтенант Колосков. - Алексей же в 96-ом в плен попал, четыре месяца у "чехов" в санатории под Гехи-Чу прохлаждался. Насмотрелся, как всякая мразь наших ре-бят режет, кромсает. Однокашника, с которым призывался, у него на глазах за-мучили, всего изполосовали на ремни. А ему пальцы и ребра переломали да нос впридачу. Видал, он у него набок заруливает. Повезло парню, случай предста-вился - обменяли, а то бы - каюк. Он весь седой и обмороженный оттуда вернул-ся. Думаешь, сколько ему?
  - Ну, выглядит на все сорок.
  - Сорок? А двадцать пять, не хошь?
  - Хватит заливать-то!
  - Он чуть постарше тебя! Вот потянуло его, горемыку, обратно сюда. В это, будь оно трижды проклято, дерьмо. Нет его израненной душе теперь покоя. Вер-нулся за своих ребят мстить. Жестоко мстить. Я его прекрасно понимаю. Из ада парень вырвался. Считай, с того света вернулся.
  - Я и не знал.
  
  Через некоторое время с бледным лицом и потемневшими мертвыми гла-зами вернулся Трофимов, молча сунул медный крестик, мятые испачканные письма и конверты в руку Дудакову. Тот, с треском отодрав клапан на липучке, за-пихал все в свободный карман "разгрузки". Все молчали, стараясь, не смотреть друг на друга. Говорить не хотелось. На душе было погано.
  - Ненавижу! Ненавижу! - вдруг пробормотал Трофимов, скрипнув зубами.
  Квазик, поплевывая, жевал соломинку, Привалов усердно ковырял ножом на сапоге засохшую глину. Гусев протирал обтрепанной руковицей облупленный поцарапанный корпус рации, Димка успокаивал овчарку...
  - Так, вы трое, тянете веревку! Как только перевернете его, сразу мордой - в землю! Понятно! Хватит с меня трупов! - нарушил тишину капитан Дудаков. - Остальные остаются здесь, головы не высовывать! Мирошкин, суку уложи, чтобы не вертелась тут, а то уши с хвостом в миг снесет к чертовой матери.
  - Зачем переворачивать-то? Можно и так вытянуть, - сказал Гусев.
  - Вытянешь, пожалуй, старую каргу с косой! - вставил Головко.
  - Были уже такие умники, вытянули на свою голову.
  - Мину?
  - А ты думал, подарок от Санта Клауса? Привязана была! Притащили вме-сте с трупом, прям себе под нос! - отозвался Привалов.
  - Заливать мы все мастера! - обернувшись к нему, усмехнулся радист.
  - Не веришь? Вон, у Ромки или Стефаныча спроси, они тех пацанов-саперов помогали в "вертушку" загружать, - вдруг взвился Головко.
  - Заткнись! - грубо оборвал его Колосков.
  - Черныш! Бля, уснул, что ли? - он, вставая, ткнул кулаком Свята в плечо. - Бери лопатку! Пошли!
  
  Чернышов, Колосков и Трофимов вышли на поляну, остановились перед мертвым снайпером, чувствуя за спиной напряженные взгляды товарищей. Пока "собровцы" отпарывали куски от принесенного брезента и скручивали жгуты, что-бы удлинить веревку; Свят старался не смотреть на Крестовского и в их сторону. Ему было не хорошо, мутило. Дрожал подбородок, наворачивались слезы. Ему было жалко и себя, и убитого Валерку, у которого еще в жизни даже любимой де-вушки-то не было. И тех пацанов, что погибли, и тех, что коптят в этой гребанной долбанной Ичкерии. Он отвернулся от "собровцев" и незаметно вытер рукавом влажные глаза. Его затуманенный взгляд блуждал по голым кустам, по серым де-ревьям, по увядшей траве, по затоптанным сухим листьям и почему-то каждый раз, вновь возвращался и натыкался на замурзанные Валеркины "берцы". Осо-бенно, на левый ботинок, в ребристом рисунке треснувшей поперек подошвы ко-торого впрессовавался окурок.
  - Квазик, совсем не нравится мне это, - вдруг сказал Трофимов, подни-мая с земли обрывок промасленной бумаги и остатки изоленты. - Смотри, явно взрывчаткой попахивает.
  - На ишаке везли, вишь истоптано, следы кругом и дерьмо ослиное. - Ко-лосков кивнул на край поляны.
  - Наверное, с раненным не захотели возиться. Вот и кончили, гады.
  - Ну, ты, мечтатель, чего стоишь как памятник! - раздраженный лейтенант обернулся к Чернышову. - Копай окопчик, Танцор, вон за теми кустами!
  - Да, пошустрее, и поглубже! Сонная тетеря!
  
  
  Солдат чертыхался, врубаясь саперной лопаткой в твердую почву за ред-ким кустарником. Изрядно промучившись с дерном и корнями, принялся за за-твердевшую глину.
  - Что-то мелковата, - высказался подошедший Трофимов, оценивая вы-рытую на скорую руку ячейку. - Дай-ка сюда лопатку! Смотри!
  Лейтенант, поковырявшись, расширил углубление и старательно выложил из дерна что-то типа бруствера.
  - Ну, парни, пора! - сказал Колосков, расправляя веревку. - Тянем по моей команде! Не рвем, а именно тянем! Как только он завалится, сразу зарывайся кро-том в землю! Ты, понял. Черныш? Главное, не дрейфь, все будет спок!
  - А если он не перевернется? - спросил Чернышов и облизнул потрескав-шиеся губы.
  - Будем кантовать, как есть, - буркнул Трофимов.
  - Куда он денется? - хмыкнул Квазимодо, вытаскивая из ножен и втыкая сбоку от трупа свой трофейный штык от древней "токаревской самозарядки", ко-торый он экспроприировал во время зачистки. - Вот так-то лучше будет. Упрется в рукоятку и завалится, как миленький.
  - Ну-ка, Танцор, подвиньсь! Чего рассопелся как паровоз? - старший лей-тенант криво усмехнулся, устраиваясь рядом с солдатом. - Очко, поди, заиграло? Не боись, и не в таких переделках бывали! Верно, Конфуций? А лучше вали-ка к Дудакову, справимся и без сопливых, вдвоем.
  Начал накрапывать мелкий дождь, перешедший в изморось. Тяжелое свин-цовое небо с темными рваными облаками, несущимися над ними, не предвещало ничего хорошего.
  - Похоже, закончились солнечные морозные денечки, - сказал, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Чернышова, Трофимов. - Снова слякоть, опять будем месить чертову грязь.
  Квазимодо, приподнявшись на локте, по-разбойничьи свистнул бойцам, ук-рывшимся в ложбинке.
  - Дмитрич!! Все залегли!!
  
  Веревка натянулась как струна. Негнущийся Крестовский вздрогнул, сдви-нулся, нехотя приподнялся, замер с запрокинутой головой и плюхнулся на живот. Через секунду ухнуло, заложив перепонки, словно в уши напихали вату. Ветки и кусты затрещали и затрепетали посеченные осколками, сверху дождем посыпа-лась земляная труха и закружили снежинками редкие ржавые листья.
  - "Феня", как пить дать! - крикнул, поднимаясь и отряхиваясь, высокий крепкий Колосков.
  - А почему рванула сразу, как только мы его с места стронули? - задал вопрос подбежавший первым Чернышов.
  - Да тут ничего особенно нет, Танцор! Вахи-суки, мастаки на такие фокусы. Они что для этого делают? Вывинчивают запал гранаты, отпиливают взрыватель, укорачивают на время, которое им надо и все. Захотят "феня" взорвется сразу или через секунду вместо четырех. Ведь верно, Конфуций?
   - Мальца нашего, кажись, все-таки зацепило? - отозвался, не отвечая на вопрос, молчаливый собровец, склонившись над убитым снайпером.
  Несколько осколков безжалостно впились в бок Крестовскому, остальные пришлись впритирку, изодрав ему в клочья спину и связанные руки.
  Подошли бойцы, с обнаженными головами обступили убитого товарища. Закурили. В стороне у кустов мучился бледный как смерть Головко, его рвало.
  - Привалов, накрой брезентом! - распорядился капитан. - Отвоевался, братишка.
  - Да, совсем еще пацан, - добавил Колосков. - Лучше бы с капитаном Ка-расиком в машине погиб, чем так.
  - Не одного "чеха" не завалил, а смерть принял страшную, мученическую, не позавидуешь, - тихо сказал Ромка.
  - Не завалил? Так мы завалим! И будем, пока живы, долбить эту сволочь! - вскипел Конфуций.
  Над рощей нависли тяжелые тучи. Изморось окончилась. Вместо нее, вдруг лениво повалил пушистыми хлопьями снег.
  - В 95-ом, помню, зимой солдата из развалин вытаскивали, - начал Дуда-ков, смахивая с рыжеватых усов мокрые снежинки. - Чуть не влетели. Дураки бы-ли, опыта не было. Не ожидали подобной пакости от боевиков. Чудом, тогда, живы остались.
  Откашлявшись, он продолжил:
  - Пацана еле от земли отодрали. Накануне слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примерз наш солдатик крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним "фенька" на взводе лежит, нас дожидается. Ребрышками поблескивает, ша-лава. На нас поглядывает. Ну, мы так и встали как каменные изваяния. Вцепились намертво в бушлат убитого, мозги у всех заклинило. Бросать труп надо да самим, если успеем лепиться к земле-матушке. А мы не можем. Силушки нет. Оставила нас. Стоим как истуканы, на лимонку во все глаза пялимся. Так и простояли, пока Санька Ивошин нас в чувство не привел. Повезло по-черному. Смертушка рядом, вот так, стояла. Рычаг у "феньки", оказывается, льдом прихватило. Оттого и не рванула. Потом мы ее из-за укрытия расстреляли. А вечером по полной програм-ме отметили, нахрюкались в стельку. Вот как бывает. Думали тогда, что в сорочке все родились. Ан, нет. Через неделю Санек подорвался на "растяжке" в подъезде разрушенного дома, где накануне снайпера засекли.
  - У нас тоже ребят в 95-ом положило, - отозвался вдруг молчаливый Кон-фуций. - Паренек из нашего взвода пропал. Жарковато у нас было. Думали, струхнул и деру дал. А через пару дней нашли его уже мертвого, к дереву привя-занного, с миной на шее. Ну, естественно, сами соваться не стали. Саперов вы-звали. Приехали двое ребят молодых. Покрутились они около Андрея, сняли взрывчатку, отсоединили все провода, отвязали его от дерева, тут и рвануло. Ре-бят, конечно, на куски. С сюрпризом оказалась, сучка.
  
  
  
  
  
  
  
  Конфуций
  Ты, кукушечка, мне расскажи,
  Сколько лет ты мне накуковала?
  Сколько сердцу бить в моей груди,
  Пока шальная пуля не достала?
  
  Граната, взрыв, туман, мои глаза!
  Мой кореш, брат в крови лежит липучей.
  Прости, что не успел закрыть тебя,
  Я отомщу, поверь мне, будет случай!
  
  Из песни "Чеченская кукушка" А. Зубкова
  
  Зачистки следовали одна за другой. Ввешный батальон с СОБРом, можно сказать, исколесили всю округу: Балансу, Бати-Мохк, Шуани, Чари-Мохк, Шовхол-Берди, Гурти-Хутор... Эта зачистка на редкость прошла без потерь. Особых экс-цессов не произошло. Если не считать, что застрелился заблокированный в своем доме боевик, отказавшийся сдаться. Старейшины села оказались более сговор-чивыми, чем в других аулах, за полдня гора изъятого оружия значительно вырос-ла.
  - Товарищ капитан, вот заложника освободили! - бодро доложил капитану Дудакову сержант Афонин, кивая на заросшего черной бородой худощавого муж-чину, лет 37-ми в драном стареньком ватнике, который, сильно прихрамывая, ко-вылял за ним. Рост чуть выше среднего. Настороженный затравленный взгляд темно-карих глаз. Все с любопытством уставились на него. Ведь не каждый день заложников освобождают.
  - Стефаныч, займись им! - распорядился Дудаков, занятый со старшим лейтенантом Тимохиным изучением документов, обнаруженных у убитого боеви-ка, оборачиваясь к прапорщику, сидящему на подножке "Урала" с цигаркой в про-куренных зубах. Но тот и ухом не повел, с безразличным видом продолжая ды-мить. Докурив, бросил окурок в грязь.
  - А вы его обыскивали? - вдруг задал вопрос прапорщик Стефаныч, поку-сывая пшеничный ус и внимательно исподлобья изучая задержанного. - Плечо, пальцы смотрели?
  - Нет, не обыскивали! Чего его обыскивать, гол как сокол. Заложник ведь. Вон, в каком тряпье. Без слез и не взглянешь! Три года, говорит, уже в рабстве. Пробовал бежать. Поймали. Чуть не забили до смерти. Издевались над ним, как только могли. Одним словом, настрадался бедолага, выше крыши.
  Задержанный что-то пробормотал невнятное и закивал головой.
  - Из татар он. Строитель из Бугульмы.
  - Колымить, говорит, приехал на свою головушку, - робко добавил рядо-вой Чернышов.
  - Тебя не спрашивают, желторотый! - грубо отрезал старший прапорщик. - Хватит мне баланду травить!
  Коренастый Стефаныч нехотя оторвал от подножки "Урала" свой квадрат-ный зад, неспеша обошел задержанного и вдруг дулом автомата поддел сзади мотню замурзанных свисающих штанов. Под ними оказались крепкие почти но-венькие "берцы".
  - Обыскать! - последовал короткий как выстрел приказ.
  Густо покраснев и сконфузившись, Афонин бросился обыскивать задержан-ного. Оружия не было. В карманах обнаружил комок смятых долларов и связку смертников (солдатских жетонов). Взяв из рук младшего сержанта шнурок с "смертниками", зажав их в побелевшем кулаке старший прапорщик подошел к боевику.
  - Ребят наших, значит, стрелял?! Мучил?! Строитель из Бугульмы! - захо-дили желваки на скулах Стефаныча.
  - Ах, ты, гнида! - вдруг вырывалось из уст лейтенанта Трофимова, под-нявшего голову, который, все это время наклонившись, у заляпанного БМП усерд-но счищал о траки с ботинок налипшую комьями грязь. Он стремительно подско-чил к задержанному, оттолкнул в сторону посеревшего Стефаныча и крепко вце-пился левой рукой в ворот ватника, ветхая одежда затрещала.
  - Смотри в глаза! Сука! Узнаешь?! Признал свою отметину? - Трофимов, оскалившись, с силой встряхнул задержанного и в ярости ткнул в свой шрам.
  - Заложник! Строитель, говоришь! - он ударил наотмашь кулаком в лицо. "Чех" с разбитым носом отлетел в сторону и что-то зло зашипел в ответ нечлено-раздельное.
  - Ну, что, Ваха! Вот и свиделись! - цедил сквозь зубы, наступая Трофимов. - Не ожидал такого поворота, гаденыш? Душегуб!
  Глаза у лейтенанта сверкали огнем, а лицо со зловещей торжествующей улыбкой словно окаменело.
   - За ребят замученных, порезанных тобой! За Кольку Куприянова! Полу-чай, сволочь!
  - Конфуций! Стой! - отчаянно заорал капитан Дудаков, бросаясь к нему. - Кому говорю! Стой! Лейтенант Трофимов!! Отставить!!!
  Но весь багровый Трофимов уже сорвал с плеча АКМ и, не раздумывая, в упор всадил в "заложника" длинную очередь. Боевик плюхнулся, словно куль, в измочаленную траками "бэшек" грязь. Задергался. Затих.
  Все от неожиданности обмерли. Такого поворота событий ни кто не ожидал. Из-за БМП вылетел майор Сафронов, его маленькие злые глаза метали молнии, за ним спешил встревоженный капитан десантников Михайлов, они только что со старейшинами о чем-то спорили у ворот дома местного муфтия.
  - Вы что, скоты безмозглые, совсем оборзели! - в бешенстве заорал май-ор. - Вы чего себе позволяете! Уроды!
  Над убитым стоял старший лейтенант Трофимов с темными дикими глаза-ми, его всего трясло как малярийного.
  К Сафонову наклонился капитан Дудаков и что-то тихо тому сказал.
  - Да-а, - протянул Сафронов. - Ну и дела. Надо же такому случиться. Займись им! Неровен час, еще чего-нибудь отчубучит! - он кивнул в сторону Тро-фимова.
  - Да, вот возьми мою фляжку. Узнал, говоришь, гада!
  Капитан Дудаков оглянулся.
  - Чернышов! Ко мне! Проводи лейтенанта Трофимова! Не в себе он. К братьям Исаевым отведи. Головой отвечаешь! Вот, фляжку прихвати! Пусть осто-граммится!
  
  
  
  Рядовой Чернышов и Трофимов понуро брели по улице в сторону мечети, куда после зачистки стали стекаться все группы.
  - Вчера, на "фишке" с Самураем перебздели, чуть не обделались! - пре-рвал тягостное молчание Танцор. - Слышим, где-то слева банка консервная за-бренчала. Ну, думаю все, п...дец! "Чехи"! Полрожка выпустил, и Ромка не мень-ше. Оказалось, голодная кошка банку из-под тушонки вылизывала!
  Неожиданно у стоящего впереди "бэтээра" раздались женские крики и от-борная ругань. Какие-то трое неизвестных контрактников из "усиления" с картон-ной коробкой и большой сумкой, с которыми обычно ездят за товаром "челноки", отбивались от вцепившейся в "добро" молодой чеченки, похоже, торговавшей на улице.
  - Отдайте, мужики! - твердо сказал Конфуций, загородив, военным дорогу. Его глаза устало смотрели на контрактников, в них не было ни угрозы, ни злости. Это были глаза смертельно уставшего человека, вернувшегося с тяжелой работы домой. Контрактники удивленно уставились на него.
  - Ты, что, летеха? Ошалел, что ли?
  - Совсем рехнулся?
  - Ребята уж второй день без курева и на одной сечке!
  - Ее Ахмед или там Саид, еб...ный, будет по нам пулять из-за угла в спину, а мы должны конституционный порядок здесь наводить? Так, что ли? - стал воз-мущаться заросший рыжей щетиной высокий мордастый прапорщик с редкими прокуренными зубами.
  - Вот именно, порядок! Правильно говоришь, приятель! - невозмутимо ска-зал Конфуций, глядя сквозь него тусклыми глазами.
  - Да, пошел ты на хер!
  - Да, мы на правах победителей берем! С древнейших времен победите-ли...
  - Пидор, ты вонючий, а не победитель, - сказал, как отрубил Конфуций и презрительно сплюнул себе под ноги.
  - Летеха, полегче на поворотах! И не таких обламывали!
  - Откуда ты такой хороший, правильный взялся? - встрял в разговор вто-рой, румяный плотный сержант с бегающими глазами, держа обеими руками кар-тонную коробку.
  - Оттуда не возвращаются! - отрезал, мгновенно побагровев, Конфуций и угрожающе передернул затвор; вылетевший патрон, блеснув на солнце медным бочком, чмокнул в двух метрах в дорожную слякоть.
  Молодая чеченка в сбившемся на бок платке, почувствовав, что назревает что-то недоброе, отпустила из рук сумку и отпрянула в сторону.
  - Значит, своих мочить?
  - Из-за этой дрянной сучки?
  - С оружием-то все мы - Робин Гуды! А так? На кулачках? Слабо, лейте-нант?
  Конфуций, не меняясь в лице, протянул свой АКМ Чернышову, стоящему рядом.
  - Подержи, Танцор!
  - Конфуций, может не надо, - стал отговаривать "собровца" побледнев-ший Чернышов.
  - Надо, Танцор, надо.
  - Летеха! У тебя, наверное, не все дома? Ты хорошо подумал? - с ехидной улыбкой спросил контрактник с коробкой.
  - Ну, лейтенант, гляди! Сам напросился! - криво ухмыльнулся мордастый прапорщик.
  - Фонарик тебе теперь ночью точно не понадобится! Освещать округу фин-галом будешь! Верно, Игорек? - живо откликнулся третий.
  - Вместо прожектора! - вставил развеселившийся Игорек.
  - Только в пах, чур, не бить!
  - Паша, лейту, точно п...дец!
  - Подожди, пусть "разгрузку" сымет, а то еще как бы не запарился, бедо-лага!
  - Не успеет! Отоварим по первое число! - отозвался Паша.
  Прапорщик передал оружие товарищу и принял боевую стойку, насмешливо взглянув на Трофимова.
  - Ну! Мохаммед Али, гонг?
  Ноги бойцов скользили и чавкали в раскисшем месиве дороги. Выбирая для атаки удобную позицию, прапорщик кружился вокруг выжидающего "собровца".
  Контрактник, сделав левой ложный выпад, неожиданно нанес молниенос-ный удар слева, но Конфуций ловко уклонился.
  - Неплохо, неплохо, - цедил, криво усмехаясь, прапорщик, наступая.
  - Ну, все! Каюк, тебе! - вновь сделав ложный выпад, он двинул Конфуция ногой, но тот отбил удар кулаком и тут же въехал нападавшему в челюсть. Слыш-но было, как клацнули зубы.
  - Ах, вот, мы какие? - вспылил Паша, набычившись.
  Размашисто рубя крепкими кулаками воздух, ринулся вперед. Конфуций, парировав серию ударов блоками, изловчился, поймал противника за рукав, кру-танул его вокруг себя и быстро присел на колено. Контрактника словно кто-то не-видимый оторвал от земли; он, мотнув в воздухе уляпанными "берцами", с кото-рых во все стороны полетели ошметки грязи, влетел головой в забор. Конфуций тут же оседлал его и привычно как на задержании заломил за спину руку. Уткнув-шись поцарапанной физиономией в треснувшие доски, прапорщик забубнил:
  - Ну, все, лейтенант! Всё! Всё! Твоя взяла! Хер с тобой! Все! Отпусти же!
  Конфуций отпихнул от себя поверженного противника, поднялся, вытер пе-ремазанное колено о серый штакетник забора.
  - Ну и здоров, же ты! Но все равно, ты не прав, летеха! Нашел, кого защи-щать! Черножопых! Пошли, ребята!
  Злые недовольные контрактники, оставив на земле коробку и сумку, с ма-терком вскарабкались на уляпанный "бэтээр".
  - Ну, ты даешь, лейтенант! - крикнул сверху сержант. - Ловко устроился! "Носорогов", значит, бля, крышуешь!
  - Заткнись, "махра"! Памперсы подтяни! - отозвался за Конфуция Свят Чернышов.
  - Ладненько! Свидемся еще!
  Румяный Игорек, постучав прикладом по броне, крикнул:
  - Пингвин! Трогай! Поехали!
  Рыгнув удушливым дымом с сажей, БТР покатил вдоль улицы.
  - Танцор, дай фляжку! - сказал Конфуций, устало облокатившись локтями на хлипкий забор и уставившись в пространство отрешенным мрачным взглядом. Чернышов достал из-за пазухи Сафроновскую фляжку, которую ему передал для Трофимова капитан Дудаков. Отвинтив крышку, "собровец", выдохнув, сделал несколько жадных глотков. Фыркнул, передернулся, сплюнул.
  - Говнюки! Какие все-таки говнюки! - вырвалось у него.
  
  
  В плен к дудаевцам прапорщик Алексей Трофимов попал осенью 95-го. Ему навсегда запомнился тот роковой в его судьбе день.
  Было довольно жарко. В самом разгаре стояло бабье лето. Громко стреко-тали кузнечики, прощаясь с теплом. Взрыв раздался неожиданно. Санька Феокти-стов, который шел впереди, подорвался на мине, когда они вышли на тропинку за заброшенным коровником с облупившимися стенами и провалившейся гнилой крышей.
  Трофимов поднял голову, стряхнул с себя землю. Санек неподвижно лежал на спине метрах в двенадцати от него. Ветерком относило клуб дыма и пыли от места взрыва. От соседнего дома к ним, оглядываясь по сторонам, бежали встре-воженные сержант Куприянов и старший лейтенант Заломов. Алексей поднялся и нерешительно шагнул к Саньке. В голове звенело, уши заложило. Он смотрел внимательно под ноги. Вдруг что-то блеснуло на солнце в развалинах бывшей куз-ни, что маячили в ста пятидесяти метрах от коровника, и очередь оттуда про-шлась сбоку от прапорщика по кустам лебеды и полыни. Он упал, вжался лицом в землю и юркой ящерицей отполз назад к коровнику. Из амбразуры развалин рьяно долбили из пулемета, выкашивая, словно косой, все вокруг.
  Конфуций, укрывшись за углом, от волнения еле перевел дух и начал ко-роткими жалящими очередями обстреливать развалины. Он чувствовал, что фи-зиономия у него буквально горит, будто надавали хлестких пощечин, ноздри рас-ширились и трепетали от учащенного дыхания. Вдруг, лежащий впереди, окро-вавленный Санек зашевелился, зацарапал растопыренными пальцами землю и громко закричал.
  - Бля! Положит парня, как пить дать! - крикнул подбежавший Куприянов, устраиваясь рядом и поддерживая огнем товарища. - Игорь, долбани мухой!
  Старший лейтенант раздвинул и вскинул к плечу гранатомет.
  - Погоди! Не высовывайся! Мы сейчас отвлечем гада! - сержант пристег-нул спаренный магазин другой стороной.
  Куприянов с Трофимовым дружно ударили очередями по руинам.
  - Работай! - проорал сержант.
  За спиной ухнуло. В развалинах взметнулось пламя. Пулеметчик умолк.
  - Прикройте меня! - крикнул Куприянов и, пригнувшись, побежал к Саньке.
  Под трескотню выстрелов добежав до него, ухватил за разгрузку и поволок к сараю. У стены он опустил тяжелораненого на землю. Глаза у Санька были словно остекленевшие неживые, смотревшие куда-то сквозь них. Он продолжал дико кричать.
  - Говори с ним! - Заломов больно ткнул растерявшегося Трофимова кула-ком в бок.
  - Что говорить-то?
  - Да о чем угодно! Только говори! Не молчи!
  - Тормоши его! Не давай в отключку уйти! - зло бросил старший лейте-нант, извлекая шприц и вкалывая противошоковый укол. Тем временем Куприянов хладнокровно перетягивал судорожно дергающийся окровавленный обрубок ноги шнурком от ботинка. Затем вытащил из ножен штык-нож и обрубил сухожилия, на которых болталось кровавое месиво оставшееся от былой конечности.
  - Еще пакет! Посекло, бля!
  - Не приведи господь!
  - Расстегни ремень!
  - Бля! !
  - Игорь! П...дец, парню!
  - Кишки зацепило?
  - Не довезем! Смотри...
  - На пакет кепку приложи! И бинтом обмотаем!
  - Саня! Саня! Слышишь меня!
  - Ни хера не реагирует!
  - Санек! Слышишь меня! - Трофимов, держа голову напарника на коленях, настойчиво похлопывал того по щекам.
  - Мужики! Приподымите его! - сказал Заломов сержанту. - Руку с бинтом просуну!
  Заломов и Трофимов приподняли раненого.
  - Ага, все нормально! Опускайте!
  - Саня! Саня! Это я Алексей! Братан! Узнае...
  Слова застряли у Трофимова в горле. За спинами, склонившихся над ране-ным, Куприянова и Заломова словно из-под земли выросли пятеро вооруженных боевиков. Крайний из них, плотный рыжеватый "чех", в тельняшке под камуфля-жем с зеленой повязкой на голове, дал короткую очередь в спину ничего неподоз-ревавшему Заломову. Того отбросило вперед на дико орущего Санька. Следую-щей очередью было покончено с Феоктистовым. Алексея и Куприянова обезору-жили.
  
  
  В лагере под Гехи-Чу Трофимов и Куприянов пробыли почти четыре меся-ца. Это были четыре месяца ада, четыре месяца страха и унижений, четыре ме-сяца издевательств и избиений, четыре месяца изуверских истязаний и убийств. Контрактники были первыми кандидатами на тот свет. Больных и раненых убива-ли на глазах у остальных пленных. Устраивали "представление", типа "чеченской рулетки", оставляя в револьвере одну камору пустой. В результате: из семи один оставался живой.
  Куприянов, у которого отняли "берцы" сильно страдал от холода в достав-шейся с чужой ноги, разбитой вдрызг, рваной обуви. От обморожения пальцы на ногах у него почернели и распухли: появились признаки гангрены. Адская боль, буквально, рвала его на части, безжалостно скручивала его в пружину. Он страшно страдал, еле ковыляя как древний дед на больных гноящихся ногах.
  Особенно изощренно из боевиков зверствовали: Ваха по кличке Черный Абрек, заплечных дел мастер, и один молодой рыжий хохол из снайперов. По-следний, не церемонясь, резал уши и пальцы.
  Это был обычный день ничем невыделяющийся из остальных. Одна группа боевиков с афганцем-инструктором, разложив на разостланном брезенте радио-детонары, готовила из фугасов взрывные устройства, другая же, как неприкаянная слонялась по лагерю со скучающими лицами. Из пещеры появился, зевая, опух-ший невыспавшийся Ваха, сегодня он был явно не в настроении. Почесывая рас-трепанную черную бороду, он направился в заросли справлять нужду.
  Вернувшись и проходя мимо пленников, он ни с того ни сего повалил ос-лабшего замордованного Куприянова на землю и наступил на него армейским бо-тинком. Крикнул что-то сидящим у костра боевикам, те загоготали, заулюкали. Черный Абрек схватил сержанта за волосы, задрал голову и, обнажив кинжал, ви-севший на поясе, стал медленно словно пилой резать пленному горло. Колька за-кричал, отчаянно задергался, пытаясь вырваться. На землю брызнула струя тем-ной крови. Сержант захрипел, засучил ногами. Трофимов, не выдержав, кинулся на палача, но тот уловил краем глаза его движение и молниеносным выпадом ударил рукояткой кинжала Трофимова в лоб. Из рассеченного лба кровь залила лицо. Когда Трофимов сделал попытку подняться на ноги, последовал еще один удар тяжелым армейским ботинком в скулу. Неприятно хрустнуло. Рот наполнился сладковатой жижей и зубовным крошевом. Трофимов, застонав от боли и бесси-лья, рухнул на колени на забрызганный кровью снег перед пещерой...
  - Ты следующий! - сказал через минуту, презрительно улыбаясь, Ваха, пиная как футбольный мяч отрезанную голову к ногам развеселившихся зрителей и вытирая клинок о спину Трофимова.
  - А потом, ты! - Ваха резко обернулся и ткнул кинжалом в сторону, по-бледневшего как смерть "омоновца", который на свою беду подошел в этот мо-мент с охапкой дров и был свидетелем страшной сцены.
  
   Но следующим Алексею стать не довелось. Волею судьбы, через пару дней его обменяли на какого-то важного "духа", по имени Расул. Рано утром ему завязали глаза, посадили в бежевую "Ниву" и отвезли под Гехи-Чу, где на раз-вилке дорог их уже ждал "уазик" с вооруженными людьми в черных масках и пленным боевиком.
  
   Потом были: госпиталь, утомительные, выводящие его из себя, бесе-ды с "фээсбэшниками", несколько неприятных поездок в Ростов на опознание по-гибших военнослужащих, после которых он возвращался сам не свой. После са-натория под Москвой, где проходил реабилитацию, он вернулся в родную часть. Контракт не продлял. Уволился. Развелся. Он стал совершенно другим челове-ком. Война и плен изменили его. Катя, жена его, измучилась с ним. Похудела, осунулась. Стала похожа на тень. Она так и не смогла найти тропку к прежнему своему любимому, ей так и не удалось вырвать его из когтей мрачных воспомина-ний, ей было трудно ужиться с его зловещим молчанием, с его нескончаемой де-прессией, с его лютой злобой, с частыми срывами, драками и запоями. Не было недели, чтобы он не являлся домой с разбитой в пьяных потасовках физиономи-ей. Его каменное в шрамах лицо и неподвижные мертвые глаза сеяли в душе мо-лодой женщины ужас. Она не выдержала такой жизни. Ушла, забрав трехлетнюю дочку. Перекантовавшись на гражданке около года, сменив не один десяток рабо-чих мест, он через верного друга, занимавшего пост в силовом ведомстве, ока-зался в СОБРе. Здесь, он сразу почувствовал, что его душа наконец-то обрела относительный, если можно так сказать, покой.
   Каждый выезд на операции связанный с риском, будь то, освобожде-ние заложников, захват наркодельцов или разборки мафиозных структур, был для него настоящим праздником. Он буквально преображался на глазах. Оживляясь, словно удав, почувствовавший весну после зимней спячки. Улыбался, отпускал прикольные шуточки, словно из рога изобилия сыпал цитатами великих, за что за ним закрепилось прозвище "Конфуций". Товарищи по оружию привыкли к таким резким переменам в его настроении. Их это нисколько не удивляло. Многие из них прошли через "горячие точки", и у некоторых из них были аналогичные пробле-мы, было свое особое отношение ко всему в жизни.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Карай
  
  Есть в бригаде и собаки специального назначения.
  Их задача - уничтожение огневых точек противника.
   Огромный пес молча мчится на затаившегося
   в кустах с пулеметом бандита и рвет ему глотку.
  
  "Нижегородцы на чеченской войне" В. Киселев
  
  Карай, вытянув вперед лапы, положив на них свою морду и навострив уши, вслушивался в разговор. Взаимоотношения с военнослужащими у него были за-мечательные. Только двух он недолюбливал: ненавистного Мирошкина, провод-ника Гоби и мрачного "собра" Трофимова, от которого за версту веяло смертью, хотя к Караю последний относился доброжелательно и даже частенько делился пайком.
  
  Карай родился во внутреннем дворике городского отделения милиции в вольере немецкой овчарки Герды. Он был последним из шести щенков, остальных разобрали. Никому не нравился, этот головастый, пузатый кутенок. Он целыми днями прыгал, неуклюже скакал вокруг своей матери, норовя ее укусить за морду, за лапы, за хвост.
  К песочнице, где со щенком забавлялись пацаны, нетвердой шаркающей походкой подошел дядя Паша, алкаш со второго подъезда. Дядя Паша был спе-циалистом широкого профиля, мастер на все руки: от сантехники до ремонта им-портных телевизоров. Если б не его нескончаемые пьянки, цены бы ему не было. Сегодня он был явно с большого бодуна. Нечесанный, небритый, с опухшей испи-той физиономией, с набрякшими веками, с дрожащими руками, в шлепанцах на босу ногу, с вечной беломориной в редких гнилых зубах. Он тяжело плюхнулся на скамейку у песочницы, где весело копошилась ребятня.
  - Мухтар! Ко мне! - оживился он, увидев у них смешного тявкающего щен-ка, бестолково вертящего головой.
  - Это не Мухтар! Это - Карай! Пограничная овчарка!
  - Ну-ка, давайте его сюда, посмотрим, что за птица ваш пес! Васек, твоя, что ли?
  - Ага, дядь Паш. Папа с работы привез.
  - Ну-ка, что это за Джульбарс во дворе у нас завелся?
  Мужик, зажав пузатого щенка между ног, бесцеремонно раскрыл тому пасть.
   - Злой будет, кобелина, - изрек он. вытирая влажные пальцы о штанину.
  - Почему, злой, дядь Паш? - ребята окружили алкаша.
  - Почему, злой? - Дядя Паша вновь, засунул свои прокуренные пальцы в пасть собаке. - А вот глядите сюда, видите нёбо у него темное. Это верный при-знак, что будет злобным.
  Караю не понравились: ни подвыпивший дядя Паша, ни его рыжие невкус-ные, грубые корявые пальцы. Он жалобно тявкнул и, пятясь, попытался вы-скользнуть из тисков, в которые попал.
  
  
  Через пару недель, когда мальчишке надоело ухаживать и убирать за щен-ком, Карая вернули обратно в вольер к матери. А спустя месяц щенка передали в местную воинскую часть.
  Здесь было намного интереснее и веселее, чем в тесном вольере Герды или с мальчишками, которые его постоянно тискали в объятиях. Первое время он терялся, не зная как себя вести с окружающими. Кругом стоял собачий гвалт, мат, требовательные приказы и строгие окрики кинологов. Проводник Карая, невысо-кий мешковатый Сэмён, время от времени бесцеремонно хватал Карая за загри-вок, резко встряхивал и сердито рявкал: "Рядом!". Давая понять, кто тут хозяин. Если Карай куда-нибудь рвался или совал нос куда не следует, тут же получал от Сэмена нахлобучку по морде свернутой в тугую трубку газетой.
  Карай старался слушаться угрюмого строгого проводника и четко реагиро-вать на все его грубые окрики и резкие рывки поводка.
  - Карацупа, Карацупа, - громко неслось со всех сторон, когда их пара по-являлась на собачьей площадке. Солдаты постоянно подкалывали над несклад-ным ленивым Семеном Коцерубой, когда он выгуливал своего питомца. Частенько по вечерам проводник появлялся в вольере поддатым. Он забирался в вольер и усаживался рядом с Караем, облокачиваясь спиной на рабицу, прижимая к себе собачью голову, и тихо бормотал какую-то окалесицу, пока не засыпал.
  Однажды утром Сэмён пришел чересчур веселый, чего с ним никогда не случалось. С надраенными до ослепительного блеска пуговицами и пряжкой, в от-глаженной "парадке". Что-то долго добрым голосом говорил Караю, как-то по-особому ласково гладил, трепал его загривок, торчащие уши. А потом ушел, часто оглядываясь назад и махая рукой, что никогда за ним не замечалось. Вечером еду овчарке принес не Сэмён, а проводник соседнего Байкала, мордастый грубый Шустов. Когда на следующий день вместо Коцерубы на очередную прогулку его вывел невысокий ласковый солдатик, которого все кликали Виталем, Карай шес-тым чувством почуял, что уже никогда не увидит Сэмёна, своего рыжего неразго-ворчивого проводника. Время летело, Карай из суетливого нескладного щенка превратился в рослого крепкого кобеля, в котором играла горячая мужская кровь. Он, теперь выходя на площадку, тут же давал всем кобелям, своим недругам, о себе знать злобным вызывающим лаем. Он уже с жадностью втягивал манящие и дурманящие его собачьи мозги запахи сук, которых в части было пять. Из которых он особо выделял черную с рыжими подпалинами на боках трехлетнюю немецкую овчарку Гоби. Чего только он перед ней не выделывал, чтобы она удостоила его вниманием, пока Виталька Приданцев не ставил точку на его выкрутасах.
  Проводником же Гоби был известный балабол, рядовой Мирошкин. Караю не нравился этот долговязый белобрысый солдат со светло-голубыми глазами в вечно громыхающих сапогах, который явно недолюбливал не только Карая, но и всех других кобелей, постоянно с громкими матюгами и дубинкой отгоняя их от суки Гоби. Однажды Караю даже досталось от него увесистой палкой по носу и сапогом в бок. Как Карай не огрызался, как злобно не рычал, Мирошкин на него абсолютно не обращал внимания. От кинолога противно пахло приторным запа-хом леденцов, которые тот постоянно сосал. Но пришло его время поквитаться с ненавистным проводником, и он отомстил за все обиды. Случилось это на оче-редном экзамене.
  
  Все попытки Витальки Приданцева сделать из Карая минно-розыскную со-баку потерпели полную неудачу. Карай находил по специфическому запаху тро-тила взрывное устройство, сжирал мясо и дальнейшее его уже абсолютно не ин-тересовало. Виталька тщетно бился над тем, чтобы выработать у кобеля навыки поведения, необходимые собаке-саперу. Зигзагами при поиске взрывчатки Караю бегать не хотелось, а обнаружив мину, он сразу же раскапывал ее, вместо того, чтобы сесть и ждать вожатого. Он часто отвлекался на посторонние запахи и зву-ки. Не дай бог, ему увидеть издали какого-нибудь кобеля, он тут же забывал обо всем на свете и, сломя голову, рвался в драку. Особенно, его выводил из себя "кавказец", невозмутимый кобель Гуляш, который с независимым видом шество-вал рядом со своим проводником на собачью площадку мимо его вольера. Как-то они не на шутку схватились друг с другом, когда зазевались кинологи. Только кло-чья густой шерсти летели от гордого с подстриженными ушами соперника, Караю тоже перепало не слабо, месяц припадал на заднюю лапу и зализывал рану на боку.
  Командир взвода минно-розыскных собак старший прапорщик Коробков давно рукой махнул на него, пока не обнаружились скрытые способности овчарки. На экзамене по караульной службе Мирошкин, напялив "робу", попытался подой-ти к посту, охраняемому Караем. Карай, молча, наблюдал за приближающимся "нарушителем", вместо того, чтобы начать облаивать, он подпустил "нарушите-ля" поближе и намертво вцепился в рукав своего давнего недоброжелателя. Ко-робков, выхватив из кобуры "макаров", расстрелял всю обойму над головой соба-ки. Но, безрезультатно, Карай и ухом не повел, он абсолютно не реагировал на громкую пальбу. Между с вольером Герды, где родился он, и гаражом находился милицейский тир; и Карай настолько привык к выстрелам, что не обращал на них никакого внимания. После этого случая решили его дрессировать уже по другой программе, как подрывника и ликвидатора огневых точек.
  
  
  
  Уложив Карая на бок, Виталька принялся обрабатывать и перевязывать ему пораненную лапу.
  - Что, производственная травма? - изрек старший прапорщик Стефаныч, присаживаясь рядом и ласково почесывая у собаки за ушами. - Ничего, Караюш-ка, до свадьбы заживет.
  Карай, блаженствуя, вытянул морду и наблюдал за Гоби, которую в углу па-латки кормил Мирошкин.
  - Вишь, как зыркает на сучку.
  - Мать-природу не обманешь! Она свое возьмет!
  - Мирошкин ему позыркает, ребра-то в один миг сапогом пересчитает, - отозвался рядовой Привалов, с усилием и протяжным стоном стягивая сырой са-пог.
  - Это точно! Мирошкин ведь у нас великий борец за чистоту нравов! Он не позволит, чтобы какой-то безродный кобелишка клеился к его чистокровке -красавице! - согласился с ним пулеметчик Пашка Никонов.
  - Мать честная, ну и вонища! Портянки хоть выжимай! Ноги скоро совсем сгниют! Бля! - как ворчливая бабка запричитал Привалов, рассматривая растопы-ренные красные облезлые пальцы на ногах.
  - Несет от лап как из мертвецкой!
  - Слава богу, грибка нет! - отозвался Пашутин, искренне соболезнуя. - А то, совсем хана была бы! Хер, его выведешь! Тем более в наших курортных усло-виях.
  - У нас в учебке был один парень из местных, - поддержал тему сержант Кныш. - Послали нас как-то на учения в Тоцкое. Жара была несусветная. В выго-ревшей степи от солнца не укрыться, не спрятаться. Все просолились от пота. Но-ги в сапогах сопрели. И где он только подцепил эту заразу? Приехали в родную часть. Пацан измучился, исстрадался весь. Мать ему каких только мазей не при-носила. Ничего не помогает. И знаете, как он вылечился?
  - Ну, и как?
  - Мать отпросила его на несколько дней и отвезла к старой бабке в глухую деревню, которая всякие заговоры знает. С роду никогда не верил в эти колдов-ские штучки. А тут сам поразился. Болячки у парня, как рукой сняло. Даже следов не осталось. В течении пяти дней приходил он к древней бабульке рано утром, на рассвете, и она что-то там шептала и молилась.
  - Да, в прям, чудеса какие-то!
  - Вон, Свистунова бы к бабке свозить. Вся морда запрыщавила. Смотреть страшно.
  - Не умывается, вот и прыщи отсюда. Холодненькой водичкой бы почаще свой фэйс протирал, и сами прошли бы через недельку, другую.
  - Нет, пацаны, не в этом дело, - отозвался мудрый Стефаныч. - Это муж-ские гормоны в нем в избытке играют. Бабу ему надо, тут же сами исчезнут.
  - А нам, значит, не надо? Так, что ли? Раз у нас физиономии чистые! - воз-мутился Пашка.
  - Ну, вот и все, Карай! - сказал Виталька, закончив перевязку.
  - Караю надо специальные мокасины сшить. На Севере ездовым собакам такие надевают на лапы, - вставил рядовой Пашутин.
  - На хрен им мокасины?
  - А чтоб не поранились о ледовую корку снежного наста. Корка как стекло. Лапы изранят, какие они после этого ездовые собаки. Инвалиды, да и только!
  
  
  - Вчера, женщина встретилась, ищет сына, пропавшего еще в ту войну, - сменил собачью тему Стефаныч, тяжело вздохнув. - Бедная, все еще на что-то надеется. Говорит, сынок может в плену. Представляете, парни, в поисках всю Чечню исходила пешком. Скольким матерям достались такие страдания, а сколь-ким еще предстоят. А сколько их, несчастных женщин, погибло, попав в руки бое-виков.
   - В 96-ом троих ребят-срочников из нашего батальона заманили "чехи" на свадьбу, и пропали пацаны ни запанюшку табака, - добавил Володька Кныш. - Казнили их, потому что за них выкуп не прислали. Где предкам, работягам, такие бабки достать? А казнь на видеокассеты, сволочи, записали и отправили родите-лям.
  - Да, в прошлую войну столько ребят сгинуло! - согласился Ромка Самур-ский. - В плен попали и все. Канули. В 96-ом в Хасавюрте Александр Лебедь под-писал мирный договор с "чехами", а из плена из солдатиков так никто и не воз-вернулся. Государству по херу, насрали на ребят. Это в наше время. А что уж го-ворить об Отечественной. До сих пор сколько незахороненных солдат лежит по лесам и болотам. Вон взять, к примеру, Мясной Бор, так там целая армия погиб-ла. И всем по херу.
  - Зато монументов и памятников наваяли до чертовой матери, - живо от-кликнулся Эдик Пашутин. - Спасибо поисковым отрядам, скольких, без вести по-гибших, солдат перезахоронили, скольким вернули имена. У меня знакомый па-рень несколько раз в составе такого отряда в экспедициях был. Рассказывал, как они поиском занимаются. Без металлоискателя там делать нечего. Хотя останки некоторые прямо на поверхности лежат. На поиск, как правило, выезжают весной, пока буйной травы нет. Местность там сильно заболочена. Поисковая работенка не из легких. Приходится по локоть в грязи копаться. Черепов дырявых, касок ржавых, противогазов до этой самой матери везде валяется. И "розочек" от мин кругом до хрена встречается да и целых мин хватает.
  - И немчура попадается?
  - У моей матери двоюродный брат живет в Питере, - продолжал Эдик. - И у него садовый участок находится в как раз на том месте, где проходила линия обороны Ленинграда, где когда-то шли жестокие бои. Так он, пока дачу обустраи-вал, не один десяток ведер с осколками от мин и снарядов собрал. Вся земля там нашпигована ржавым металлом. А когда стал копать, наткнулся на останки нашего бойца и рядом с ними на "ганса". Похоронил их обоих, только в разных углах уча-стка. А бляху, смертник немецкого солдата, отдал в местный музей, там обещали связаться с немцами, чтобы выяснить, кто был погибший. Может быть родствен-ники еще живы.
  - Показывали как-то по телику военное кладбище в Германии, как там нем-цы ухаживают за могилами наших солдат, советских солдат. Вроде бы, даже сколько-то марок выделяется на уход за каждой могилой, - отозвался сержант Афонин.
  - А у нас, что на мертвого насрать, что на живого! - вставил пулеметчик Пашка Никонов, поджав под себя голые мозолистые пятки.
  - Сейчас хоть жетоны, а в Отечественную солдаты специальные текстоли-товые капсулы носили с бумажками внутри, в которые личные данные записыва-ли, - сказал Эдик Пашутин. - Вода попала, и все, хана. Сколько их до сих пор, безымянных, по полям и лесам находят.
  - Академик, откуда ты все знаешь? - откликнулся рядовой Свистунов.
  - Книжки читать надо, глухомань моя, Свисток! - наставительным тоном ответил Эдик. - Небось, кроме "Айболита" и "Муму" ничего и не листал за свою сознательную жизнь? Да и то, наверное, только в школе на уроке литературы.
  - Академик, а ты, как в армию-то загремел? - полюбопытствовал Виталька Приданцев, извлекая, торчащую из нагрудного кармана, алюминиевую ложку с нацарапанной надписью "ищи сука мясо". Поковыряв в банке, кинолог вывалил остатки тушонки в котелок Карая.
   - С такой светлой башкой, как у тебя, в университете преподавать, - под-держал Витальку Привалов. - А не здесь вместе с нами груши околачивать.
  - Кинули в институте, суки! Маманя из кожи лезла, чтобы меня учиться пристроить. Большие бабки за репетиторов платила, на каких только подготови-тельных курсах не учился. Одним словом, сдал вступительные экзамены на все пятерки.
  - Ну, даешь! Молодца! Дай пять! - в восхищении сказал сержант Афонин, протягивая Эдику лопаточкой ладонь.
  - Представляете, мужики, мое удивление, когда я в конце августа не на-шел себя в списках студентов. Пошли разбираться. Оказалось, надо было в при-емную комиссию сдать документы-подлинники. А я, сдал не подлинный аттестат, а копию. Потому что, у нас задержали на пару дней выпускной вечер. И вместо ат-тестата я отвез в институт копию и забыл про это. Одним словом, меня не зачис-лили. Наверное, протащили сынка или дочку какого-нибудь толстосума. Пошли разбираться к ректору. Тот, эдакая жирная морда, заявляет, что поезд ушел, так как уже выпущен приказ. Мест нет. Ничего уже не попишешь.
  - Ну и сволочь! - вырвалось невольно у Стефаныча.
  - Могу, говорит, только зачислить вашего сына на заочное отделение. По-сле зимней сессии, когда произойдет отсев, переведет меня на дневное. Делать нечего, согласились. А тут как тут повесточка в доблестную нашу армию.
  - Ну и суки! Похлеще боевиков будут! За такое мало кастрировать!
  
  
  - Диман, имей совесть! Ладно, мы без баб изнываем, скоро на стенку нач-нем бросаться, - обращаясь к Мирошкину, сказал Стефаныч. - Но Караю за что такая немилость? Вишь, как глазенки-то у него наивные блестят? Ему-то за что такая монашеская доля? Он так у нас импотентом запросто может стать. Воздер-жание-то, оно ведь никому не на пользу. Вон, на Свистка посмотри, до чего оно доводит.
  - Пусть только сунется к Гоби, я ему навтыкаю, ребра-то в миг пересчитаю! - проворчал Мирошкин.
  - Это он с Караем поквитаться хочет за то, что тот его на экзамене, тогда изрядно потрепал, - вставил Приданцев, подбрасывая в печурку щепки.
  - Я до армии на заводе работал, - начал делиться воспоминаниями Свят Чернышов. - На вступительных экзаменах пролетел, пошел работать, надо же матери помогать. И был у нас в бригаде маленький щуплый мужичонка, Пал Анд-реич Жарков. Ветеран войны. Как-то день Победы справляли коллективом. Он явился с медалями на груди. Как сейчас помню, была у него "За взятие Вены". Подсчитали, сколько же ему было в войну и не поймем, в чем дело. Какой он к черту ветеран? По годкам не тянет на звание ветерана, с какой стороны не возь-ми! Стали его пытать. И выяснилось, что он был сыном полка. Тринадцать лет ему было, когда его родители под бомбежкой погибли. Прибился к нашим солдатам, пожалели пацана-сироту. Служил санитаром, на собаках вывозил раненых бойцов с поля боя. Рассказывал, были у них тележки такие, типа носилок с колесиками, запрягали собак в них и транспортировали тяжелораненых в тыл. Интересный, скажу, был мужик, Андреич, жаль умер рано. Много чего любопытного про войну поведал. Собак же любил до безумия.
  - Мать рассказывала как-то про свое детство, была у них немецкая овчар-ка, - вновь заговорил Виталька Приданцев, разматывая сырые вонючие портян-ки. - Родила щенков, двоих оставили. Один из братьев в нее уродился, лобастый такой и злой. Его потом на цепь посадили, а другой непонятно в кого. Нос длин-ный как у лисы, а уши лопухи висячие как у охотничьей. Такой проныра и прохин-дей был. Все в дом таскал, что плохо лежало. Как-то домой приволок, неизвестно откуда, мясорубку. А прославился после одного интересного случая. Приклеился как банный лист к их квартиранту, молодому офицеру, всюду ходил за ним попя-там. Тот на службу, и он с ним, тот на свидание к девушке, и он тут как тут. И вот однажды вечером, заявляется домой с крынкой сметаны, а чуть позже возвраща-ется жених. И выясняется, будучи в гостях у его невесты наш кобелек в ожидании друга крутился, крутился и присмотрел, что в сенях стоит крынка со сметаной. И не будь дурак, смекитил, что дома с продуктами напряженка.
  - У нас тоже! - пробурчал, почесывая меж лопатками, грустный Привалов.
  - На другой день молодому человеку пришлось идти извиняться за этого плута.
  - Ценная собаченция была! Надо тоже Карая обучить этим повадкам, что-бы нам тоже что-нибудь с кухни таскал, - размечтался сержант Афонин.
  - Толку от вашего Карая, как от козла молока! - лениво брякнул Мирошкин из своего угла.
  - Это почему же? - живо откликнулся Ромка Самурский, поворачивая го-лову в сторону белобрысого кинолога.
  - Ни одного фугаса за всю командировку не отыскал! Бестолковый кобель. Сколько учили, и все бе3 толку. Правильно Коробков говорил, что его место в дворовой будке на цепи. Гоби только за первые два месяца десятка четыре взрывных устройств и фугасов обнаружила, не меньше!
  - Ты, чего мелешь, хромоногий дристун? - вскипел возмущенный Виталька Приданцев. - Забыл, как с полными вонючими штанами, месяц тому назад, пол-зал и скулил под забором, и соплями умывался. Кто, тогда всех из той вонючей жопы вытащил? Кто, "чеха" того волосатого с пулеметом завалил? Ты, что ли?
  - Верно! Если б не Карай, не грелись бы сейчас у печурки и лясы не точи-ли! Нечего на него бочку катить, он не минно-розыскная собака, а ликвидатор ог-невых точек. И заслуг у него не меньше чем у твоей сучки, - вступился за кобеля сержант Кныш.
  - Да, это был полнейший геморрой! Ускреблись, тогда просто чудом! - вставил прапорщик Стефаныч, переворачиваясь на другой бок, вытягивая оне-мевшую руку и шевеля пальцами.
  - И вообще для собак отдельная палатка должна быть. Чтобы не нюхали тут вонючие грязные портянки.
  - Да засранные штаны Димана Мирошкина! - весело откликнулся Пашка Никонов.
  - И дерьмовое курево наше им тоже не на пользу. Запросто чутье на нет можно посадить, - добавил Пашутин.
  - Надо держать либо только кобелей, либо только сук. Из-за течки послед-них псы с ума сходят. Места не находят. Какой от них после этого прок?
  - Это точно, бегают как чумные! Какая с ними работа?
  - Собакам даже пищу горячую нельзя давать, можно нюх заварить. Ну, а вонь саляры и бензина для них - вообще полный шандец, - констатировал Ви-талька.
  - Так нечего им тогда на броне с кинологами раскатывать. Пусть своими ножками, ноженьками топают, раз нежности такие. Нечего с ними цацкаться и це-ремониться.
  - Церемониться? Цацкаться? - возмущенный Приданцев обернулся к При-валову. - А ты знаешь, дубина стоеросовая, что одна собака десятка саперов стоит! Те, что могут? Щупом потыкать да с миноискателем пройтись, металл ка-кой-нибудь найти. А мины сейчас какие? В пластмассовых корпусах. Много ты их обнаружишь? То-то, же! А минно-розыскная собака она и тротил учует, и краску заводскую маркировочную, и еще в придачу запах свежекопаной земли. Да не просто так, а за несколько десятков метров! В кого в первую очередь стреляют? В собаку! Потому, что от нее боевикам больше урона, чем от самого матерого вояки.
  Лежащий Карай поднял морду и, почувствовав нервозность хозяина по его тону, угрожающе зарычал.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Волкодавы
  
  
  С того ты свету не придешь,
  за стол не сядешь, сняв "разгрузку",
  со мной по стопке не махнешь,
  не проворчишь: "Ну, где закуска?"
  И вот сижу - и пью один
  я на твоих сороковинах.
  Ты слышь, Иван... Хоть погляди,
  как я закусываю "Примой".
  А что поделать? Здесь, в горах,
  ты ж знаешь, нам ведь не до жиру...
  Вся "Ява" - где-то там, в тылах,
  а на заставе - "Примой" живы.
  Ну, все, Иван, на посошок -
  заговорились... Утром - в горы
  нам в рейд. До встречи, корешок.
  Не повезет - так, значит, скорой...
  
   "С того ты свету не придешь..." Ю. Беридзе
  
  
  - Вы с Караем зайдите с той стороны, а мы пока тряхнем эти хаты! - капи-тан Дудаков кивнул на крайние дома и стоящую на отшибе школу. Группа "со-бровцев" под командованием старшего лейтенанта Тимохина, усиленная пятью "срочниками", свернула в узкий проулок. Впереди бойцов, обнюхивая и неустанно метя заборы и кусты, бежал и помахивал пушистым хвостом неутомимый кобель Карай. Иногда он подолгу задерживался, привлеченный каким-нибудь запахом. И Витальке Приданцеву приходилось, матерясь, на чем свет стоит, силой оттаски-вать пса от очередного столба или забора.
  Другая группа с Дудаковым гурьбой направилась в сторону школы. Их было восемь. Трое матерых СОБРов и четверо "вэвэшников" со своим капитаном. Ка-питан Дудаков, поминутно тяжело вздыхая, часто прикладывался к фляжке с во-дой: после вчерашнего явно затянувшегося "симпозиума" неимоверно трещала голова, и пересохло в горле. Настроение у капитана было препоганое: четвертый день коту под хвост, никаких результатов. Только удалось обнаружить пяток фуга-сов на местном кладбище за покосившейся плитой с арабскими вензелями да двух подозрительных парней без документов задержать. На прошлой неделе бы-ло намного веселее: накрыли подпольный цех по производству гранатометов и автоматов "Борз" и несколько заводиков по переработке нефти, которые тут же заминировали и рванули; после чего, те несколько дней чадили как горящие в мо-ре танкеры. Мрачный Дудаков вновь глотнул из фляжки. Рядом с ним бодро вы-шагивал квадратный как шкаф, "волкодав" из Екатеринбурга, лейтенант Исаев и, молча, смолил сигарету. Сбоку от него ковылял, прихрамывая как Паниковский и громыхая здоровенными сапожищами худой высокий как жердь, Димка-кинолог. Перед ним на длинном поводке моталась из стороны в сторону черная спина суки Гоби. Под ногами в выбоинах и замерзших лужах похрустывал белой паутиной с разводами тонкий ледок.
  - Алексей Дмитрич, ты чего такой смурной? Трубы горят? Головка, поди, бо-бо? - нарушил молчание старший прапорщик Сидоренко.
  - Заткнись, ментура! - огрызнулся хмурый Дудаков.
  - Говорил тебе вчера Карасик, не мешай спирт с местным пойлом!
  - Могли бы удержать!
  - Ха! Тебя, мастодонта, пожалуй, удержишь. Чуть, что, так сразу в морду кулаком или лапать пушку! Был у нас до тебя майор Харчев, ты знаешь этого хорька! Скажу тебе, такого мудака, я, отродясь еще не видывал! Пока Зандак бло-кировали, этот шакал все время безвылазно в палатке спиртягу жрал, а потом как с цепи сорвался! В один прекрасный день вылез на божий свет, морда опухшая, зенки залиты, никого не узнает. Мотался по позиции, орал благим матом, разма-хивал дубинкой, на которой слово "устав" вырезано. Того и гляди хряснет вдоль спины или по черепушке огреет. И надо же было такому случиться, наткнулся он на окоп с АГСом. Вцепился своими здоровенными клешнями в гранатомет и давай "вачкать" в сторону села, а заодно по баньке разведчиков. Всю в пух и прах раз-долбал! Так и пришлось к койке наручниками приковывать, пока не прочухался!
  - Эх, бабу бы! - промычал, широко зевая, Димка, почесывая подбежавшую овчарку за ушами.
  - Сиську тебе, паря, а не бабу, - беззлобно огрызнулся "собровец" Са-вельев, щелчком отправляя потухший "бычок" в кусты.
  - Молоко на губах еще не обсохло! Маненький ишо!
  - Женилка, поди, еще не выросла! - хохотнул кто-то сзади.
  - Это тебе, салажняк, не компот да варенье п...дить из погребов у "вахов", - отозвался нравоучительно Стефаныч.
  - Ты, Митрий, как в армию-то умудрился загреметь? У тебя ведь одна нога короче другой на целых пять сантиметров! Таких ведь не берут! Куда только мед-комиссия в военкомате смотрела?
  - Какая комиссия, бля? Эти болваны и безногого забреют, лишь бы план по пушечному мясу перевыполнить!
  - Армия у нас рабоче-крестьянская! Отмазали, наверное, сынка какого-нибудь большого чиновника или нового русского, а наш Митяй теперь лямку тянет, за себя и за того парня! - возмутился Стефаныч.
  - Главное, для них, гиппократов, чтобы указательный палец у тебя сгибал-ся, чтобы из автомата по "вахам" мог стрелять! - добавил Степан Исаев, усердно скребя пятерней свою светлую кучерявую бороду.
  - Да их сам черт не разберет, где "вах", а где мирный честный трудяга! - вклинился в разговор заспанный рядовой Привалов, сморкаясь и громко шмыгая носом.
  - Днем-то он трудяга, а ночью Фреди Крюгер с большой дороги!
  - Чего разбираться! Спускай с него, говнюка, портки! Если без трусов - значит "вах"! Смело хватай за яйца и в Чернокозово! - посоветовал Степан, по-ворачивая к нему свое добродушное курносое лицо с прищуренными смеющимися глазами.
  - Вон Шаман, молодец мужик! Не церемонится с этой сволотой! Грохнули бойца, он тут же прямой наводкой по селу, чтобы не повадно было!
  - С этой шушерой только так и надо! Иначе, хер ты тут проссышь!
  - Девятнадцатилетние пацаны гибнут, калечатся, а кто-то мошну себе на-бивает! - вставил, зло сплевывая, Стефаныч.
  - На "мерсах" с девочками раскатывает! - поддакнул Привалов.
  - Какие "мерсы", паря? Ты что, белены объелся? Тут такие бабки крутят-ся, что тебе и не снились!
  - Березовских, Югановых и всю столичную братию клешнями за жопу и сюда! Патриотов хреновых! И мордой, мордой в это дерьмо! - не выдержал, мор-щась от боли, молчавший всю дорогу "собровец" Колосков, по кличке Квазимодо, с раздувшейся от флюса щекой.
  - Эх, молочка бы, парного! - вдруг, ни с того, ни с сего, мечтательно про-тянул Привалов.
  - Из под бешенной коровки! - усмехнулся Савельев.
  - Может еще и сметанки соизволите, сударь? - съязвил рядовой Ромка Самурский, толкая локтем сослуживца в бок.
  - Мать, молочка не найдется? - обратился Привалов к чеченке, стоящей у открытой калитки. - Я заплачу!
  Та, зло сверкнув карими глазами, плюнула под ноги и что-то выкрикнула ему. Захлопнула калитку. От неожиданности молодой солдат опешил, захлопал светлыми как у теленка ресницами. Веснушчатое лицо парня вытянулось.
  - Что, Привал? Cъел?
  - Чего, это она? Совсем взбрендила? Я же по-доброму к ней! По-хорошему! Не на халяву же! - обиженный Привалов обернулся к товарищам, ища у них сочувствия и поддержки.
  - Эх, Ваня, Ваня! Хорошо, что не огрела тебя по бестолковой башке!
  - Разогнался, парниша. Молочка, видите ли, захотел! - добавил Мирош-кин, сплевывая.
  - А в жопу кинжал не желаете, национальное блюдо? - засмеялся Савель-ев, гримасничая, делая страшное лицо.
  В конец улицы показалась фигурка девушки в кожаной куртке с большим синим пакетом в руке.
  - Вон, гляди, краля идет! У нее еще попроси!
  - В один миг джигиты на куски разорвут, нос и уши отрежут!
  
  
  Двухэтажное кирпичное здание заброшенной школы глядело с бугра на се-ло пустыми глазницами окон. Стекла и часть шиферной крыши отсутствовали. Кругом царили печаль и запустение, все поросло высоким бурьяном и лебедой. Похоже, давно здесь не слышалось ни детского гомона, ни дребезжащих звуков школьного звонка. Перед школой торчало несколько высоких, сбросивших листву, акаций, обнаживших свои изрезанные глубокими морщинами стволы и корявые ветки. Несмотря на солнечный день, было довольно свежо. Иногда порывами за-дувал северный ветер, обжигая лица. Кусты, сухая трава и тропка искрились лег-ким инеем. К школе подошли сбоку, напрямую, через заросли бурьяна, минуя до-рогу и овраг. В окнах, то здесь, то там играли веселыми зайчиками на солнце ос-колки стекол. Сквозь трещины на крыльце кое-где пробивался пучками седой пы-рей.
  Димка с овчаркой Гоби поднялись по щербатым ступеням, собака, нетерпе-ливо рвалась с поводка. Обшарпанная облезлая дверь в школу была приоткрыта. Солдат остановился, поправляя бронежилет и автомат. Овчарка юркнула за дверь, натянув поводок.
  - Стой! Шалава! Куда, тебя несе...!
  Договорить он не успел. Рвануло так, что с петель слетела развороченная дверь, вылетела щепками оконная рама, во все стороны брызнули жалкие остатки стекол и куски штукатурки. Огромный плевок удушливой пыли вынесло шквалом огня наружу. Димку отшвырнуло в сторону, и он, схватившись руками за лицо, съежился в комок. Вся группа повалилась на мерзлую землю, ощетинившись ду-лами "калашей".
  Вдруг, из окна второго этажа хлопнул выстрел. И приподнявшийся было ка-питан Дудаков, нелепо взмахнув руками, ткнулся лицом в землю. "Собровцы" за-суетились словно муравьи. Поливая из автоматов беспрерывно окна второго эта-жа, расползлись в стороны в поисках укрытия. Кто под стены здания, кто за дере-вья перед школой. Степан с Савельевым под прикрытием огня были уже на крыльце, где Димка с залитым кровью лицом, ничего не видя и не соображая, пы-тался безуспешно подняться и снова валился на бок как слепой щенок на неок-репших лапах.
  Оказавшись внутри, где царили пыль, гарь и кислая вонь тротила, Степан сразу же швырнул гранату на площадку второго этажа. Тугая ударная волна вда-рила по перепонкам, обильно осыпав их песком и ошметками штукатурки. Через мгновение, оглохшие, они были уже на верху, пытаясь что-нибудь разглядеть в пыльном удушливом облаке, окутавшем все вокруг...
  Вдоль стены, разбросав в стороны руки словно крылья, лежал лицом вниз раненый боевик. Его камуфлированную форму густо припудрило известкой. Под ним медленно проступала темная лужа крови, автомат с перебинтованными изо-лентой магазинами валялся в ногах. Степан сходу полоснул короткой очередью по врагу. Пули впились в пыльную вздрагивающую спину, безжалостно вспарывая бушлат. Гулкие выстрелы ахнули эхом. Дым и пыль стали рассеиваться. Осмот-релись. Коридор был буквально завален мусором и изрядно загажен, то здесь, то там красовались засохшие кучки. Деревянные полы были большей частью ото-драны, кругом валялись искореженные плечи труб, обрывки пожелтевшей грязной бумаги и куски от школьных парт, ощетинившиеся ржавыми изогнутыми гвоздями. Под ногами шуршал и похрустывал керамзит.
  Из дверного проема ближнего класса вдруг выглянул бородатый "чех", но Степан судорожной очередью загнал его обратно в класс, неприятно ощутив, как мурашки со спины перекочевали под вязаную шапку.
  - Шилова бы, сюда! Он бы показал "вахам" козью морду! - сплевывая грязную вязкую слюну, нервно бросил Степан через плечо Савельеву.
  - Еще бы! - отозвался вспотевший напарник.
  - Он - мастак выкуривать этих тварей!
  Из проема высунулся ствол; и короткая очередь оглушительно саданула в пустынном коридоре, буравя бесцеремонно стены, сшибая куски штукатурки, ко-выряя красный кирпич. Одна из пуль, срикошетив от стены, тренькнула в пол прям у лежащего Исаева перед носом.
  - Ах, ты, с-сучара! Савел! Ты видел? - пробурчал возбужденно "собро-вец". Желваки ходуном заходили на заросших рыжей щетиной скулах. - Ну, по-годи, джигит! Сейчас ты у меня станцуешь лезгинку!
  - Стёп, может, жахнуть вогом! - проорал багровый от возбуждения "волко-дав".
  - Не стоит! Промажешь! Куда он на хер денется? Мы его щас, старым де-довским способом выкурим! Прищучим кунака! Ну-ка, ховайся, браток!
  Степан быстро извлек из карманов разгрузки на божий свет пару гранат. Савельев отполз в сторону.
  Неожиданно, в этот момент из класса, пересекая коридор, к окну метнулся темный силуэт и перемахнул через подоконник. Послышались: чье-то падение, крики, злобный лай Карая, перекрываемые двумя громкими очередями. Из проема вновь было высунулось дуло автомата, но Савельев из-за выступа полоснул длинной очередью вдоль коридора, заставив противника затаиться.
  - З-зараза! - выругался Степан, обалдевший от грохота выстрелов. Рванув чеку, бросил гранату и распластался за убитым боевиком. "Эргэдэшка" упала мягко на керамзит перед проемом. Взрыв потряс здание. Осколки и керамзит раз-летелись веером, кромсая, уродуя стены и дождем посыпавшись на головы бой-цов. Степан, не раздумывая, бросился вперед и, упав ничком у проема, швырнул вторую гранату внутрь класса. Опять рвануло. Ударной волной из класса вынесло огромное облако удушливой вонючей пыли. Сверху посыпалась какая-то дрянь. Вскочив на ноги, оглохший "собровец", влетел в помещение, строча из ПКМа в глубь класса, окутанного густой завесой.
  Все было кончено. Под окном, привалившись к ободранному подоконнику, полусидел окровавленный боевик в сером омоновском камуфляже. Из-под вяза-ной шапки, которую перетягивала зеленая повязка с арабской вязью, по запылен-ному бородатому лицу медленно ползли кроваво-грязные потеки. Тусклые глаза при виде собровца на мгновение блеснули, ожили и тут же погасли. Исаев подо-шел к неподвижному телу, тронул дулом и присев рядом, устало откинулся спиной к стене.
  - Оппаньки! Спёкся, шахид! - раздался хриплый голос, вошедшего следом, всего перемазанного Савельева.
  Класс был пустой, если не считать трех-четырех сломанных парт, да двух увесистых рюкзаков, сваленных в дальнем углу. Из стен были вырваны выключа-тель, розетки, проводка отсутствовала...
  - Глянь, мелкашка! - поднимая с пола винтовку с оптическим прицелом, оживился "собровец".
  - Из таких в Грозном наших ребят щелкают как куропаток, легка и удобна для ведения уличных боев, не то, что "эсвэдэшка", - сплевывая сгусток грязной слюны и смахивая рукавом пыль с бровей и носа, отозвался Степан. Он почувст-вовал смертельную усталость, вдруг стопудовой веригой навалившуюся на него, будто вагоны разгружал.
  - Какой-то Гаджи Мирзоев! - обернувшись к товарищу, Савельев помахал документом, который извлек из нагрудного кармана убитого. - Служба Нацио-нальной Безопасности Чеченской Республики Ичкерия.
  Но Степан его уже не слышал, он был далеко...
  
  Утро. Солнце еще не встало. Белое неподвижное светлое зеркало озера. Стелится на водной гладью нежными клочьями седой туман. Ему двенадцать лет. Он сидит в лодке и смотрит на медленно гребущего брата-близнеца, как из под весел Виталия, журча и завихряясь в маленькие водовороты, уходит за корму во-да. В тишине слышны только скрип уключин да всплески стаек испуганных маль-ков, которых гоняет окунь или щука. Его пальцы за бортом в теплой как парное молоко воде...
  
  
  На второй этаж поднялись остальные "чистильщики".
  - Первый раз настоящего шахида вижу! - прогундосил из-за Савельева простуженный голос Привалова, хлюпающего носом.
  - Погоди, паря, послужишь с наше и не такое увидишь! - перебирая лич-ные вещи боевика, проворчал Колосков.
  - Бля, да у них тут целый арсенал! Как только не разнесло к чертям со-бачьим всю хибару? - удивился, копаясь в рюкзаке подрывников, Стефаныч. - Если б не Степаша, эти воины аллаха уж давно бы люля-кебаб из нас сделали!
  - Это, как пить дать! - отозвался Ромка, с любопытством озирая класс.
  - Что с Дудаковым? - вдруг встрепенулся очнувшийся Степан.
  - Сиди, Степа, сиди! Эх, жаль глотнуть нечего, братишка!
  - Отвоевался, наш Дмитрич! Прямо в висок! Сразу отдал душу, не мучил-ся!
  - Вот и съездил в командировочку, - сказал Савельев, в сердцах сплевы-вая. - Заработал дочке на приданое!
  - Димка вот, чудом уцелел, не то, что Ефимов!
  - Видно в рубашке родился!
  - Ноги посекло осколками да дверью физиономию расшибло!
  - Если б не Гоби, каюк бы ему!
  - Да, сучку жалко! В клочья разнесло! Умная была псинка!
  - Что, с третьим? С боевиком! - полюбопытствовал Исаев, вытирая рука-вом лицо.
  - Шерстью накрылся! - откликнулся Ромка, с любопытством рассматривая трофеи, извлеченные старшим прапорщиком из рюкзаков.
  - Тимохин с ребятами подоспели во время, с ходу завалили! - добавил Стефаныч.
  - Поспешили малость! Карай все равно не дал бы уйти!
  - Шкет, совсем еще сопля зеленая! - отозвался Привалов.
  - Сопля?! А "макаров" за поясом, это что, бирюльки тебе! - вспылил сер-жант Головко, оборачиваясь к нему.
  
  Карай, помахивая хвостом, наблюдал, как военные раскладывали на земле перед входом в школу захваченные трофеи. Здесь были и четырехсотграммовые тротиловые шашки, и гранаты с ребрышками, и три фугаса, и разноцветные про-вода с плоскими батарейками... Старший прапорщик Стефаныч внимательно рас-сматривал металлическую трубу с прицелом. Почему-то эту зеленую трубу, из ко-торой вырывается огненная стрела, старший лейтенант Колосков называл "шме-лем", "шмеликом". Чудак! Но, он то, Карай, прекрасно знает, какие они, шмелики. Они такие маленькие мохнатые и гудят совсем не так, когда летают над цветами.
  Карай, тихо скуля, из стороны в сторону беспокойно заметался на длинном поводке. Гоби нигде не было. У стены школы сержант Кныш и Виталька Придан-цев перевязывали бинтом его давнего врага, проводника Гоби - Мирошкина. У солдата все мелко тряслось, и руки, и голова. Кобель настойчиво втягивал влаж-ным носом воздух, но кроме запаха крови, гари и тротила ничего не чуял. На крыльце на бронежилете неподвижно лежало, окруженное бойцами, бездыханное тело капитана Дудакова. Овчарка знала, что наступит завтра, и она больше нико-гда уже не увидит этого сердитого шумного вояку; как и остальных, которые тоже когда-то, вот также лежали с каменными отрешенными лицами и потом навсегда куда-то бесследно исчезали из ее жизни.
  
  К школе, злобно урча, выплевывая порции вонючего дыма, подлетел БМП с сидящими на притороченном бревне майором Сафроновым, рядовыми Ермако-вым и Гусевым. Резко затормозив, "бээмпэшка" кивнула носом. Сафронов не-удачно спрыгнул с брони, чуть не подвернув ногу. Чертыхнулся, подняв воротник у бушлата, пряча лицо от порывов холодного ветра, закурил и, не обращая внима-ния на лающего Карая, прямиком направился к понурым солдатам, курившим у крыльца. Не смотря на невысокий рост, его плотная кряжистая фигура вызывала уважение, в ней чувствовалась какая-то неуемная сила и мощь. У стены, под ок-нами, лежали трупы боевиков и пацана, лет пятнадцати в замурзанной кожаной куртке и одной кроссовке на ноге. Рядом вертелся, злобно рыча и скаля желтые клыки, Карай. Чуть поодаль маячила горстка любопытных из местных жителей.
  - Что у вас тут? Что за взрывы? Чего молчите, хорьки? - маленькие карие глазки комбата на широком обветренном лице насквозь буравили угрюмые лица.
  - Дудакова убили, падлы! - глухо отозвался Степан, не поднимая головы, ковыряя десантным ножом в банке с тушонкой.
  - Как убили?! Ты, что мелешь, козел бородатый! Совсем ох...ел?! - дико заорал Сафронов, дыша перегаром, вцепившись здоровенной пятерней в разгруз-ку собровцу, запорошенную и перемазанную известкой.
  Бойцы молча расступились. На крыльце на бронежилете лежал капитан Ду-даков, его лицо побелело и разгладилось, всегда нахмуренные брови расправи-лись, обнажая две морщинки над переносицей. Казалось, капитан был погружен в глубокий безмятежный сон.
  - Снайпер, в голову! В миг душа отлетела!
  - Трое их было! Два абрека и пацан!
  - Подрывники! Мешок взрывчатки да несколько фугасов! Всех замочили, Викторыч! - стараясь не смотреть майору в глаза, доложил лейтенант Исаев.
  - Ты что, ранен? - Сафронов обратил внимание на бурый от крови до лок-тя рукав бушлата.
  - Типун тебе на язык, Викторыч! Не дай, бог! - Степан мотнул головой в сторону убитых. - Отлеживался в обнимку с джигитом!
  - Похоже, взорванный вчера под Курчали "уазик" с "омоновцами", их рук дело! - добавил старший лейтенант Колосков.
  - Да, вот еще! У одного гада нашли! - покопавшись в кармане, он протянул Сафронову два жетона, один офицерский, другой с изображением летучей мыши, такие обычно носят разведчики. Спрятав "смертники" в нагрудный карман, пом-рачневший майор подошел к убитому другу.
  С Дудаковым майора связывала не только крепкая мужская дружба и служ-ба в одной части, но и четыре года учебы в военном училище в Воронеже. Дуда-ков был самым бесшабашным курсантом в их дружной семье, ему море было по колено, он слыл организатором всех громких попоек в учебном заведении. Чудо, что его не вышибли из училища еще с начальных курсов. Человек он был прямой, по натуре правдолюбец, ни чуть не стесняясь, порол матку-правду в глаза, не взирая на звания и чины. Что не приминуло отразиться на его дальнейшей карье-ре. Начальник кафедры, подполковник Колесников, несколько раз вызывал на не-лицеприятную беседу его родителей, за то, что Леха позволял себе в строю ком-ментировать нерадивые приказы наставника, майора Фадейкина, чем доводил со-курсников до гомерического хохота, а туповатого командира до бешенства. Еще одна редкая черта выделяла его. Он был примерным семьянином, верным мужем, хотя до женитьбы о его любовных похождениях ходили легенды. Он женился раньше всех на курсе, чем всех и сразил наповал. Жену Настену и дочурку Та-нюшку он обожал больше жизни. Эти два ангельских создания лепили из него, как из пластилина все, что хотели. Похоже, там "на верху" кому-то дюже надоели его бесконечные гулянки, и в один прекрасный день судьба беспутного курсанта круто изменилась, на все 180 градусов. Произошло это на одной из вечеринок в женской общаге, где собрались курсанты и студентки пединститута. И была там девушка, по имени Настя, симпатичная, маленького росточка, которая терпеть не могла Ду-дакова за его вечные выкрутасы и глупый балаган. Пили вино, танцевали, пели хором песни под гитару. Леха и здесь не упустил случая пустить пыль в глаза компании, шиканул на всю стипендию: сгонял в магазин, принес еще несколько бутылок марочного. Сунулись, а штопора-то нет. Дудаков всех тут же успокоил, заверил, что открыть без штопора бутылку для него пара пустяков. Стал демонст-рировать свой коронный номер, широко известный в училище. Выбрал по толще книжку на стеллаже, какой-то словарь, кажется антонимов, приставил ее к стене и стал об нее со всего размаха дубасить донышком бутылки. Не прошло и несколь-ких секунд, пробка оказалась у него в руках. Все отметили сей подвиг аплодис-ментами, переходящими в бурные восторженные овации.
  А вот со второй бутылкой вышла неувязочка, как говорится, факир был пьян, фокус не удался. При ударе она разлетелась вдребезги. И Лехина рука плотненько впечаталась в донышко. Естественно кровища! Девчонки в шоке! Кто-то даже в обморок упал. Тут-то и пришла ему на помощь маленькая добрая фея, в образе девушки Насти. Через месяц они поженились...
  
  - Эх, Леха! Леха..!
  Хмурый Сафронов, стоя у крыльца, комкал в сильных руках ушанку, его ру-сые редкие волосы безжалостно трепал холодный ветер.
  - Но ничего, завтра мы им дадим просраться. Они надолго запомнят и Ле-ху, и Крестовского, и других ребят...
  
  Некоторое время спустя к школе стали подтягиваться остальные группы "чистильщиков". Подрулил уляпанный грязью "Урал". Погрузили Дудакова, шахи-дов и раненого трясущегося Димку. Из-под набухшего кровью бинта виновато гля-дели его большие серые глаза, подернутые стеклом слез. Для него война закон-чилась.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Зачистка
  
  Бой, как бы мы его себе ни представляли заранее
   и как бы ни готовились к нему, всегда настигает
   врасплох. Он подавляет своей простотой и жуткой
   реальностью, парализует волю, вызывает леденящее
   чувство пустоты внутри и ощущение пульсирующего
   где-то у горла сердца, горечь во рту.
  
  "Они защищали Отчество" В. Сидельников
  
  
  Ранним утром по тревоге был поднят весь батальон. Предстояла операция по обезвреживанию крупной группы боевиков, спустившейся ночью с гор и уго-дившей в ловушку, расставленную десантниками. Дверца мышеловки надежно за-хлопнулась. Десантники немедленно блокировали пути отхода группы обратно через ущелье, выдавливая "чехов" на равнину. Командование через старейшин мятежного села, предложило находящимся в населенном пункте боевикам добро-вольно сложить оружие и выйти с поднятыми руками. Переговоры явно затяну-лись, боевики умышленно тянули время, ища и просчитывая всевозможные вари-анты спасения из возникшей ситуации.
  Время ультиматума истекло. Военные начали штурм. Под прикрытием бро-нетехники подразделения десантников и СОБРа осуществили захват северной части села. Завязавшаяся ленивая перестрелка переросла в интенсивный огонь. Огневые точки противника, которые удавалось засечь корректировщикам, тут же подавляли плотным огнем пушек БМП и БТР. "Вэвэшники" в ожидании приказа окапывались на окраине села, издали наблюдая за разворачивающимися собы-тиями. Майор Сафронов нервничал, не отрываясь глядя в бинокль. Часть жите-лей, предчувствуя надвигающуюся беду, покинуло аул и укрылась в лощине...
  
  Свята вырвало. Буквально вывернуло наизнанку, когда он увидел первого убитого. У забора крайнего разрушенного дома в грязи, разбросав в стороны руки словно Икар, покоился сильно потрепанный осколками боевик с залитым кровью лицом. Где-то впереди слышались: рычание "бэтээра", мат и короткие автомат-ные очереди - это двигавшиеся впереди десантники и СОБР добивали "чехов". Вдоль улицы клочьями стелился удушливый едкий дым.
  Неожиданно перед группой десантников, что находились у забора, разо-рвался оглушительно "вог". Одновременно через улицу из-за саманного амбара застучал ПКМ, остервенело кроша длинными очередями все вокруг, не давая вы-сунуться. Укрылись за кирпичным домом с большой открытой верандой. Их было шестеро: два десантника, сержант Елагин, лейтенант Трофимов из СОБРа, Свят и Приданцев с собакой. Свята и Елагу колотил мандраж. Будто неожиданно из вед-ра ледяной водой окатили. Десантники оба были серьезно ранены. Один в ногу, другой, косая сажень в плечах, нервный светлорыжий парень - в лицо, осколком в щеку. Он, то метался от угла к углу, то, ссутулившись, мыча, сплевывал кровь и разбитые зубы.
   - Пускай кобеля! - прохрипел прапорщик-десатник, поворачивая к ним из-рытое пороховыми оспинами окровавленное лицо. У него из бедра, пониже паха хлестала темная кровь, от которой шел пар.
  - Рана серьезная, не иначе как артерию зацепило, - подумал Танцор и ощу-тил неприятный холодок в области живота.
  Виталька Приданцев с трудом сдерживал рвущегося с поводка Карая. Пес весь ощетинился, в злобе морщил нос и щерил желтые клыки. Кудахтали и мета-лись по двору перепуганные куры.
   - Совсем паршиво, - сказал Виталька Приданцев, еле сдерживая рвущегося с поводка Карая. Где-то рядом на соседней улице шла интенсивная перестрелка. Слышались длинные автоматные очереди, перекрываемые гулкими выстрелами "бэтээра". Когда Конфуций попытался выглянуть из-за угла, очередь из ПКМа исковыряла все вокруг, спугнув носившихся по двору обезумевших кур. Одна их которых, кудахча, с перепугу вспорхнула на веранду, где нашли убежище бойцы. Рябая курица, осторожно ступая, вертела головой, окидывая непрошенных гостей подозрительным взглядом.
  - Душманская морда! - зло выругался лейтенант Трофимов, сплюнув. - И гранату не бросить, не с руки! И "вогов" нет! Зараза!
  - Как он? - кивая на десантника, спросил он у Елагина.
  - Херово! - негромко ответил сержант, вытирая о побеленную стену окро-вавленные пальцы. - Дрянная рана! Как смог перетянул! Срочно надо мужика эва-куировать! Большая кровопотеря!
  - Аа! Аа! Бляди! - страшным голосом заорал от боли раненый, отворачивая искаженное гримасой обоженное лицо. В дальнем углу, опустив низко голову, об-локотившись на перила, харкал, не переставая кровью, второй. Пулей или оскол-ком десантнику прошило щеку навылет, задев нижнюю челюсть и язык.
  - Спускай кобеля! Вашу мать! - вновь захрипел лежащий. Витальку бил оз-ноб. Карай это чувствовал. Состояние вожатого предавалось собаке. Она нервни-чала, злобно скаля клыки. Из пятерых только Конфуций не суетился.
  По серому небу, ползли рваные свинцовые тучи. Наконец-то, они разроди-лись. Заморосил редкий мелкий дождь. Трофимов сделал еще одну попытку вы-глянуть из-за укрытия. Опять длинная очередь заставила "собровца" отпрянуть назад.
  - Выскочить не успею, срежет сука.
  - Как в мышеловке сидим, бля! - прошептал бледный Танцор, присев на ко-лено.
  - Давай, Карая! Пока какая-нибудь блядь из "граника" не долбанула по ве-ранде. Камня на камне не останется!
   Виталька, отстегнув карабин, с трудом удерживал за ошейник рвуще-гося кобеля, который буквально тащил его за собой из укрытия. Огонь внезапно прекратился: боевик менял магазин.
  - Давай! - крикнул Трофимов, больно толкая в бок кинолога. - Ну, что сла-вяне, поработаем?!
  Отпущенный Карай с места рванул через улицу, в мгновение покрыв рас-стояние до укрывшегося врага. Сиганув через забор из сетки-рабицы, кобель вце-пился в пулеметчика, который, укрывшись за саманным сараем, в это время при-стегивал к ПКМу новый "короб". Разъяренный пес сбил "чеха" с ног и остервене-ло рвал на части.
  Когда бойцы подоспели, перед глазами открылась следующая картина. На земле с выпученными от ужаса глазами извивался ужом и визжал изодранный со-бакой молодой боевик, пытаясь одной рукой отбиться от озверевшего пса, другая, раздробленная челюстями Карая, обвисла словно надломленная ветка. "Чех" об-мяк, когда Трофимов, сходу не раздумывая, влепил в него короткую очередь. Ви-талька оттащил собаку и крепко прижал ее голову к бедру, успокаивая свирепого кобеля. Это был "второй" на счету Карая. Первого он задрал, когда под Шуани их отделение прижал к разбитой дороге огнем чеченский пулеметчик, не давая им двинуться с места, не то, что головы поднять. Положение было аховое. Лежали, вжавшись в мерзлую землю, никто не хотел умирать. Тогда, только благодаря, специально обученному Караю подавили огневую точку.
  - Ах, ты, паскуда! Басаевская морда! - вдруг заорал Трофимов, что есть си-лы пиная берцами мертвого боевика в бок. - Гляди, что я у падлы нашел! Нож Карасика!
  Свят и Елага мгновенно обернулись. Да, это был он, нож капитана Караси-ка. Один из тех, которые Путин вручал офицерам на Новый год в Гудермесе.
  - Сволочь! Сволочь!- выкрикивал Конфуций, не помня себя. - Падла!
  "Собровец"" в неистовстве дошел до ручки, на губах выступила пена, он задыхался и в слепой ярости продолжал топтать убитого врага...
  
  
  Через полчаса уже ничего нельзя было разобрать. Отовсюду раздавался мат-перемат, постоянно заглушаемый бешеной стрельбой и взрывами ручных гранат. В этом аду невозможно было определить, где чужие, где свои, каждый двор превратился в западню; каждое окно, каждый подвал таили смерть, огрыза-лись огнем... Cолдаты били наугад по оконным амбразурам домов и сараев, что-бы успеть убить хоть кого-нибудь, прежде чем вражеская пуля настигнет их самих.
  - Чего заховались, обормоты! Все отходим! - заорал на них, невесть откуда появившийся с пулеметчиком Пашкой Никоновым, запыхавшийся раскрасневший-ся старший лейтенант Тимохин. - Пацаны, раненого тащите до мечети, там за уг-лом "бэшка" стоит, а мы подмогнуть Исаевым, прикроем вас.
  Подхватив десантника и озираясь по сторонам, Свят с Елагиным и Виталь-кой Приданцевым мигом доволокли его до "бэхи", которая за облупленной мече-тью в ожидании их ревела и вся дрожала, рыгая вонючим дымом. На броне уже лепились несколько закопченных бойцов...
  Потом они вытаскивали из-под огня на соседнюю улицу, где были свои, тя-желораненого Трофимова. Он, как и остальные, что двигались под прикрытием "бэшки", попал под разрыв выстрела РПГ. Пробирались за тлеющими развали-нами домов, развороченными курятниками и сараями, спотыкаясь на битом кир-пиче, цепляясь за разодраную сетку из "рабицы", лавируя между трупами, кучами дымящегося хлама и торчащими ветками обугленных яблонь и слив. "Конфуций" потерял много крови - был серый как воск. Его прокушенные от боли губы, ярким красным цветком выделялись на неподвижном лице. Он между стонами неустанно твердил, обращаясь к Чахе:
  - Я должен выкарабкаться... Ты слышишь, Славик? Я должен...
  Через несколько домов от них шла яростная перестрелка, изредка пере-крываемая взрывами вогов и выстрелами "бэтээра"...
  
  
  
  Чахов, Мамонов, Танцор и Ромка с трудом тащили тяжелого "собровца". Досталось ему, похоже, крепко. Он был весь в крови. Возглавлял шествие, при-крывая группу, с ПКМом в руках Кныш. Они миновали двор и уже огибали угол дома, когда прогремел взрыв.
  Взрывной волной Володьку ударило в спину, швырнуло в колючие кусты, чиркнуло по "сфере" и бронежилету, вырвало клок из плеча бушлата. Кныш, по-сле того как сверху осыпало ошметками, приподнял голову. В голове стоял нево-образимый гул, уши будто набили ватой. Несколько раз сглотнул. Потряс головой. Вроде немного полегчало. Оглянулся. Пацаны, что тащили за ним Конфуция ле-жали вповалку, кто как, задетые осколками.
  - Феня! Или мина нажимного действия! - мелькнула у него нехорошая мысль. Ближе всех к нему на боку полулежал рядовой Чахов.
  - Суки-и!! Суки-и!! - протяжно хрипел, не переставая как заезженная пла-стинка, легкораненый Чаха, вытирая пальцы, вымазанные в грязи и зеленоватом гусином помете о штанину. Из-за него показалась голова оглохшего Самурая, ко-торый громко мыча, обхватил руками за голову. Каска валялась рядом. Чуть дальше - Танцор. У Чернышова правой лодыжки, как не бывало, словно бритвой срезало, из почерневших лохмотьев хлестала темная кровь. Он, молча, пытался приподняться, опираясь на растопыренные дрожащие руки. На искаженном, на забрызганном кровавой росой лице неподвижно застыли широко открытые глаза. Тут же, рядом с ним навечно затих прошитый осколками, непримиримый лейте-нант Трофимов из "собров", он же Конфуций. Перед ним на коленях с мертво-бледным лицом стоял младший сержант Мамонов и, вцепившись окровавленной пятерней в ворот бушлата, бешенно тряс его. Через несколько домов от них ухну-ло: кто-то саданул из "эрпэгэшки".
  Через густые серые кусты смородины к ним, пригнувшись, из соседнего двора продирались, увешанные "мухами", братья Исаевы и старший лейтенант Колосков. Вид был у них измочаленный как у загнанных лошадей, глаза сверкали белками как у шахтеров на закопченных лицах.
  - Что с Трофимовым?! - крикнул Степан, впиваясь злым усталым взглядом в склонившегося над Конфуцием Мамонова. Тот, мигая ошалелыми глазами, пы-тался, заикаясь, что-то ответить.
  - Чё, зенки вылупил? Гони за "бэхой"! - свирепо рявкнул Квазимодо, при-сел рядом с Чернышовым, пытаясь остановить кровотечение.
  Неожиданно дверь веранды с разбитыми вдребезги стеклами жалобно за-дребезжала и наполовину приоткрылась, из-за нее выглянул седоватый чеченец лет пятидесяти в безрукавке.
  - Давайте раненого в дом, - крикнул он, беспокойно оглядываясь по сторо-нам, нерешительно топчась на крыльце.
  - Отец, веревка или ремень найдутся? - окликнул Кныш чеченца, крепко пе-режимая окровавленными пальцами Чернышову паховую артерию. Мужчина ис-чез, через минуту появился с узким кожаным пояском. Перетянув Святу ногу выше колена, бойцы осторожно перенесли его в дом. Громыхая сапогами, шумной тол-пой прошли в большую комнату со скромной мебелью, увешанную коврами. На полу за диваном, над которым висела шашка и два кинжала, в углу сидели при-тихшие испуганные женщины, прижимая к себе детей. Отключившегося после укола солдата, откинув край ковра, уложили на пол.
  - Отец, подвал есть? - задал вопрос хозяину Володька Кныш.
  "Чех", молча, кивнул.
  - Детей и женщин туда! Черт его знает, чем эта заваруха может закончится! Не боишься? Ведь неприятности у тебя, батя, из-за нас могут быть!
  Чеченец в ответ что-то хмуро буркнул в усы.
  
  
  Зелимхан Арсанов и его семья уже пережили одну войну. Слава Аллаху, ему и его большой семье не довелось никого оплакивать из близких. Все остались живы. На то воля Аллаха. Сам он не воевал, но тогда всем чем мог помогал своим соплеменникам в борьбе с "федералами". Даже, когда его младший брат, Ша-миль, привел троих, захваченных в плен, солдат, он не был против того, чтобы они жили у него в родовом доме. Он, конечно, не был в восторге от этого, но луч-ше пусть живут у него, чем у других, более воинственно настроенных чеченцев, которые, потеряв родных, часто обуреваемые местью, истязали и убивали захва-ченных в плен.
  Зелимхан когда-то окончил сельскохозяйственный институт и до войны ра-ботал агрономом. Политики генерала Джохара Дудаева не одобрял и часто по-долгу спорил с братом и соседями по этому поводу, что ничего хорошего из этого не получится. И вот пришла незванно-негаданно еще одна война, которая вновь ничего кроме разрухи, нищеты и страшного горя не принесла чеченскому народу. Сам он родился в Северном Казахстане в Атбасаре, куда были депортированы чеченцы, потом уже в 59-ом семья вернулась на исконную родину предков.
  Пленных солдат, среди которых один был серьезно ранен в ногу, размести-ли в сарае на сеновале. Он сразу же строго-настрого предупредил их, что будет делать все, что в его силах, чтобы они смогли вернуться домой к своим матерям живыми и здоровыми, но чтобы они в свою очередь ничего не предпринимали са-мостоятельно, чтобы не усугубить свою незавидную участь. Видя к себе доброе человеческое отношение, молодые солдаты доверились ему и бесприкословно выполняли все его требования. Старались реже выходить из сарая, чтобы лишний раз не мозолить глаза посторонним. Помогали, как могли Арсанову по хозяйству. Питались, конечно, скудно, трудное было время. Прокормить такую ораву про-блематично. Раненого, рядового Колю Нестеренко, у которого из-за запущенной раны поднялась высокая температура, забрали к себе в дом, где жена Зелимхана, сердобольная Асият, лечила и заботилась о нем. Старшие сыновья хозяина, пят-надцатилетний Бейбулат и тринадцатилетний Алихан быстро сдружились с моло-денькими солдатами, которые много им рассказывали интересного о своей преж-ней жизни, о своих увлечениях. После подписания в Хасавюрте соглашения, ре-бята вернулись домой, а на адрес Зелимхана Арсанова спустя какое-то время пришло письмо из далекого Омска от семьи Коли Нестеренко, родители которого тепло благодарили его и его жену за доброту и за все, что они сделали для их сы-на, чтобы спасти ему жизнь. Жизнь вроде стала налаживаться, вернулись из Да-гестана соседи-беженцы, но многие из знакомых, наоборот, боясь за жизнь своих близких, покинули пределы Чечни, уехали в Россию.
   Зелимхана тревожило будущее его детей, и он уже стал подумывать, а не отправить ли мальчиков к родственникам, чтобы они хоть нормально окончили школу. Но тут вновь начались военные действия. Брат, Шамиль, стал шахидом, погибнув в начале января в Грозном, снайперская пуля нашла его, когда он вы-скочив из укрытия, пытался из гранатомета поджечь БМП...
  
  
  Где-то за домом отчаянно затакали, чередуясь, ПКМы. По почерку угадыва-лись Степан и Виталий.
  - А лучше, батя, от греха, выводи семью за село! Подумай о них! - кивнул на притихших домочадцев чумазый Колосков.
  Вдруг вскрикнул и громко застонал раненый. На исцарапанном дрожащем лице проступили капельки пота, неподвижные глаза светились лихорадочным све-том.
  - Ничего, Танцор, потерпи! Сейчас "бэха" за нами придет! - успокаивал его сержант Елагин, подсовывая под голову Свята сложенную "разгрузку".
  Где-то недалеко рвануло так, что в одной из рам, не выдержав, вылетели и посыпались на пол стекла. В углу на разные голоса запричитали женщины, на-взрыд заплакал испуганный ребенок, тараща на незнакомых людей черные гла-зенки. Зелимхан, помогавший перевязывать раненого, обернувшись к женщинам, сурово цыкнул на них. Те сразу примолкли, шопотом успокаивая маленьких детей. Ромка Самурский, бинтуя Чахе пораненную ладонь, осторожно выглянул в окно.
  - Квазимодо, совсем дела херовые, - негромко сказал Володька Кныш, тро-гая за плечо Колоскова. - Пах зацепило.
  - Да, не фонтан! - мрачно протянул "собровец". - Жалко парня!
  - Самурай, всади еще укол!
  - Сволочи!!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Осколки войны
  
  Ласково пригревало мартовское солнце. Издалека доносилось монотонное стрекотание, пролетевшего в сторону Ханкалы, "Ми-8". Старший лейтенант Гур-нов сидел на хлипком деревянном ящике у бетонного блока и курил, провожая взглядом из-под белесых бровей группу чеченок, которые, шумно болтая, с огром-ными сумками и баулами направлялись в сторону рынка. Мимо блокпоста какой-то изможденный старик из последних сил тащил за собой тележку на расхлябанных колесиках от детской коляски, груженную нехитрым скарбом. Напротив, за разби-той дорогой, сплошные руины: за горами мусора и битого кирпича пустые закоп-ченные глазницы разрушенных домов. Бродячие тощие собаки кружили вокруг блокпоста в надежде на подачку, в страхе шарахаясь при каждом резком движе-нии военных. Смелее всех была черная худая сучка с белым пятном на груди. Она внаглую приближалась к бетонным блокам, вытянув морду заискивающе глядя на омоновцев слезящимися черными глазами. Весь облепленный бойцами, словно муравьями, промчался чумазый "бэтээр". За ним проехали бежевая "копейка", в которой восседали какие-то мужики с недобрыми небритыми лицами. Потом про-шмыгнула старая облезлая "Волга" с набитым доверху багажником.. .
  Вон там, за теми развалинами, полегла Майкопская бригада; а в том, поко-реженном авиаударом, доме, на третьем этаже сегодня "чистильщики" обнару-жили "лежку" снайпера. И сняли две мастерски замаскированные растяжки, когда обрабатывали подходы к лестнице, ведущей наверх. Кто-то из "духов", видимо, подготовил себе удобную позицию для обстрела блокпоста. Саперы обещали на днях рвануть эту чертову лестницу, чтобы никто не смог пробраться на верхние этажи. Вчера на рынке среди бела дня выстрелами в спину какие-то подростки за-валили трех зазевавшихся "федералов". Опустив голову, Гурнов, лениво сплю-нул в рыжую грязь, усеянную окурками и шелухой от семечек. На коленях у него покоился автомат. Потертая разгрузка была туго набита рожками. Шел 68-й день треклятой командировки. Осталось еще двадцать два дня томительного ожида-ния. Двадцать два дня неизвестности, двадцать два дня тревоги, двадцать два дня адского напряжения... Это была уже третья его командировка в Чечню. Чеса-лась давно немытая голова, позуживала спина: тело тосковало по баньке. Эх, сейчас бы горяченького парку, да березовый веничек...
  - Дядь, даш закурить, а? - вдруг раздалось со стороны шлагбаума, пре-рвав его невеселые думы. Гурнов повернул голову. Какой-то настырный шкет, лет двенадцати, настойчиво канючил у сержанта Егорова курево.
  - Эй, пацан! Иди сюда! - окликнул его старший лейтенант. Шкет подошел, под его рваными, огромными не по размеру, десантными ботинками смачно чав-кала весенняя грязь. У замурзанной куртки были подвернуты обтрепанные рукава. На голову напялена, видавшая виды, вязаная шапка с символикой "адидаса". Из-под нее настороженно глядели большие темно-серые глаза. Из левого кармана куртки торчала пластиковая бутылка из-под "пепси".
  - Ну, чего тебе?- бесцеремонно спросил мальчишка, нехотя подойдя к бетонным блокам и с любопытством посматривая на Гурнова.
  - Мне-то, ничего! А тебе, что здесь надо? Чего, тут крутишься, молокосос?
  - Курнуть бы! Сигаретки не найдется?
  - Почему не найдется, для такого гарного хлопца всегда найдем! - сказал добродушно Гурнов, извлекая из пачки сигарету и протягивая ее сопляку.
  Пацан, быстро схватил сигарету грязными, с обломанными ногтями, паль-цами и, подбросив ее вверх, ловко поймал на лету пухлыми губами. Деловито по-копавшись в кармане, достал зеленую блестящую зажигалку и, пощелкав ею, при-курил. Гурнов, не сдержавшись, громко хмыкнул, ему было смешно и горько смот-реть на несмышленного пацана, который с серьезным видом дымил как заядлый курильщик.
  - Тебя как зовут, троглодит? - задал он вопрос, вытряхивая из пачки сига-рету.
  - Меня-то? Санькой! А тебя?
  - Сергей Андреич! Не слишком длинно? Можно, просто, Андреич! Ты где живешь-то, клоп?
  - А там! - пацан махнул засаленным рукавом куда-то в сторону Старопро-мысловского района. - В подвале!
  - Это, еще что за чучело? - увидев беспризорника, удивился, выглянув-ший наружу, заспанный снайпер Павел Савченко. - Начштаба новый пожаловал?
  - Свои, Паша, свои! - отмахнулся хмурый Гурнов, разминая пальцами си-гарету и тоже закуривая.
  - С рынка видать идешь?
  - Откуда ж еще!
  - Что там интересного? Чего там делал-то, если не секрет? Торговал, что ли?
  - Смеешься? Чем, блин, торговать? Дырками на жопе!
  - А хоть бы и так! - усмехнулся Гурнов.
  - Вот, бутылку с "пепсой" у тетки слямзил! - Санька гордо похлопал по от-топыренному карману.
  - Родители-то чем занимаются? - полюбопытствовал старший лейтенант.
  - Нету их у меня!
  - Как это нет предков? Куда подевались?
  - Отец пропал! А мамку убили с бабушкой!
  - Значит, ты совсем один?
  - Скажешь тоже, один? Нас в подвале много! Баба Тоня, тетя Вера, старик Михалыч, Дадаевы! Мурад еще!
  - Что и больше никого из родных у тебя нет?
  - Когда я еще маленьким был, приезжал дядя Володя. Мамин брат. Но это было давно. Я его почти не помню!
  - А где он живет, знаешь?
  - Не! Не помню! Откуда-то издалека приезжал. Кажется, из Сыктывара, что ли!
  - Из Сыктывкара, говоришь? - поправил мальчишку Гурнов. - Да, это не близко. В школу-то, ты хоть ходил?
  - Да, во второй класс! Потом война началась.
  - Учиться тебе надо, парень! Учиться! Выбираться отсюда, из этого дерь-ма, с этого вонючего кладбища. Родственников искать. Иначе, парень, загнешься, пропадешь здесь совсем.
  - Я, пропаду? А это, видел! - Санька изобразил руками красноречивый жест и сделал не всякий случай шаг назад.
   Гурнов закашлялся от смеха.
  - Ну, ладно, ладно! Не пропадешь! Верю! Парень ты, я вижу ушлый, такие не пропадают!
  - То-то же, а то пропадешь, пропадешь, - миролюбиво продолжал пацан.
  - Санек, а кем мечтаешь стать, когда вырастешь? Небось летчиком или моряком?
  - Не, только не летчиком. Ненавижу их, гадов! - серые глаза мальчишки потемнели, губы сжались. - Шофером буду! Как папка!
  - А почему шофером-то? Быструю езду любишь?
  - Ага! Едешь, все мелькает. Здорово!
  - Да, согласен, шофером быть здорово. Только не здесь, - глубоко затяги-ваясь, Гурнов, погруженный в себя, задумчиво смотрел куда-то мимо мальчишки.
  - Андреич! На связь! - позвал кто-то из-за бетонных блоков. Омоновец поднялся, сильным щелчком отправил окурок в лужу.
  - Будет время, заходи! Может, придумаем что-нибудь насчет тебя! - уже на ходу бросил он, исчезая в проеме укрытия.
  
  
  
  - Андреич! Вставай! К тебе тут целая делегация пожаловала! - прапорщик Малахов настойчиво расталкивал спящего Гурнова.
  - Кто там еще? - проворчал сердито тот, усаживаясь на нары и с трудом продирая глаза.
  - Гаврош, твой заявился! Иди встречай, Макаренко!
  Гурнов выглянул наружу, щурясь от яркого солнца. У шлагбаума в стоптан-ных десантных ботинках маячил Санька и широко во весь рот приветливо улы-бался. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял маленький чумазый паца-ненок лет пяти. Который, вцепившись ручонкой в Санькину куртку, испуганно смотрел на военных.
  - Пропусти! Это ко мне! - крикнул старший лейтенант Волкову, который "месил грязь" на посту.
  Мальчишки, обойдя заграждение из колючей проволоки, подошли к стене, испещренной многочисленными оспинами от пуль и осколков.
  - Ну, здорово, Санчес !
  - Здорово!
  - Братишка твой, что ли? - омоновец, сладко зевнув, кивнул на кроху.
  - Нет, это Мурад! Живем вместе! У него тоже родичи погибли!
  Черные блестящие как вишни, глазенки малыша исподлобья затравленно и выжидательно, не мигая, глядели на Гурнова. На бледном худеньком личике вид-ны были следы потеков от слез. Одет он был зимнюю болоньевую куртку; на ногах женские резиновые сапоги с продетой веревкой через прорези в голенищах, что-бы не сваливались с ног. Смуглый, в натянутой на уши, когда-то голубой, шер-стяной шапке, он был похож на маленького цыганенка, которые попрошайничают по вокзалам и подземным переходам.
  - Как мой Сережка, - подумал Гурнов, взглянув на его сопливую мордаш-ку. - Только моему, наверное, поменьше будет. Да и щеки пухлее будут.
  - Ну, как дела, пацаны? - бодро спросил он, присев на корточки перед шмыгающим носом мальцом и поправляя тому криво торчащую шапку. - На рынок навострили лыжи?
  - За добычей, вот идем! Может что-нибудь обломится. Андреич, у тебя за-курить не найдется? - делая хитрую физиономию, Санька, как-то замялся и сплю-нул себе под ноги.
  Гурнов усмехнулся и достал из кармана пачку.
  - На, держи, брат! - старший лейтенант вытряхнул с пяток сигарет в узкую ладонь мальчишки.
   Санька лихо заложил одну за ухо, а остальные бережно спрятал в карман.
  - Санек, все хотел тебя спросить. Может, у тебя документы какие-нибудь сохранились? От родителей! Может, фотки какие-нибудь. Если найдешь, принеси. Соседей поспрашивай. Может они чего знают. Поищем твоего дядю.
  - Как его, блин, теперь найдешь? Если даже не знаю ни фамилии, нигде живет.
  - Ну, это уж, шкет, не твоя забота.
  - Посмотрю, вроде осталось несколько фотографий.
  - Сказал, найдем! Значит найдем!
  - Ладно, Андреич, мы пойдем! Некогда нам! - почему-то заторопился, вдруг погрустневший пацан.
  - Погоди, старик, я сейчас! - Гурнов нырнул в бетонное укрытие. Через не-которое время он появился с большой краюхой хлеба и банкой тушонки.
   - Андреич! Гони попрошаек к чертовой матери! Здесь, что? Бога-дельня? - отозвался из чрева "бетонной хижины" всегда угрюмый старший сер-жант Касаткин, подбрасывая деревяшки от сломанного ящика в гудящую буржуй-ку.
  - Коля, не ворчи.
   - Тоже мне, Иисус Христос выискался? Всех не накормишь! Самим уж ско-ро жрать нечего будет!
  
  
  
  Что-то звякнуло. Сержант Егоров, весь напрягшись, поднял "ворон" к гла-зам. На обочине дороги явно кто-то копошился. Передернув затвор, он дал из РПК короткую очередь в темноту.
  И тут ночь словно взорвалась фейерверком. По блокпосту долбанули из гранатомета; и пулеметные очереди, ударившие со стороны руин, слились в бе-шенную барабанную дробь. Шквал огня из развалин буквально обрушился на ма-ленькую крепость. Пули, впиваясь, выбивали искры из бетонных блоков. Некото-рые через узкие щели-бойницы влетали внутрь. Одна из огневых точек была тут же засечена, стреляли с третьего этажа, где накануне была обнаружена снайпер-ская "лежка". Бой длился около часа. Потом стрельба утихла также внезапно, как и началась. Бойцы, сидя в темноте у амбразур в пороховом дыму, ждали рассве-та.
  - Все живы? Ни кого не зацепило?
  - Слава богу! Вроде, все целы!
  - Помнишь? В прошлый раз, пуля, влетев, Коляну в жопу саданула!
  - Да, не повезло, тогда парню!
  - Это, как сказать! Скорее наоборот!
  - Это точно, Петрович! Еще не известно, кому из нас повезло!
  - Смольнуть бы! - из дальнего угла раздался прокуренный заунывный го-лос Черенкова.
  - Я те, щас смольну, мудазвон! - раздраженно отозвался, лежащий у вхо-да, прапорщик Волков.
  - Подмогу, вызвали? - спросил простуженный Артюхин.
  - Ты, что охренел! Какая сука, тебе ночью на помощь примчится?
  - Чтобы в засаду вляпаться! Ребят положить!
  - Будем ждать утра! Мужики, глядеть в оба! - сказал Гурнов. - Странный какой-то обстрел! Совсем не нравится мне это! Не к добру это!
  - Игорь, пальни еще разок по тем руинам! - попросил товарища Волков. -Похоже, кто-то там мельтешит!
  - Дай-ка взглянуть! - Малахов потянулся за биноклем...
  
  
  Рассвело. Над дорогой висел густой туман, накрыв, словно легким пуховым одеялом развалины. Савченко через прицел "эсвэдэшки" напряженно всматри-вался в темный бугор на обочине в метрах семидесяти, который с каждой минутой все больше темнел и приобретал очертания неподвижно лежащего на боку чело-века.
  На обочине утром нашли труп пацана. Гурнов сразу признал в убитом бес-призорника Саньку. Оборвыш лежал, сжавшись в комок, прижимая, покрытые расчесами руки к животу. Уткнувшись восковым лицом в колею, прямо в след от протектора "зилка", что четко отпечатался в грязи. Из-за уха у него выглядывала белым концом сигарета, которую он стрельнул днем у "омоновца". Рядом с уби-тым валялись: ржавая саперная лопатка со сколотым черенком и старая рваная мешковина, в которой бойцы обнаружили фугас и электродетонатор.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Самурай
  
  
  Боль уходила сквозь бинты,
  а ей на смену шел покой.
  И он сказал: братишка, ты
  какой-то нынче не такой.
  Ты как-то странно молчалив,
  а ведь язык - как помело...
  Ты жив и я, как видишь, жив,
  нам, брат, обоим повезло...
  Когда грузили в вертолёт,
  он прошептал, что давит жгут,
  но рана - мелочь, зарастёт...
  А врач сказал: не довезут...
  
   "Нам брат, обоим повезло..."
   Ю. Беридзе
  
  
  Ревущую уляпанную БМП подбрасывало на ухабах, мотало из стороны в сторону по разбитой вдрызг дороге; и она неустанно клевала носом, натужно по-пыхивая вонючим выхлопом. Карай, Приданцев и сержант Головко возлежали на замурзанном полосатом матраце, разостланном на броне рядом с пушкой. Сзади, упираясь сапогами в притороченное бревно, уткнувшись обветренными от-решенными лицами в отсыревшие поднятые воротники, сиротливо притулились фигуры Секирина, Привалова и Ромки Самурского. Колонна с плановой "зачист-ки" возвращалась домой. Карай, навострив уши, смотрел блестящими черными глазами, то на серый безжизненный лес по краям дороги, то на маячивший перед "бээмпешкой" урчащий "Урал", который то и дело юзил по жидкой грязной доро-ге. Кобель, изредка поворачивая голову к Приданцеву, тыкался холодным влаж-ным носом в рукавицу кинолога. Он чувствовал, что они возвращаются на базу. Но, не знал, что до базы он так и не доедет, как и ласковый "собр" Савельев, как и несколько "вованов", устроившихся на броне идущих следом "бэшек". Что, че-рез пару минут, вон за тем поворотом, колонну ждет огненный смерч.
  
  
  
  Виталька Приданцев с широко открытыми глазами на обоженном лице без-участно смотрел в пустоту и монотонно мычал как пьяный. Лейтенант Капустин, перевернув его на спину, трофейным кавказским кинжалом вспорол окровавлен-ный, обгоревший рукав бушлата и наложил ему жгут выше локтя.
  - Укол, давай! Да, быстрей же! Чего телишься! - прикрикнул он на пра-порщика Филимонова, который, прижимаясь всем телом к опорному катку, трясу-щимися руками копался в сумке. У него под ободранным "шнобилем" как у кота во время драки в разные стороны топорщились рыжеватые усы, и нервно подер-гивалась щека.
  - Перевяжи культю! Да как следует! И отсюда никуда! Понял? Носа из-за "коробочки" не высовывайте!
  - А ты, куда?
  - Я попытаюсь до "бэтра" добраться! Почему молчат, паразиты!
  - Хана, Паша! Всем хана! - твердили дрожащие губы прапорщика, став-шие похожими на вареники.
  - Не бзди, Филимонов! Прорвемся!
  - Куда, Паша?! Обложили как волков! Со всех сторон! Всем звиздец!
  - Не каркай, Филя! До "вертухов" продержаться бы! - прокричал под гро-хот гранат, визг и звяканье осколков о броню Капустин на ухо распластавшемуся прапорщику.
  В нескольких метрах от БМП валялся сильно опаленный труп кобеля Ка-рая, с разорванным в клочья брюхом. Сбоку с "бэтээра" как-то нервно с паузами заработал КПВТ, вслепую наугад прощупывая свинцом окружающие холмы. Яро-стный огонь "духов" вновь прошелся по центру колонны, где находились "ура-лы". Пулеметные трассы хаотично ковыряли грязь, с остервенением вгрызались в обочины, неистово молотили по броне, разбивали фары и лобовые стекла в ис-крящуюся труху, безжалостно кромсали борта и крылья, пытаясь достать смерто-носным жалом укрывшихся бойцов. То здесь, то там с гулом рвались "воги". Во-круг все горело, тряслось и громыхало. Пылала зигзагами разлившаяся солярка, коптили скаты, едкий черный дым от которых клочьями стелился над заблокиро-ванной колонной. Часть "чистильщиков", отстреливаясь, залегла за бронетехни-кой и "уралами", другая нашла спасение в неглубоком кювете.
  Рядовой Самурский, как и многие, лежал в придорожной канаве, прикрыв голову автоматом и прижавшись щекой к похожей на дерьмо глине. Ромка сопел как загнанная лошадь. В голове стоял сплошной звон, неистово стучало сердце, выпрыгивая из груди. Под ногами хлюпала мерзкая холодная жижа. Комья грязи, осколки и пули со свистом проносились над головой.
  "Неужели, все! Амба! Неужели, никогда больше не увидит: ни Светки, ни близких, ни друзей, ни родного города!" - пронеслось у него в голове. Он пред-ставил, как его завернутого в шуршащую фольгу молчаливые угрюмые солдаты грузят в кузов машины.
  "Вот дурак, чего в институте не училось! Теперь приключений на свою жопу выше крыши!" - думал Ромка.
  В политехнический институт, в отличие от своих сверстников, он поступил без особого труда. Учебой там себя дюже не утруждал, так как науки ему всегда давались легко. Да, вот, лень-матушка сгубила. Вместо, того, чтобы ездить регу-лярно в институт на занятия, он предпочитал подольше понежиться в постельке, поболтаться по тусовкам, погонять музыку на полную катушку. Бедные соседи, как еще не оглохли. И вот подошла пора сдачи зачетов и экзаменов. Тут-то все и на-чалось! Преподаватели будто сговорились, все, как один. Тем, кто аккуратно по-сещал лекции и лабораторные, экзамены и зачеты поставили, можно сказать, "автоматом". А с тех, кто прогуливал и отлынивал от занятий, драли три шкуры. Ромка тоже попал в тот "черный список". Тут не помогли, ни его цепкий изворот-ливый ум, ни последние две недели перед экзаменами, которые он усиленно го-товился. Педагоги постарались отыграться за неуважение к их труду. Сессия для него прошла с плачевными результатами. Вышибли его с треском с первого курса за несданные "хвосты". Не успел он прийти в себя после изгнания из "храма нау-ки", как принесли повестку в "доблестную армию".
  
  Еще утром, когда тащились по туманной горной дороге на эту, будь она трижды проклята, зачистку в селение Ялхой-Мохк, у него было нехорошее пред-чувствие, что сегодняшний день скверно закончится. Так и случилось! Возвраща-ясь, угодили в засаду! До дембеля всего-то, ничего! Кот наплакал! И на тебе!
  - Суки!! Гады!! - застонал от бессилья, расстроенный парень. Зверея, вце-пился зубами в засаленный рукав. - Мразь, черножопая!! Сволочи!! Своло...!
  Неожиданно с боку вздыбилась земля, дохнув жарким дыханием, окатив всех брызгами и крошкой. Солдата ударило в бок и словно каленым железом про-жгло чуть ниже "броника", чиркнув по пряжке. Он почувствовал, как что-то горя-чее заполняет пах.
  - А-а! А-а! - Ромка выпустил АКМ и сполз вниз, не зная, куда деваться от нестерпимой режущей боли. Его пальцы судорожно скребли землю, между ними выдавливалась как крем от торта, липкая почва, вперемежку с опавшими листья-ми. Рядом, кто-то дико кричал. Подняв голову, он увидел как, развернувшись к нему, матерясь, прапорщик Сидоренко меняет "рожок". У его ног на четвереньках в луже, уткнувшись окровавленным лицом в землю, притулился кто-то из сержан-тов. То ли Афонин, то ли Елагин. Из-за хрипящего сержанта куда-то мимо Андрея смотрели неподвижные обезумевшие глаза рядового Свистунова, "душок" сжался в комок и что-то шептал побелевшими губами. В красном покрытом цыпками кула-ке с разбитыми костяшками он сжимал маленькую потертую иконку на шнурке. По замурзанным щекам, оставляя борозды, текли слезы.
  - Пи...дюлей, захотел?! Бери автомат, сука!! В лобешник дать?! - накинул-ся на "молодого" сержант Володька Кныш, грубо пихая того сапогом в зад и зама-хиваясь прикладом разбитой "эсвэдэшки".
  - Ахмеды, мать вашу, всю оптику изуродовали, мерзавцы! - отчаянно ру-гался он, не обращая никакого внимания на стрельбу и грохот вокруг.
  Слева дружно огрызнулись пулеметными очередями "собры". Сквозь гул боя донеслось знакомое стрекотание "вертушек". Над колонной пронеслись два Ми-8 из группы огневой поддержки, развернувшись, они вдарили "нурсами" по серым вершинам.
  - Степан! Живем! - крикнул весь прокопченный старший лейтенант Ко-лосков с дымящимся ПКМом, подползая к "бээмпешке".
  - Савла, убили! - проорал ему в ответ оглохший от взрывов Исаев, высо-вываясь из-под "звездочки" БМП. Он был весь ободран и грязен как трубочист. При взрыве его выбросило из кузова, и он неудачно упал лицом в месиво разби-той вдрызг дороги, сломав при этом два пальца на правой руке. Безымянный и мизинец наполовину ушли внутрь ладони, теперь вместо них были какие-то жал-кие, желтые от курева обрубки. Ухватив торчащие фаланги, Степан рывком вер-нул их на место. Но пальцы в разбитых суставах уже не слушались. Кисть опухла и превратилась в маленькую мягкую подушку. Не обращая на это внимания, "со-бровец" короткими жалящими очередями сдерживал огневые точки противника.
  - Братуху не видел?!
  - Виталька с Тимохиным по кювету в хвост подались, с фланга хотят "нох-чей" обойти!
  
  
  
  "Вертушки" дали залп ракетами и прошлись по зарослям плотным огнем из пулеметов. Когда один из них, отстрелявшись, выходил из атаки на вираж; в пике входил другой, накрывая "воинов аллаха" очередным залпом, не давая тем прийти в себя. "Ведущий" развернулся боком; и по укрывшимся боевикам, сея смерть, ударил закрепленный на растяжках в дверном проеме АГС-17. Веер раз-рывов прошелся по кустам и деревьям, за которыми укрылись нападавшие, выка-шивая все живое вокруг. Второй Ми-8МТ, барражируя в стороне, обнаружил новую цель и саданул ракетами по замаскированным в низине двум "нивам"; одну тут же разнесло в куски, белая же с водителем кувыркнулась вверх колесами и вспыхнула как сухой соломенный сноп...
  Над атакованной из леса колонной "вованов" стелились клубы едкого чер-ного дыма. Один из вертолетов приземлился на дорогу взять раненых и "двухсо-тых". Другой же продолжал барражировать над лесом, откуда из засады велся обстрел колонны.
  
  
  Колосков продрался через кусты, в ложбинке чадила, лежащая на боку, бе-лая "Нива". Тут же валялся окровавленный тлеющий труп боевика в камуфляже. Немного поодаль горела груда исковеркованного металла, тоже когда-то бывшего автомобилем. "Собровец" настороженно оглядываясь по сторонам приблизился к "Ниве", из-под нее торчало туловище придавленного, но еще живого боевика, ко-торый видно не успел выскочить из машины. Тонкие белые пальцы его судорожно впились в землю, один глаз на окровавленном лице неотступно следил за движе-ниями "собровца", из под сдвинутой набекрень шерстяной шапочки виднелась копна светлых волос.
  "Снайперша! Сука!" - мелькнула мысль, Квазимодо, не раздумывая, на-жал на спуск. Короткая пулеметная очередь отозвалась эхом. Подошел поближе. Так и есть! Вон, она! Зачехленная винтовка с оптическим прицелом, что уперлась дулом в превратившийся в ледяную кашу триплекс лобового стекла. Осмотрелся вокруг. На редких островках подтаявшего снега были четко видны удаляющиеся в глубь леса следы.
  - Ушел падлюка! - Игорь сплюнул в сердцах и сорвался с места, махнув рукой, показавшимся из зарослей слева Тимохину и Виталию Исаеву. Он бежал, внимательно всматриваясь во враждебный лес. Под ногами в проталинах шурша-ли прошлогодние опавшие листья, брызгами разлетался ноздреватый подтаяв-ший снег. Неожиданно он увидел впереди меж деревьями мелькающий силуэт. Квазимодо, не теряя осторожности, прибавил скорости. Бежать с ПКМом на пере-вес было крайне неудобно. Может бросить, мелькнула у него вдруг шальная мысль. Иначе, хер догонишь! Вот уже показалась спина в кожаной коричневой куртке, бегущего боевика. Оружия у него в руках не было.
  - А черт с ним! В случае чего "макаров" выручит, - подумал Игорь, на хо-ду освобождаясь от пулемета. Словно тяжеленный камень с себя сбросил. Бе-жать стало намного легче. Расстояние между ними неуклонно сокращалось.
  Запыхавшийся взмокший боевик, услышав за собой топот преследователя и треск ломающихся веток, быстро оглянулся. Увидев, что за ним гонится невоору-женный враг, остановился, тяжело переводя дух. Он был крепкого сложения, рос-том не ниже Колоскова, на вид ему было, наверное, чуть больше тридцати. Не-брит. Открытое мужественное лицо. Орлиный нос. Можно сказать, красавец. Та-ких бабы любят. Его даже не портил небольшой шрам над левой бровью. Черные большие глаза внимательно следили за "собровцем", который, догнав врага, на-стороженно приближался.
  В руке чеченца матово блеснул клинок. Колосков, тяжело дыша, перемина-ясь, стоял в трех метрах напротив боевика и смотрел куда-то сквозь него. Прави-ло каратиста: никогда не смотри противнику в глаза. Про "макаров", который по-коился в кобуре на поясе, он даже и не вспомнил.
  - Ну, что? Падла! Отбегался? - невольно вырвалось у запыхавшегося от бега Игоря. Пот капельками проступил на его прокопченном лице.
  В ответ из пересохшей от бега и волнения глотки "нохчи" вырвался хрип. Квазимодо сделал шаг вперед. И они закружились вокруг друг друга, выжидая, кто первый совершит роковую ошибку, которая будет стоить кому-нибудь из них жиз-ни. Неожиданно, где-то в стороне, чередуясь, громко затакали пулеметы, прогре-мел взрыв гранаты. Это и послужило сигналом к атаке. Боевик, не выдержав нервного напряжения, рванулся вперед, сделал резкий выпад ножом и нарвался на нокаут: Колосков, стоящий перед боевиком с опущенными руками, отклонив-шись корпусом в сторону с линии атаки, встретил его молниеносным ударом в лоб. Коронный "уракэн маваси-ути", круговой удар тыльной стороной кулака про-шел на "отлично". Произошло сложение сил. Отключившийся чеченец выронил клинок, ноги в коленях подломились, и он рухнул на землю. Колосков быстро обы-скал врага, кроме ножа другого оружия при нем не оказалось. Вытянув у пленного ремень из спущенных штанов, сделал вложенную петлю и рывком затянул ее на руках у подопечного. "Теперь хрен освободится без посторонней помощи", - по-думал Колосков, пропуская конец ремня противнику между ног. Вот "таким Мака-ром" он и приволок пленного "чеха" к разгромленной на горной дороге колонне, держа его как шавку на привязи. Идти пришлось медленно, потому что ноги у "че-ха" путались в спущенных ниже колен штанах, а ремень больно врезался в мо-шонку...
  
  
  Мрачный Сафронов с "акаэсом" в руке в перемазанном камуфляже обхо-дил разгромленную колонну. Потери были значительные: сгорели два "урала", подорвался на радиоуправляемом фугасе тральщик (головной БМП с "катками"), чадил покореженный БТР, из которого чумазые бойцы спешно извлекали боеком-плект. Двое убитых, одиннадцать раненых, из них трое тяжело. Перед "уралом" в колее у пробитого горящего ската накрытый потрепанным бронежилетом в луже крови покоился безголовый "двухсотый", младший сержант Мамонов. В кювете с раздробленными ногами, вниз лицом - "собровец"" Савельев. Видно он пытался из последних сил отползти от горящей машины, прячась за стелющейся гарью, когда его настигла снайперская пуля, попавшая ему в спину.
  - Раненых и "двухсотых" на "борт"! В темпе, сынки! В темпе!
  Ми-8 приземлился в метрах двухстах за поворотом прямо на разбитую до-рогу, более подходящей площадки не нашлось. Пилотская кабина провоняла по-роховым дымом, под ногами на полу звякали, шуршали сотни стреляных гильз.
  - Ромчик, потерпи, старик! Уже близко! - Старшина Баканов, задыхаясь, успокаивал Самурского, которого с трудом тащили к вертолету. Заляпанные сапо-ги солдат скользили, чавкали и разъезжались на мокрой глине. У Ромки при каж-дом их шаге темнело в глазах, все внутри переворачивалось, разрывалось на части. Словно бритвой осколком ему располосовало бушлат и распороло брюши-ну. Если бы он не зажал ладонями живот, кишки вывалились бы наружу. Его на-спех запеленали, обмотав бинтами вокруг туловища, и поволокли к вертолету.
  - Братцы! Братцы, смольнуть, дайте! - прохрипел он из последних сил, слезы текли по щекам, оставляя гряные дорожки. - Помираю...
  - Ты чего, Самурай, удумал? Я те, помру! Пачку-то живо начищу! - при-грозил вспотевший контрактник Головко, громко сопя носом.
  Черномазый как негр пулеметчик Андрюха Секирин в разорванной на груди "разгрузке", прикурив, быстро сунул "примину" раненому в потрескавшиеся на бледном лице губы. Но Ромка потерял сознание, голова свесилась на бок, окурок выпал изо рта и, упав, затлел на воротнике бушлата, оставляя рыжую проталину. Он уже не слышал: ни гулко громыхающих солдатских сапог в грузовом отсеке Ми-8, когда загружали "двухсотых" и раненых; ни четырехэтажного мата бортме-ханика, обнаружившего свежие пробоины в обшивке фюзеляжа; ни протяжных стонов майора Геращенко, раненого в бедро; ни гудящего рокота винтокрылой машины...
  
  
  
  Пришел в себя Ромка уже в госпитале на операционном столе, когда ему вводили в полость живота дренажные трубки. Ему повезло: внутренности оказа-лись целы. Осколок лихо резанул ему поперек живот, по счастливой случайности почти не задев внутренних органов. Очнувшийся Ромка лежал под капельницей совершенно обнаженный, "в чем мать родила", и чувствовал себя, явно, не в "своей тарелке". Вокруг сновали и возились с ним две молоденькие симпатичные медсестры, одна светленькая с длинными волосами, другая - темненькая с корот-кой стрижкой и курносым носиком в зеленой операционной пижаме.
  - Прикройте парня, а то замерзнет! Вон, уже гусиной кожей покрылся! Не-чего, мужскими прелестями любоваться, бесстыжие! Налюбуетесь еще! - сердито прикрикнул на них седоватый хирург в очках, моя руки над умывальником.
  Ромка прикрыли простыней.
  - Ну, как дела, Самурай! - спросил доктор, улыбаясь, склонившись над ним.
  - Откуда вы знаете, что я Самурай? - еле ворочая пересохшими губами, тихо прошептал Ромка.
  - Ну, как же, Окаяма-сан, тебя же с "харакири" доставили! С распоротым брюхом, кишки все снаружи были. Теперь ты у нас - Самурай. Крепко тебе повез-ло, приятель! Считай, в рубашке родился! Если б не сальник, "край" тебе паря!
  - Какой еще сальник? Что это такое? - прошептал парень.
  - Это, мой дорогой, такая жировая стенка, которая несет защитную функ-цию, прикрывает собой кишечник. Вот он то и спас тебя. Конечно, мы его немного укоротили без твоего согласия. Подрезали поврежденные части. Подлатали, од-ним словом.
  
  
  На третий день Ромку из реанимационного отделения медсестры привезли на "каталке" в общую палату, где было ему приготовлено местечно у окна.
  "Здравствуйте, дорогие мои, мама, бабушка и Танюшка! Пишу вам из гос-питаля. Простите, что так долго не писал. Не хотел расстраивать вас, что в Чечню отправили. Только, пожалуйста, ради бога, не беспокойтесь. У меня все хорошо, все цело. И руки и ноги. Царапнуло слегка осколком по пузу, но ничего страшного, уже передвигаюсь потихоньку. На днях обещали снять швы. Доктор говорит, что я родился в рубашке, обещал через пару недель выписать. В апреле буду, наверня-ка, уже дома. Если будет звонить Денис, ему привет от меня передайте.
  В палате кроме меня еще пятеро раненых. Двое ребят-саперов из Грозного, десантник, омоновец и кинолог наш, Виталька Приданцев. Все они в отличие от меня с тяжелыми ранениями. У Витальки левую кисть взрывом гранаты оторвало. Кирилл и Андрей, подорвались на радиоуправляемом фугасе, когда разминиро-вали дорогу у блокпоста в Старопромысловском районе в Грозном. Десантнику Лехе Бондаренко в горах пуля попала в грудь, пробив бронежилет; очнулся он в сугробе и всю ночь полз, пока его наши не подобрали. Обмороженные пальцы на ногах ему ампутировали. Он хорохорится, хотя ему не лучше других. Сержант Сашок из челябинского ОМОНа, попал в засаду на Аргунской дороге. Его - прида-вило подбитым бэтээром, раздробило кости. Лежит весь закованный в гипсовый панцирь, да еще и шутит по этому поводу. Говорит, что стал похож на мумию еги-петского фараона. Теперь его Рамзесом все кличут. Это главврач Евгений Льво-вич его так назвал, он всем здесь прозвища дает. У меня кличка - Самурай, из-за шрама на животе. Есть в отделении еще трое "гладиаторов" из соседней палаты, бродят по коридору с торчащими навесу загипсованными руками. Пацаны в пала-те отличные. С ними не соскучишься. Вот только с Виталькой проблемы. Совсем ему плохо. Депрессия у него жуткая. Боимся за него, как бы чего с собой не сотво-рил. Ни с кем не разговаривает, целыми днями, молча, лежит, отвернувшись к стене. Его никто не трогает. Когда с ним пытаются заговорить, у него на глазах наворачиваются слезы, и он весь заходится от рыданий.
  Виталю сегодня ночью приснился сон, все Карая звал. Это овчарка его. Ут-ром проснулся, а вместо левой руки, на которую поводок наматывал - культя. Страшная истерика с ним приключилась. Лежит на койке, слезы рекой льются, мычит что-то невразумительное, что есть силы колотит здоровой рукой по спинке кровати. Вырвал котетер из вены, простынь вся в крови. Не знали, что и делать. Сбегали, позвали медсестру. Прибежала Таня, обняла его, прижала крепко его голову к груди. Стоит перед ним, что-то шепчет ему тихо, ласково целует в макуш-ку, вздрагивающие плечи и спину поглаживает. Когда он притих, бедолага, увела его на перевязку. Потом я покурить вышел, смотрю, они в конце коридора у окна на банкетке рядышком, прижавшись, сидят. А светлые волосы у Татьяны в сол-нечных лучах серебром отливают. Словно какой-то волшебный светящийся ореол вокруг ее головы как у святой. У нас все поголовно в нее влюблены. Спустя пол-часа привела Витальку, глядим на него, совершенно другой человек перед нами. Преобразился весь. Вечером накололи его транквилизаторами; вот теперь лежит, сопит в отключке. Таня, сестричка, говорит, что главврач уже вызвал из Саратова его родителей".
  Ромка опустил онемевшую руку с шариковой ручкой и устало прикрыл гла-за. Почувствовал, как пульсируя, кровь горячей волной побежала по венам, как пальцы охватило приятное покалывание.
  - Под Элистанжи блокировали отряд какого-то Абу, то ли Джафара, то ли Бакара, из наемников, - донеслось до него откуда-то издалека. Это воспомина-ниями с ребятами делился Алешка Бондаренко.
  - В лощине боевики накрыли минометным огнем "вэвэшный" батальон, который с фланга на них здорово напирал. Прижали "вованов" шквальным огнем к земле, ни голову поднять, ни высунуться. Бля, мечутся, тыкаются как слепые ко-тята. Вопят, помощи просят. "Батя" нас вперед бросил, на выручку БОНа. Тут "вертушки" налетели. Видимость херовая. Туманище. Лупят "нурсами" куда ни попадя, "огневая поддержка" по-нашему называется. Того и гляди, зацепят своих. Потом "сушки" появились, бомбить стали. Комбат матюгами их кроет по рации, на чем свет стоит, а они дубасят, дубасят...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Возвращение Кольки Селифонова
  
  "Меня валяли во дворе
  ногами в кованых ботинках.
  Чуть не забили на заре.
  Могли - им это не в новинку...
  Но обошлось. И по горам,
  в приклады взяв, вели под шутки,
  на праздник свой - курбан-байрам.
  Им было весело, мне - жутко...
  Все скоро кончится. Но чем?
  В зиндан швырнули. Не исправить...
  Но обещал один чечен
  тебе записку переправить.
  В одном я, мама, виноват,
  что стану скорбною морщинкой
  у губ твоих.
  Твой сын - cолдат..."
  
  А мама плакала в Кузьминках...
  
  "Письмо оказией" Ю. Беридзе
  
  
  Он вернулся. Вернулся с войны, с жестокой бессмысленной, ни кому ненуж-ной кровавой бойни. Его встречали цветами, со слезами на глазах. Только это были не слезы радости, это были слезы скорби, это были слезы убитых горем ма-тери и отца, девчонок, с которыми учился. Цинковый гроб с телом Кольки Сели-фонова на железнодорожном вокзале ждали автобус-катафалк и военком с кур-сантами, выделенными артучилищем.
  
  
  Ничего не соображая, Колька Селифонов с трудом выбрался из-под окро-вавленного тела капитана Карасика и через разбитое лобовое окно выполз из пе-ревернувшейся машины. Морщась от боли, поднялся, потрогал ушибленную го-лову, оглянулся...
  "Чехи!" - резанула в мозгу страшная мысль: к нему бегом приближались расплывчатые темные силуэты вооруженных людей.
  Удар пришелся в лицо. Кровь из разбитого носа залила пухлые губы и под-бородок. Колька Селифонов в испуге инстинктивно закрылся ладонями и тут же получил прикладом "калаша" в живот. От адской режущей боли он согнулся в три погибели. От следующего удара носком ботинка в грудь он повалился на пожух-лую траву и, сжавшись в комок, зашелся в кашле.
  - Ахмед! Ахмед, довольно! Иди, смотри за дорогой! - сердито прикрикнул невысокий коренастый боевик с рыжеватой бородой. Его цепкие ястребиные гла-за, словно когти, жестко впились в Колькино лицо, который, надрывно кашляя, начал подниматься с земли.
  Боевиков было около десяти. Одни кружили вокруг перевернутого "уазика", непривычно резала слух их гортанная речь. Другие тщательно шмонали убитых: с мертвого капитана Карасика стащили бушлат, портупею с кобурой, планшетку, с водителя новенькие "берцы", которые он сегодня выменял на что-то ценное в ПВД на складе.
  К ошарашенному Кольке волоком подтащили ч равзбитой головой снайпера Валерку Крестовского, который что-то в беспамятстве нечленораздельно мычал, и тут же свалили в кучу "калаши" с разгрузками. Один из молодых боевиков с сияющим лицом овладел винтовкой Крестовского.
  - Брось! - сурово прикрикнул на того "рыжеватый". - Оптика разбита! Ко-му теперь, эта рухлядь нужна?
  - Ни за что! А прицел Азамат новый достанет!
   Бесчувственного со связанными проволокой руками Валерку бесцеремонно перекинули через ишака словно куль. По бокам приторочили два больших рюкза-ка. Со стороны дороги раздался пронзительный свист.
  - Уходим! Мы на Хашки, остальные с Ахмедом и грузом на Белгатой, - распорядился чернявый боевик в берете. У него были длинные как у женщины во-лосы.
  Боевики разделились на две группы, четверо с навьюченным ишаком и Кре-стовским направилась в одну сторону, другая с трофейным оружием и Колькой - в другую.
  Двигались быстро без привалов. Кольку постоянно подгоняли унизительны-ми ударами в задницу. Особенно изощрялся молодой "чех", что завладел тро-фейной "эсвэдэшкой". Селифонов красный как рак громко сопел, задыхаясь: рас-пухший нос почти не дышал. Видя его страдания, один из "чехов" извлек из его рта вонючую тряпку и заткнул ее ему за ремень. Болела от побоев грудь и голова, на лбу справа саднила огромная шишка от удара о стойку "уазика".
  Вышли из букового леса, пересекли дорогу, спустились в узкую лощину, по-том оказались у воды, долго брели вдоль полузамерзшей речушки, спотыкаясь на гальке и валунах, потом у какого-то села по висячему на ржавых тросах хлипкому мосточку переправились на другой берег. Стали медленно подниматься по крутой тропинке к домам. У крайнего остановились. Азиз, мрачный боевик с мобильни-ком, что командовал группой, громко постучал в зеленые металлические ворота, на створках которых были нарисованы два лихих джигита на вороных конях. В от-вет на стук обрушился яростный лай. Послышался глухой сердитый мужской го-лос, но собаки не унимались. Через некоторое время заскрежетал засов, калитка в воротах распахнулась, и показался плотный краснощекий чернобородый мужчи-на в вышитой тюбетейке с кисточкой и овчинной безрукавке.
  - Салам Алейкум. Аллаху Акбар, - донеслось до Кольки негромкое привет-ствие. После приветствия Азиз и хозяин обнялись.
  Кольку поместили в низеньком длинном сарае с маленькими пыльными оконцами, стены которого были сложены из плоских серых камней. Справа в углу за перегородкой суетились и кудахтали рябые куры на насесте, у стены притулил-ся большой деревянный ларь без крышки. Селифонов расположился за ларем на соломе, изрядно пропахшей пылью и мышами. Молодой красивый парень принес полосатый старый матрац и вонючую драную овчину.
  Колька, накрывшись старым шубняком, быстро согрелся и сразу уснул, ска-зались усталость и нервное напряжение. Проснулся он под утро от унылого звя-канья ведра и женского голоса, который за переборкой из сучковатого горбыля ласково разговаривал с коровой. Колька высунул из-под овчины голову, было до-вольно свежо. В соломе кто-то настойчиво шуршал, похоже, мышь. В углу на на-сесте было неспокойно, там явно что-то не поделили, шла перебранка и возня. Визливо загорланил рыжий петух, вертя головой и с вызовом посматривая круг-лыми зенками на нового постояльца. Ему явно не нравилось такое соседство.
  Противно скрипнула на ржавых петлях низенькая дверь, в сарай вошел хо-зяин со своим сыном, из-за их спин выглядывала шустрая девчонка в платке лет десяти. Она быстро положила на солому толстую лепешку и теплую пластиковую бутылку с молоком и уставилась на Кольку большими карими как вишни глазами. Чеченец строго что-то буркнул, и она тотчас же стремглав шмыгнула за дверь.
  - Вставай, Иван, будэш помогать сыну.
  Весь день Колька помогал по хозяйству. Подбрасывал сено скотине, пере-таскивал с места на место какие-то мешки, несколько раз в сопровождении Рус-лана, младшего сына хозяина, ходил за водой к роднику под горой. С ним никто не разговаривал, ни хозяин Али, ни его домочадцы. Никто не обращал на него ника-кого внимания, кроме матери Али, старой скрюченной карги, которая все время что-то шамкала беззубым ртом, ковыляя мимо и с ненавистью поглядывая в его сторону. В ее глазах читалась неприкрытая лютая ненависть.
  К Кольке обращались не иначе, как "Иван". "Иван, принеси то; Иван, сде-лай это; Иван, сходи туда"...
  Хозяйство у Али было большое: куры, овцы, коровы, два бычка, лошади. Надо было всех накормить, напоить, убрать за всеми навоз. Еду в сарай приноси-ла юркая одиннадцатилетняя Мариам, она с живым любопытством наблюдала за узником. Сарай не запирали, убежать он при всем своем желании никуда не мог. По двору по проволоке мотались два огромных цепных пса-кавказца, которые по любому поводу заходились яростным лаем, щеря свои желтые клыки. Одного, что побольше, злющего, звали Неро; другого, помоложе и посветлее с остриженными ушами, Казбек.
  Несколько раз Колька, испытывая нестерпимый голод, тайком пробирался за яйцами в курятник. Сразу поднимался несусветный гвалт, поднятый курами. Который долго не утихал. Скорлупу из-под яиц прятал под солому или запихивал в узкую щель за ларь. Но однажды старуха подняла громкий кипеж по поводу про-пажи, когда стала шарить корявыми пальцами по гнездам у несушек. Пришел с плетью рассерженный Али, и два раза молча наотмашь, стеганул пребольно пленника по спине. У того аж потемнело в глазах. Колька сразу уяснил: воровать не хорошо. Вечером, лежа под вонючей овчиной, он молил бога, чтобы война пре-кратилась как можно скорее, чтобы все для него окончилось благополучно. "Мо-жет, обменяют на кого-нибудь", - настойчиво теплилась и грела его ниточка на-дежды. Его именем и адресом ни кто не интересовался, похоже, выкуп никого не интересовал. Да и кто его будет выкупать? Нужны огромные "бабки", мать с от-цом таких денег и за пять жизней не заработают.
  Он сунул руку во внутренний карман, достал оттуда несколько мятых писем, что просили отвезти в ПВД ребята. Вот Пашкино, это Мирошкина, а это с жирной надписью на конверте "Домой!" Ромки Самурского. Ромка, наверное, считает, что он его отправил. А он, чучело гороховое, совершенно забыл про доверенную ему почту. Когда приехали в штаб, он же, балда, сразу спать завалился в машине. И вспомнил-то уже, когда назад ехали. Вот бы парни ему накостыляли, если бы уз-нали, что он их письма не отправил родителям.
  Грустные Колькины думы прервала Мариам, она принесла в сарай пару яб-лок, молча, бросила рядом на солому и убежала, заливаясь тихим звонким сме-хом. Яблоки были яркие, сочные, упругие, с восковой на ощупь кожурой.
  - Наверное, чем-то натирают, чтобы дольше сохранялись, - подумал Колька. - Наши-то в это время уже как картошка, мягкие, невкусные.
  
  
  Сыновья у Али были крепкие ладные. Высокому Руслану лет семнадцать, молчаливому с презрительным взглядом Искандеру, похоже, все двадцать. Жена Али, маленькая плотная женщина в черном с красивыми грустными глазами, во двор выходила редко, в основном больше суетилась в доме.
  Однажды чуть свет Руслан по висячему мосту увел солдата на другой берег в лес, где они пробыли почти весь день, ничего там не делая. Поначалу Колька грешным делом подумал, что парень заведет его подальше в лес и грохнет. По-том уже Селифонов узнал, что в селе в тот день проводилась "жесткая зачистка". Приезжали "вэвэшники" с "собрами" и крепко "прошмонали" местных. Но ничего не нашли, кроме десятка старых охотничьих ружей да двух старых мосинских вин-товок. Задержали нескольких подозрительных парней без документов.
  Руслан в отличие от отца и брата был общительным парнем. С интересом расспрашивал Кольку, о работе на заводе, о городе, о службе в армии. И сам охотно делился своими мыслями и воспоминаниями. Рассказал про своего отца и бабку, как они были высланы в Казахстан, про то, сколько люда поумирало по до-роге и там, на далекой неласковой чужбине. Колька и раньше слышал от старших про выселение чеченцев и ингушей с Северного Кавказа. Помнится, на работе его наставник, старший мастер, Василий Тимофеевич Костюков, рассказывал, что ко-гда горцам разрешили вернуться назад, на родину, некоторые повезли в вагонах останки своих родственников, чтобы предать родной земле. Вот уж, говорит, раз-борки были, с поездов сбрасывали джигитов вместе с прахом предков.
  В этот раз, пока бесцельно бродили по лесу, Руслан поведал пленному солдату о своем покойном деде, старике Магомаде.
  Магомад Хаджимурадов работал шофером на грузовике в родном колхозе "Заветы Ильича", женился на сестре своего лучшего друга Малика Тавсултанова, юной красавице Зухре. Жить им да радоваться, да через год началась жестокая война. Малика, Магомада и его братьев призвали в Красную Армию, защищать Родину от немецких захватчиков. Друг погиб в первом же бою: прорвавшийся вражеский танк из пулемета выкосил половину отделения, в котором тот служил, и потом долго утюжил ячейки, где укрылись оставшиеся в живых бойцы. Это случи-лось на глазах рядового Хаджимурадова. В конце 41-го рота, в которой находился молодой чеченец, попала в окружение. Плен. Унижение. Голод. Болезни. Смерть. Старший брат, Джабраил, который его здорово поддерживал в плену, умер от ти-фа. Не смотря ни на что, хотелось жить. Однажды в лагерь приехали вербовщики набирать добровольцев в кавказский батальон "Бергманн", для борьбы против "коммунистической заразы". Это был шанс остаться живым, он не отказался. Был зачислен во вторую роту, состоящую из выходцев с Северного Кавказа. Осталь-ные роты состояли из грузин и азербайджанцев. Под командованием капитана Ланге прошел серьезную горную подготовку в Баварии. Осенью в составе группы "Шамиль" Магомад был заброшен под Грозный. Задание - при наступлении нем-цев захватить нефтяные промыслы. Но продвижение гитлеровской армии на юж-ном направлении застопорилось, танки вермахта так и не смогли прорваться к че-ченской столице. Диверсанты, вернувшись с задания, привели с собой около сот-ни дезертиров. После возвращения дед Руслана участвовал с батальоном в упор-ных боях с регулярными частями Красной Армии, потом был Крым, деревня Кок-козы, где обосновался батальон; в задачи "Бергманна" входили: охрана железной дороги Симферополь-Севастополь и уничтожение в горах партизанского движе-ния. После войны Хаджимурадов оказался в лагере в американской оккупацион-ной зоне и в 46-ом был передан американцами русским. Когда репатриантов вез-ли на поезде в СССР, многие, боясь неотвратимого возмездия на родине, кончали жизнь самоубийством. Магомад был свидетелем, как несколько власовцев и каза-ков перерезали бритвенным лезвием себе вены на руках и артерии на шее. Он был осужден военным трибуналом, как изменник Родины и отправлен в Сибирь в сталинские лагеря. После долгой отсидки, которая показалась ему целой вечно-стью, больной и беззубый Магомад вернулся домой на Северный Кавказ, где его ждал уже взрослый сын Али и жена Зухра, тяжелые годы, проведенные в застен-ках, серьезно подкосили его здоровье. Через год после возвращения он умер.
  
  - Выходит, он был предателем, - сказал Колька, прислонившись к дереву, ковыряя грязным ногтем кору со ствола.
  - Вовсе не предателем! Вот, скажи! Кого он предал?
  - Наших.
  - Кого, наших?
  - Ну, наших! Русских!
  - Русских? - лицо молодого чеченца вытянулось. - Которые поработили землю его предков, убили его прадеда, что воевал вместе с Шамилем? Нет, он не был изменником! Он был настоящим джигитом! Он дрался за нашу свободу! Все так считают! Я тоже так считаю! Мой старший брат, Резван, тоже воюет за сво-бодную Ичкерию! Инша Аллах! Я горжусь им!
  Колька не стал поддерживать диалог, чтобы не злить дальше молодого го-рячего чеченца, а то еще чего доброго пальнет из пистолета, что торчит у него за ремнем. Но Руслана понесло, он стал рассказывать про имама Шамиля, про кото-рого Колька только и знал, что тот руководил освободительным движением гор-ских народов, отчаянно воевал против русских, что был пленен. Больше ничего из школьной программы у него в голове не отложилось. Жуя лепешку, он с интере-сом слушал молодого чеченца. Оказывается, легендарный предводитель кавказ-цев, имам Шамиль, был образованнейшим человеком. В молодые годы он пости-гал всевозможные науки у известных ученых Дагестана. Снискав уважение своим цепким умом и отчаянной храбростью, он был избран имамом Дагестана и воз-главил борьбу горцев против царских войск. Руслан увлеченно рассказывал о ге-роической обороне аула Ахульго, про Шамиля, который, потеряв в жестоком бою многих соратников, укрылся у друзей в Чечне, про его плен. Потом чеченец стал объяснять Кольке, что значит для каждого чеченца кодекс чести "Нохчалла". За интересным разговором молодые парни не заметили, как подкрались холодные сумерки.
  
  
  Сколько всего времени Колька прожил у Али, он не знает?
  Через неделю после "зачистки" рано утром Али растормошил его, еще не начинало светать. Хозяин в темноте выгнал из гаража белую блестящую "Ниву" с верхним багажником, на который Колька и Руслан загрузили несколько мешков с мукой и пшеном. Сверху от дождя накрыли полиэтиленовой пленкой. Единствен-ный номер, висевший сзади, был явно московским. "Это точно! - подумал Сели-фонов. - Наверняка, угнали из столицы. А номер не свинтили, не смогли, резьба прикипела. Неудивительно, тут каждая вторая автомашина - ворованная!".
  Из дома в сопровождении Али вышли два незнакомых чеченца, они бойко о чем-то беседовали. Оба в новом камуфляже, в "разгрузках", хорошо вооружены. Один чересчур веселый, с бородой, золотыми передними зубами, другой лет два-дцати пяти с орлиным профилем наоборот всё больше молчал. Что-то внутри подсказывало Кольке, что это старший из сыновей Али, тот самый Резван. Чечен-цы стали прощаться.
  - Ассаламу Алейкум. Аллаху Акбар!
  - Ва Алейкум Ассаламу. Аллаху Акбар!
  - Иван! Поедешь с ними, - сказал Али, подозвав Селифонова, кивнув на загруженную "Ниву".
  
  
  Ехали долго. Уже начинало светать, в сумраке проскочили какое-то село, потом долго петляли по извилистой горной дороге, миновали вброд несколько мелких речушек. Наконец машина, съехав круто вниз к реке, оказалась в каком-то мрачноватом узком ущелье. На берегу их уже ждали: два боевика и семеро, судя по оборванной одежде и изможденным лицам, пленных.
  Машину быстро разгрузили. Руслан сразу же уехал обратно, оставив расте-рянного Кольку на берегу среди чужих. Селифонов и остальные пленники, пону-каемые "чехами", с мешками медленно побрели по берегу вдоль сверкающей на солнце речушки. За излучиной они свернули влево, вышли на ведущую вверх не-заметную тропку и стали с трудом карабкаться в гору. Солнце было уже в зените, когда они вышли к лагерю боевиков. Это был небольшой лагерь, состоящий из полутора десятка хорошо замаскированных землянок и нескольких пещер, скры-тых в буковых зарослях. Кольку поместили в одной из землянок с боевиками. Среди боевиков было несколько наемников-арабов, встречались и хохлы. Была пара молодых снайперш в платках, мусульманок.
  Командовал этим небольшим отрядом знакомый уже Кольке полевой ко-мандир Азиз, которого все в лагере боялись как огня за его неукротимый норов, за его жестокие разборки. Однажды Селифонов был свидетелем, как он на глазах у всех пристрелил араба за какую-то ничтожную провинность. Иногда над головой пролетали "сушки", бомбили где-то вдалеке. Азиз требовал от всех неукосни-тельно соблюдать меры маскировки.
  С пленными Кольке заговорить не удавалось, солдат среди них было чет-веро, один из которых, какой-то припадочный с идиотской улыбкой, с шальными глазами. Остальные гражданские. Все обтрепанные, грязные, забитые, голодные. Над узниками постоянно измывались. Один солдат, не выдержав изуверских по-боев, принял мусульманскую веру. Ему торжественно сделали обрезание и на-рекли новым именем, Хамзат. Он выучил молитвы, стал молиться, как и боевики. Вооруженный длинной палкой он жестоко избивал бывших собратьев по несча-стью. Пленникам приходилось пилить, колоть дрова, ходить за водой, копать зем-лянки, таскать боеприпасы, провиант с берега реки в лагерь. Под горячую рук "чехов" Колька попадал редко, так как был сильнее и расторопнее остальных обессиленных заложников.
  Дни становились теплее, появились мохнатые синие колокольчики сон-травы, зажелтели головки одуванчиков, на деревьях распустилась нежная листва, которая плотным зеленым непроницаемым ковром скрыла базу боевиков с неба.
  В лагере появились новые пленники: два омоновца. Старший лейтенант со страшной гематомой под левым глазом и распухшими черными от побоев губами; и сержант с разбитыми в кровь виском и затылком. Их поместили в соседнюю землянку. Колька видел, как, молодые "чехи" жестоко издевались и унижали их. Особенно доставалось лейтенанту, широкоплечему крепкому парню, похожему на борца, с неукротимой злобой смотревшему на своих мучителей.
  Через пару дней Кольке на распиловке дров удалось переговорить с нович-ками. Фамилия старшего лейтенанта из новосибирского ОМОНа была Гурнов. Офицер с болью поделился, как они с сержантом оказались в плену.
  - Подбежала, браток, на рынке маленькая заплаканная малява. Плачет, надрывается, слезы ручьем, помогите дяденьки, родненькие! Мама умирает! Только вы сможете ее спасти! Успокойся, малышка, говорю! Сделаем все, что в наших силах! Где твоя мама!
  - Вон там, в подвале умирает, дорогая мамулечка!
  Трое нас было. Я, Саня, - Гурнов кивнул в сторону сержанта. - И майор Перфилов. Спускаемся в темный подвал, темень хоть глаза выколи. Тут нас и сделали как зеленых сосунков. Перфилов последним спускался, смекитил, да поздно было, начал стрелять, его сразу на входе положили. Очнулся я уже в ма-шине с кляпом во рту, рядом Саня в крови. Потом в холодной сырой яме неделю продержали, суки. До сих пор башка гудит будто чугунная, но еще, слава богу, по-ка варит, а вот у Сани дела х...вые. Голову, гады, ему проломили. Говорить со-всем не может, только мычит. Пытается на земле веткой что-нибудь написать, но буквы путает, ничего не понять.
  Колька с жалостью посмотрел на бледного сержанта, который, откинувшись и прикрыв глаза, отрешенно сидел в стороне у дерева. Вдруг Саня весь напрягся, и у него судорожно задергалась правая щека. Было впечатление, что он криво смеется, словно мим на сцене. Повернув к ним искаженное болью лицо, он сунул в рот большой палец, пытаясь сдержать судорогу дергающейся щеки. Из серых глаз полных страдания по грязным щекам текли слезы.
  - Запоминай, братишка, внимательно слушай. Может тебе еще доведется выбраться отсюда. Нам же все, п...дец! Убьют они нас! Как пить дать! Еще ни один омоновец из плена не вернулся. Один бы я попробовал еще дать деру или покрошить пяток гадов в капусту, если повезет. Но Санька не имею права бросить! Ты это, понимаешь?!
  Бедного Санька убили спустя несколько дней, когда у него отнялась правая рука. Он уже почти не чувствовал ее, еле-еле шевеля онемевшими пальцами. На половину парализованный он стал обузой для "чехов". И они, не церемонясь, по-лоснув кинжалом по горлу, столкнули его с обрыва. При чем убил его ни кто-нибудь, а четырнадцатилетний подросток, который под одобрительные возгласы боевиков сделал это "черное" дело спокойно, не тушуясь. Будто только этим и занимался всю свою короткую жизнь. В лагере подростков было трое: Махмуд, Умар и Шамиль. Они занимались с инструктором-подрывником, молодым арабом Гусейном, учились у него минному делу, как закладывать фугасы, как ставить маскируемые растяжки, как подсоединять провода к детонаторам. То ли мало-грамотные пацаны были бестолковыми, то ли инструктор объяснял не совсем до-ходчиво, но подростки часто допускали ошибки, практикуясь на муляжах мин. Кольке как-то несколько раз довелось видеть, как Умар, убивший "омоновца", сдавал экзамен по применению мин-ловушек. На одном из занятий он прикопал гранату и прижал рычаг магазином от автомата, когда "рожок" потянули за верев-ку, рычаг сработал, и граната "взорвалась". Потом он учился ставить маскируе-мые растяжки между деревьями, поместив "лимонку" в разрезанную пластиковую бутылку или банку. Чтобы "эфки" взрывались мгновенно, им удаляли или укора-чивали замедлитель запала. Осторожно надпиливая пилкой и потом переламывая его. Подрывник часто неистово ругался, плюясь, выходя из себя, и раздавал под-затыльники, когда подростки путали провода или клеммы батареек. Иногда учени-ки араба исчезали на несколько дней, отправляясь на равнину минировать доро-ги, подъездные пути к блокпостам или к пунктам дислокации федеральных войск, и затем после диверсии вновь появлялись в лагере. Селифонова частенько ис-пользовали для оборудования схронов: нагружали его боеприпасами, медикамен-тами, продовольствием и в сопровождении кого-нибудь из боевиков он уходил да-леко от лагеря, где они прятали груз в укромном месте, тщательно маскируя. О месте схрона, как правило знал только один-два человека, Колька был не в счет, потому что он был очередной "овцой на заклание".
  Кто-то из чеченцев, как-то проходя мимо будущей землянки, где копались заложники, окинул оценивающим взглядом крепкую статную фигуру старшего лейтенанта и предложил новую забаву, организовать борцовский турнир.
  Мгновенно образовался на вытаптонной поляне широкий круг, на середину которого вытолкали избитого "омоновца". Против него на поединок вышел Рам-зан, здоровенный волосатый небритый детина. Скинув куртку и засучив рукава провонявшей от пота рубахи, он, криво усмехаясь в черную бороду, под смех бое-виков пропел ласковым грудным голосом, приглашая Гурнова на схватку:
   - Иды, иды суда, цыплонок! Я тэбэ сэчас буду бороть!
  Они сошлись. Могучий Рамзан, у которого ходуном под мятой рубахой игра-ли мускулы, крепко вцепился в одежду противника. Они долго топтались на месте, кружась по поляне, подымая пыль, мотая друг друга из стороны в сторону. У че-ченца на лбу обильно проступил пот, редкие черные волосы на лысеющей голове слиплись. Слышались трубное сопение горца и тяжелое прерывистое дыхание Гурнова. Обессиленный в плену "омоновец" с трудом сдерживал напор массив-ного чеченца. Попытался сделать подсечку, но не удачно. Потерял равновесие и чуть не упал. Такого мастодонта, как Рамзан, разве собьешь. Со всех сторон раз-давались: смех, советы, свист, подбадривающие возгласы. Все произошло очень быстро, никто ничего толком и не понял. Рамзан, которому надоела эта канитель, попер мощно вперед как танк, чтобы обхватить и сжать соперника в своих могучих тисках, но стремительная атака обернулась неожиданным для него поражением. Под натиском боевика старший лейтенант упал, увлекая того за собой, сделав прием называемый в борьбе "мельницей". Бугай кувыркнулся, мотнув в воздухе ногами, грохнулся на землю словно куль, подняв облако пыли. И пока соображал, что же произошло, Гурнов применил болевой прием на руку. От боли кавказец взвыл и забился, словно раненый зверь в капкане. Что вокруг творилось? Нево-образимый гвалт, гам, улюлюканье, свист...
  К борцам подскочили двое боевиков, один из них ударил со всей силы бо-тинком "омоновца" в бок, другой ухватил его за голову и оттаскивал от воющего, сучившего ногами, боевика.
  Рамзан, от смущения покраснев, с трудом поднялся, охая, бормоча прокля-тия и поддерживая больную руку. В стороне несколько человек ногами избивали, сжавшегося в комок и прикрывшего голову руками, лейтенанта.
  Полевой командир был явно раздосадован исходом схватки, он нервно по-стукивал пальцами по колену, выбивая дробь конских копыт. Неожиданно хмурый взгляд Азиза наткнулся на бледного Кольку, который выглядывал из-за спин бое-виков, наблюдая за борцами. Обернувшись, боевик что-то сказал молодому "че-ху", стоящему за ним. Тот, окликнув Селифонова, вытолкал его к восседавшему на белой бурке словно вождь, Азизу.
  - Хочешь жить? - вдруг задал вопрос Азиз, улыбнувшись.
  Колька, молча, кивнул головой, исподлобья недоверчиво косясь на гогочу-щих вокруг боевиков.
  - Убей его! И я тебя отпущу! Слово джигита! - улыбнулся тонкими губами полевой командир. - Азиз никогда не бросает слов на ветер, солдат!
  - Гаджи! - позвал он, насмешливо глядя на уныло стоящего перед собой солдата в жеванном замурзанном бушлате.
  Вновь появился Гаджи, молодой высокий парень с неприятным лицом и ко-лючим взглядом, один из телохранителей Азиза. Он подвел рядового к стонущему на земле, избитому "омоновцу", лицо которого превратилось в страшную крова-вую маску.
  - Сволочи-и! Говнюки! - хрипел старший лейтенант, сплевывая сгустки крови. - Стреляй, паря! Не бойся, на тебе крови не будет! Хорошее дело сдела-ешь, отмучаюсь! Все равно не жить!
  Гаджи достал из кобуры "макаров", передернул затвор, извлек обойму и протянул "ствол" солдату. Наступила мертвая тишина. Николай словно заморо-женный неподвижно стоял посреди поляны с понуро опущенной головой. Его не-взрачная мешковатая фигурка была похожа на клоуна. Потрескавшиеся сбитые пальцы судорожно сжимали и разжимали потную рукоять пистолета. Напряжен-ные лица боевиков были устремлены на него, некоторые, споря, улыбаясь, тихо переговаривались между собой.
  - Слово джигита, - раздался за его спиной вкрадчивый голос Азиза.
  Солдат вздрогнул как от удара хлыстом при этих негромко произнесенных в тишине словах.
  Колька поднял голову и оглянулся на Азиза. В больших серых глазах солда-та была пустота. Они ничего не выражали. Они были неживые, это были глаза мертвеца. На лице растерянность, мелко дрожали бледные по-детски пухлые гу-бы. Он хотел что-то сказать, но страх настолько сковал его, что из горла вырвался только слабый хрип.
  Так страшно ему было только раз в жизни. Когда ему было восемь. Они жи-ли тогда в Казахстане, в военном городке. Он, родители и его старший брат Ва-дик. Как-то летом в выходной семьей решили съездить отдохнуть на одно из со-леных озер. И шофер отца, Иван Иванович, молодой бравый красавец, попросил разрешения взять на рыбалку своего друга, учителя П.
  Братья обожали Иван Ивановича, это был живой веселый парень, который часто катал их на машине. Отец всегда возил с собой две винтовки, "мелкашки", которые обычно лежали за передними сидениями. Охота в тех краях была знат-ная, и он часто домой привозил подстреленных уток, лысух, зайцев.
  Отдых на природе, как правило, без выпивки не обходился. Произошло то, что учитель здорово накачался и стал буянить, приставая ко всем. На обратном пути заехали к знакомым казахам. Родителей пригласили на бешбармак. Отец ве-лел Иван Ивановичу отвезти пьяного друга и детей домой, а потом вечером прие-хать за ними.
  Только отъехали с километр, как П. стал вновь выступать. Иван Иванович остановил машину и выволок учителя наружу. Тот пытался ударить его, размахи-вая бестолково руками. Иван Иванович бросил противника через себя и, оседлав его, стал его шлепать по щекам. Надавав звонких оплеух, вновь запихнул буяна в машину. П. притих, из носа у него капала кровь, которую он размазывал ладонью по лицу.
  Перепуганный Колька сидел рядом с братом, судорожно вцепившись в по-ручень, боясь оглянуться на пьяного. Внутри у него все тряслось и замирало от страха.
  Учитель с разбитым носом не унимался.
  - Ты, чью кровь пролил, гад? - бубнил он, вымазав кровью указательный палец и тыча им.
  Вдруг дико заорав, он сзади обхватил руками Иван Ивановича за шею и стал его душить. Тот, притормозив, повернулся и двинул учителя кулаком в фи-зиономию. От удара П. разжал руки и свалился как мешок с бокового сидения. Вдруг заметил лежащие за передними сидениями винтовки и вцепился в одну из них. Заглушив мотор, Иван Иванович перебрался назад к разъяренному противни-ку.
  - Вадик, садись за руль!
  - Иван Иванович! Я не смогу!
  - Не бойся, сможешь. Это не трудно. Главное, делай, что я скажу. И без суеты.
  Двенадцатилетний мальчишка пересел на шоферское место, крепко ухва-тил дрожащими руками руль.
  - Выжимай стартер!
  Нажата педаль. Машина сердито заурчала.
  - Молодец! Рычаг переключи на первую!
  Рычаг переключен. Побледневший пацан с силой толкает его до упора.
  - Хорошо! Теперь плавно отпускай сцепление и дави на газ!
  Машина, истошно рыча, резко скакнула вперед и заглохла.
  - Фу ты, черт! Да не так резко! Давай снова!
  
  
  Машина пылила по степи. Это напоминало фильм "Последний дюйм", где сын летчика, мальчик Дэви, спасая раненого отца, смог взлететь и привести са-молет на родной аэродром. Наконец между выгоревшими на солнце сопками по-казался родной поселок.
  Вот и сейчас Колька испытывал то же самое, что и много лет назад. Страх сковал его, в горле пересохло, его всего трясло как малярийного, на лбу просту-пили грязные капельки пота. "Макаров" тянул вниз руку.
  Неожиданно, он резко обернулся и вскинул руку по направлению Азиза. Но выстрелить он не успел, две автоматные очереди слились в одну...
  
  Потом тела убитых сбросили в глубокое узкое ущелье, где шумел, завихря-ясь, стремительный горный поток. И понесла их студеная река к "своим", они плыли то вместе, то обгоняли поочередно друг друга, пока тело старшего лейте-нанта на одном из перекатов не зацепилось за торчащую из-под воды корягу и не осталось за тем поворотом. Дальше Колька поплыл один, задевая за колючие прибрежные кусты, за камни, окунаясь в буруны восковым лицом, раскинув руки, словно парящая птица. На третий день его заметил и вытащил на берег щуплый белобрысый солдатик, шофер из артдивизиона.
  
  
  Через месяц Кольку разыскала мать. Веру Владимировну после двух меся-цев сплошных мытарств и скитаний по Чечне в поисках без вести пропавшего сы-на дорога привела в Ростов в 124-ю Центральную лабораторию медико-криминалистической идентификации Министерства обороны, где среди сотен не-опознанных погибших солдат, она, наконец-то, нашла своего мальчика, свою кро-винушку. В отличие от других несчастных матерей, она опознала сына сразу. По татуировке на руке. Еще в шестом классе Колька сделал крошечную наколку "Ма-рина", по уши влюбившись в светленькую девчонку со второго подъезда...
  Вера Владимировна и ее муж, как только узнали, что Колю послали в Чеч-ню, места себе не находили. Все испереживались. Смотрели все выпуски ново-стей по телевизионным каналам и все репортажи оттуда. Собирали вырезки из газет, в которых было хоть малейшее упоминание о военных действиях в мятеж-ной республике. А редкие письма, которые почему-то так долго шли от сына, они перечитывали помногу раз. О себе писал он скупо, все больше о своих товари-щах. Как-то показали видеокадры, снятые боевиками, на которых был пленный избитый изможденный офицер в наручниках. Его пинали ногой в живот, и он, по-вернув лицо в камеру, говорил разбитыми в кровь губами: "Мама, помоги. Сде-лай, что-нибудь...". Это произвело на Веру Владимировну сильное неизгладимое впечатление, перед ее глазами днем и ночью стояло лицо молодого офицера, просящего помощи у матери. Ни у кого-нибудь, а у матери. Ни у вершащих судь-бами народа и страны, бросивших его в эту кровавую бойню и забывших о нем, а у своей матери...
  Замучила бессонница. Все валилось у нее из рук. Неожиданно, Алексея Ивановича, ее мужа положили в больницу, стало плохо с сердцем, инфаркт. Ра-бота не клеилась. Коллеги по работе знали, что у сотрудницы сын на войне, муж в тяжелом состоянии, и с сочувствием и пониманием относились к ее страданиям. Неожиданно письма перестали приходить из Чечни. Она забеспокоилась, пробо-вала звонить по прямой "горячей" линии в Москву, там отвечали, все нормально, рядовой Николай Селифонов в списках раненых и погибших не значится. Она ус-покаивалась на некоторое время, а потом снова звонила. Но писем так и не было.
  Ударом среди ясного неба для нее был вечерний телефонный звонок одной женщины, матери сослуживца сына. Она-то и сообщила ей жуткое известие, что Коля пропал без вести. Об этом та узнала из письма своего сына. Вера Владими-ровна тут же, сорвавшись, поехала через весь город, чтобы собственными глаза-ми прочесть эти страшные строки. Машина, на которой ехал ее сын, попала в за-саду, устроенную боевиками. Среди убитых ее сына не оказалось...
  Потом были звонки в воинскую часть, где служил Коля. Там подтвердили. Да, пропал без вести. Не теряйте надежду. Ведутся поиски.
  Ведутся поиски! Кто его ищет? Кому он нужен? Рядовой солдат! Кому? Кро-ме нее! Этим, что ли? На верху? Прозаседавшимся?
  Она пыталась представить лицо пропавшего сына, но перед ее глазами стояло несчастное лицо того пленного избитого старшего лейтенанта, молящего о помощи. Он жалобно смотрел на нее и его кровоточащие губы шептали: "Мама помоги! Сделай же что-нибудь!"
  Работа валилась из рук, она ничего не соображала, что делает. Похудела, осунулась, вечно заплаканные глаза. Весь коллектив переживал за нее.
  Взяв отпуск без содержания, поехала в Чечню на розыски. Разрушенные дома, беженцы, военные, глаза полные ненависти, грязная ругань, лязг бронетех-ники... За время скитаний она встречалась с множеством людей, и с командиром батальона, в котором служил сын, и с солдатами, и жителями близлежащих сел, и с беженцами, и с боевиками... Всем показывала его фотографию, чтобы хоть что-нибудь узнать о судьбе сына. Но все безрезультатно. Коля исчез, как сквозь зем-лю провалился. Ни малейшей ниточки, за которую можно было зацепиться.
  Однажды, заночевав в одном из предгорных сел, в доме сердобольной че-ченской семьи, она ночью почувствовала сильное тревожное сердцебиение, кото-рое заставило ее проснуться, вскочить с лежанки и подойти к окну. Словно кто-то звал ее. За окном в холодном предрассветном сумраке мимо дома по дороге бы-стро промчалась легковая машина. По мере того, как удалялись звуки машины, так и биение сердца стало постепенно затихать. Что это было? Она не знала. Мо-жет быть знак свыше? Может быть что-нибудь с Колей? Мучил ее вопрос.
  Если б она только знала, что в проехавшей мимо дома белой "Ниве" был ее единственный сын. Но этого она не узнает никогда.
  
  
  Полковник провел Веру Владимировну в лабораторию. На одной из стен большой стенд с фотографиями военнослужащих под названием "Им возвраще-ны имена". За компьютерами несколько офицеров-криминалистов и солдат. На экранах совмещенные изображения фотографий лиц и черепов. На столах, на полках под номерками кости и черепа. В углу у окна горько плакала молодая жен-щина в трауре. На экране компьютера перед ней лицо молоденького лейтенанта, почти мальчишки.
  - Сережечка, миленький.... - горько всхлипывала она.
  - Работа у нас, Вера Владимировна, сами понимаете, трудная, специфи-ческая. Но, необходимая. Вернуть родным погибших солдат наш долг. Не каждый может этим заниматься. Здесь нужны одновременно, и чуткость, и железные нер-вы. У нас в основном служат профессионалы, а также проходят службу будущие медики, - сказал полковник, приглашая Веру Владимировну пройти в следующую комнату.
  - В первую очередь нас интересуют переломы, рубцы, операции, татуи-ровки. Какие приметы, вы говорите, у сына?
  - У него на кисти левой руки была крошечная татуировка: "Марина". Вот на этом месте. А еще в детстве два пальца сломал на левой руке. Безымянный и указательный. В садике с качели упал.
  - Это уже кое-что. Максим, посмотри по базе данных! Татуировка "Мари-на"! Кисть левой руки! - полковник обратился к старшему сержанту в очках, си-девшему за компьютером.
  - А вы, присядьте, пожалуйста. Подождите. Заранее ничего обещать вам не могу. Работы много. Помощи же практически никакой. Лаборатория, сами види-те, крошечная. Расширять нас не собираются. Боюсь, как бы вообще не закрыли.
  - Есть, товарищ полковник! - откликнулся старший сержант. - Левая рука! Татуировка "Марина"! Номер ...
  Вера Владимировна уже ничего не слышала. Стены поплыли куда-то, все закружилось...
  
  Он вернулся. Вернулся с войны, с жестокой бессмысленной, ни кому ненуж-ной кровавой бойни. Его встречали цветами, со слезами на глазах. Только это были не слезы радости, это были слезы скорби, это были слезы убитых горем ма-тери и отца, девчонок, с которыми учился. Цинковый гроб с телом Кольки Сели-фонова на железнодорожном вокзале ждали автобус-катафалк и военком с кур-сантами, выделенными артучилищем.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Последний пасодобль Свята Чернышова
  
  Нам война и та и эта,
  Непонятная она!
  Мы от Вас все ждем ответа,
  От Вас ответа ждет страна:
  Кому же выгодна война?
  
  Каких друзей мы потеряли
  За ту Чеченскую войну!
  Руки, ноги отобрали,
  Мою выкрали судьбу!
  
  И за эту гибнем тоже,
  Вот я это не пойму!
  Кто ж нам не даст закончить
  Заказную их войну?
  
  Из песни "Русь инвалидов" А. Зубкова
  
  Накануне медперсонал усиленно мыл, драил и скоблил все вокруг до бле-ска. Поговаривали, что должно пожаловать какое-то высокое начальство из Гене-рального штаба, чуть ли не сам Кваша. Но никто так и не появился. В коляске, на-цепив на темно-синюю пижаму с белым воротничком боевой крест и раскатывая по коридору и палатам, в ожидании гостей маялся как неприкаянный "спецназо-вец" Пашка Голов. Не дождавшись, разочарованый Пашка вернулся в палату.
  - Сереге, из соседней, совсем херово, - сообщил он. - Ослеп совсем. Как ему теперь жить? Не представляю.
  - Главное, держаться, - отозвался лежащий у окна, "упакованный" слов-но мумия, старший прапорщик Вишняков. - Ни в коем случае не надо опускать руки.
  - Ты бы, Михалыч, еще про Мересьева рассказал!
  - Что ж, и расскажу. Только, сопли утрите. И нюни как бабы не распускай-те. Был такой русский поэт, Василий Ерошенко. Его мало кто знает. Жил он еще в начале века. В трехлетнем возрасте он ослеп после тяжелой болезни. И кто-то посоветовал поехать в Англию, якобы там ему могут врачи вернуть зрение. Но, сами, посудите. Как совершенно слепой человек может отправиться черте куда, за тридевять земель, в чужую страну, тем более не зная иностранного языка? Но нашлись люди, которые вызвались помочь бедному парню. Тогда широко в мире был распространен международный язык эсперанто. Слыхали о таком?
  - Слыхали, - глухо отозвался за всех Свят Чернышов, угрюмо уставив-шись в побеленный потолок, где в отраженных с улицы полосах мартовского солнца блуждали серо-голубые тени от людей, от качающихся деревьев.
  - Язык этот очень гибок и легок в изучении. Выучить его - раз плюнуть. Главное, выучить имена существительные, а на их основе уже строятся осталь-ные части речи.
  - Скажешь тоже, тут в школе шесть лет долбишь иностранный и все коту под хвост. Думаешь, я чего- нибудь помню? - разочарованно откликнулся Пашка.
  - Не мешай слушать! - резко прервал его лежащий с "аппаратом Илиза-рова" Дима Якимов.
  - В России была самая мощная волна эсперантистов, потом товарищ Ста-лин и его шобла их под корень извели как немецких шпионов, - продолжал Виш-няков. - Так вот, Ерошенко за пару месяцев выучил язык и отправился в Англию. На протяжении всего пути слепому помогали эсперантисты других стран. В Англии ему, конечно, зрение не вернули. Потом его судьба забросила в Японию, где он прожил много лет. Даже преподавал там в университете. Писал стихи на японском языке.
  - Что-то верится с трудом, Михалыч. Ой, поди, заливаешь?
  - Не верите? Ну, тогда возьмем, хотя бы нашего современника, Эдуарда Асадова, кстати, тоже поэта. Он слепой, потерял глаза на войне. Но мужик не сдался. Что значит, железная воля. Ну, уж про Валентина Дикуля, я думаю, вы все слышали? Он работал воздушным гимнастом в цирке, когда с ним приключилась беда. Страховка подвела. Упал из-под купола вниз на арену. Разбился. Повредил позвоночник. Несколько лет лежал прикованный, без движения. Потом стал поти-хоньку, понемногу шевелить пальцами ног. И пошло. Не сразу, конечно. Страшно страдал, но не жалел себя, давая нагрузки. А сейчас, кто бы мог подумать, сило-вой жонглер.
  - Так это все талантливые, неординарные люди, - возразил Вишнякову Свят. - А Серега - простой деревенский пацан. Вот, скажи! На хера ему эта война обломилась? Изувечила, молодую жизнь исковеркала, будущее перечеркнула. Звезд, похоже, он в школе с неба не хватал. Вот и подумай, что его ждет впереди? Что ожидает его, калеку? Ничего хорошего!
  - Пенсия с гулькин х...й! И богадельня! - добавил, вдруг оживившись, Паш-ка, с трудом перекочевывая из коляски в свою койку. - Как пить дать, пропадет пацан.
  - На его месте и ты бы пропал!
  - Ну, уж нет, мои болезные, я не сидел бы сиднем дома, а вкалывал за семерых.
  - Каким же это образом? - спросил недоверчиво Димка. - Поясни, Пашуня.
  - Я же на гражданке диджеем на дискотеке в доме культуры подрабаты-вал. Знаменитостью местной был. Заводил отдыхающую публику с полуоборота. Тинейджеры, сопливые, толпами валили на мои вечера. Девчонки были все мои. Со мной все считались, и отдел культуры, и чиновники по работе с молодежью. Так, что я и хромой, и слепой найду себе занятие. Обузой никогда никому не был и не буду, - закончил Пашка, откинувшись на подушку.
  Наступило продолжительное молчание. В палату заглянул скучающий Ан-тошка Боженков из палаты напротив, присел на Пашкину койку. Он без правой ру-ки: в окопе поднял брошенную боевиками "муху", оказавшуюся с "сюрпризом".
  - Ты чего, Антоха, сегодня кислый как лимон? - поинтересовался Димка, пристально взглянув на бледного угрюмого гостя.
  - "Фантомас" замучил. Всю ночь не мог уснуть.
  - Говорят, что на вертухах есть такие штуки, тепловизоры называются, - снова заговорил Пашка. - Что с их помощью можно засечь, спрятавшихся в лесу, боевиков. Вроде бы они чувствуют тепло человеческих тел или тепло костра. Правда, или нет?
  - Да, это правда, есть такая штука, - ответил, помедлив, Вишняков.
  - Так какого хера, мы тогда носимся с этими ублюдками. Засекли в горах или лесу, так долби их. И в хвост, и в гриву, козлов бородатых.
  - Наверное, не все так просто, - ответил старший прапорщик.
  - А мне, кажется, кому-то на руку это. Продают нашего брата. Все трепа-лись про вакуумные бомбы, все уши прожужжали, про точечные удары, про "чер-ную акулу". Оказалось, все это, туфта чистейшей воды! Лапши навешали!
  - Трепачи, говорили, что с помощью авиации заминировали все горные тропы и перевалы! Про вакуумные бомбы вообще полнейшая брехня.
  - Никому не верю! Предают нас все, кому не лень. Чего далеко ходить, слышал, какого-то майора за жабры взяли, сволочь через блокпосты блокирован-ных наемников за "зеленое бабло" провозил на машине. А сколько оружия боеви-кам продали? Что, "иглы" с неба им свалились?
  Рядом с Пашкой отрешенно лежит худенький Макс, Максим Кранихфельд, молчит целыми днями. Его карие широкооткрытые глаза неподвижно смотрят в пространство и в них немой вопрос: "Господи, за что все это?" "Урал", на котором ОМОН возвращался на базу с операции, подорвался на радиоуправляемом фуга-се. Он один из немногих, кто тогда уцелел.
  Сегодня к нему приехали родители. Весь день в палате провели, рядом с сыном. Тихо плакали все трое.
  - Вы не расстраивайтесь, - с трудом повернув голову к родителям Макса, проговорил загипсованный Вишняков. - Главное, повезло! Жив ваш сын. Других-то не вернешь.
  - Да, остальные почти все погибли, взрыв был таким сильным, от машины ничего не осталось, - откашлявшись, хриплым голосом согласился отец. Он так взволнован, что постоянно снимает и протирает свои очки, щуря по-смешному близорукие глаза. Мать с покрасневшим заплаканным лицом оборачивается к Вишнякову, кивая головой. Ее маленькие тонкие как у девочки пальцы, беспокой-но теребя мокрый от слез платок, мелко дрожат.
  - Вон сколько ребят не вернулись, сколько их еще в Ростове в рефрижера-торах неопознанных лежит, - продолжал Вишняков. - Многие сгорели, жетонов нет. Узнать практически не возможно. Это у "американов" анализ на ДНК прово-дят, да слепки зубов и отпечатки пальцев берут. У них эта проблема решена, в свое время столкнулись с ней во Вьетнаме.
  - А что, жетон? Вон парня недавно парализованного привезли. Пуля в по-звоночнике застряла. С жетоном. В девятой сейчас. Только хрен его знает, что там за номер на нем выбит. То ли, это его личный жетон, то ли для форсу наце-пил, где-нибудь найденную железяку. Никто толком не знает. Во все инстанции обращались. До сих пор неизвестно, ни фамилии, ни части, - отозвался Пашка.
  - Сейчас хоть жетоны, а в Отечественную солдаты специальные капсулы носили с бумажками внутри, в которые личные данные записывали, - сказал Ми-халыч. - Влага попала, и все...
  - У меня двоюродный братишка, когда еще в школе учился, в лесу в Кре-менках под Москвой останки трех солдат откопал, - оживился Димка, припод-нявшись на локте. - Без вести пропавших. Видно снарядом их в окопе накрыло. У одного "смертник" был. Сам вскрывать не стал. Но прочесть его эксперты так и не смогли. В капсулу влага попала, бумажка истлела...
  
  
  Вечером, после ужина лежали, молча. Каждый думал о чем-то своем. Виш-няков дремал, иногда ресницы на его осунувшемся бледном лице вздрагивали, и он морщился от боли. Свят пытался вспомнить лицо Марины, но ее милый лик почему-то все время перекрывало выплывающее неизвестно откуда каменное в шрамах лицо Трофимова с прищуренными холодными глазами. Максим пальцем водил по стене, ногтем сковыривая заусенцы и крошки от засохшей голубой крас-ки. "Спецназ", задумчиво уставясь в потолок, лениво грыз яблоки, которыми их угостили родители Кранихфельда. Лицом Пашка - вылитый актер Проханов в мо-лодости, тот же курносый нос, такие же смеющиеся кошачьи глаза, та же шкодли-вая милая улыбка. Прямо как брат-близнец, но только с короткой стрижкой.
  - Макс, фамилия у тебя какая-то странная. Из евреев, что ли? Или нем-цев? - ни с того, ни сего, вдруг Пашка обратился к молчаливому соседу.
  - Сам ты, еврей! Не видишь у него нос курносый, где ты хоть одного еврея с такой физиономией видел? - рассмеялся Димка, откладывая в сторону потре-панный журнал.
  - Успокойся, из русских. Может, кто-то из древних предков и был немцем. Не знаю. Переводится - "журавлиное поле", - нехотя ответил Максим, вновь от-ворачиваясь к стене.
  - Красиво! Журавлиное поле, - отозвался Пашка и, опустив руку под кро-вать, бросил огрызок яблока в "утку". - Не то, что у меня рабоче-крестьянская, Голов. Потому что, голый, голытьба. Замечательные у тебя предки, Макс. Я это сразу почувствовал, как только их увидел. А у меня матушка умерла, когда мне восемь лет было. Отец запил. Потом окончательно спился. Алконавт, хренов! Да-же на проводы в армию не пришел. Я все время с бабушкой жил, единственная добрая душа, кому я на белом свете еще нужен. Она у меня бывшая учительница, пасла меня, будь здоров. Все в разные кружки записывала, в спортивные секции меня водила. Ни на шаг от себя не отпускала. Боялась, что спутаюсь с дворовой шпаной и покачусь по кривой или по папашкиным стопам пойду. Горьким забулды-гой стану. Только просчиталась, моя дорогая бабуля, Антонина Матвеевна; на-смотрелся я на батины выкрутасы во как, выше крыши. На его пьяные скандалы и дебоши. К спиртному отвращение теперь на всю жизнь.
  - А я пропустил бы соточку, другую, - тихо сказал Вишняков.
  - Михалыч, не грусти, старина! Вот завтра побрею тебя утречком и смота-юсь к Тане, глядишь чего-нибудь и надыблю.
  - Да, Сашенька сегодня уже больше не даст.
  - Не греши дружок, отдай два года Родине должок! - пропел Пашка, громко зевая. Подняв культю, он подтянулся на руках и вновь плюхнулся в инвалидную коляску. Лихо развернулся на месте и покатил по палатам.
  
  
  Свят очнулся от неприятного звука, от какого-то странного неприятного скрежета. Сел на койке, свесив ногу. В углу, закинув руки за голову, громко сопел и мычал во сне Пашка Голов. В темноте тихо всхлипывал Макс, накрывшись с го-ловой одеялом. Странный скрип доносился от окна, где лежал загипсованный Вишняков.
  "Черт! Как же я сразу не догадался, - парень оглянулся в сторону спящего прапорщика. - Ведь это Михалыч от боли зубами скрипит". Свят, опустив голову, уставился на свою ампутированную выше колена ногу: "И почему, он тогда насту-пил на эту, будь она проклята, сплющенную ржавую консервную банку, под кото-рой оказалась мина? Взрывом оглушило, разметало, отбросило в колючий кустар-ник. Вместо ступни - страшное месиво, кровавые лохмотья и адская боль. Ромке, Секирину и Чахе повезло, почти не зацепило, а вот Трофимову нет: "гостинцы" пришлись тому в спину. Если б он носил "броник", наверняка, остался бы жив. Но "собр" всегда говорил, пусть лучше пуля его продырявит навылет, чем в "бронике" переломает все кости и намотает кишки.
  Свят не помнил, как матерился, перетягивая ему ногу, Володька Кныш; как настойчиво хлопал его по щекам легко раненый Чаха, чтобы он не ушел в "от-ключку". Единственное, что он запомнил, как по двору носились, кудахча, обезу-мевшие рябые куры, как Ромка Самурский, склонившись вплотную к его лицу, что-то громко кричал, оскалив белые зубы ..."
  
  Нащупав в изголовье койки костыли, Свят встал и, оперевшись на них, вы-шел в длинный темный коридор. Медленно доковылял до стола дежурной сестры. Эллипс света от настольной лампы выхватывал из темноты склоненную над кни-гой светлую аккуратненькую головку медсестры Сашеньки.
  - Ты, почему не спишь? Болит? - обеспокоено спросила она, поднимая свое милое лицо с пухленькими щечками.
  - Не спится, Сашенька. Болит. Пойду поcмолю. Потом кольнешь, хорошо?
  Выйдя на лестничную площадку, устроился на сложенных костылях. Заку-рил. Боль вроде отпустила.
  
  "В институт не прошел, засыпался на экзаменах. Болел ангиной, "лакунар-ная" называется, не дай бог кому-нибудь, такой прелестью переболеть. Даже глотать было больно, не то, что извилины напрягать. Завалил математику. Рас-строился. Тут еще повестка в армию. Хорошо, что у Маринкиных предков знако-мая "шишка" в военкомате. Свят им как родной, как никак с двенадцати лет с их дочкой вместе танцует. Старшего сына-то они потеряли три года назад. Братишка Маринкин, Аркаша, на Кавказе погиб на горной реке. Увлекался водным туризмом. На байдарке перевернулся с напарником на порогах в ущелье Волчьи ворота. Нашли их через пару дней искалеченных до неузнаваемости в нескольких кило-метрах вниз по течению. Так, что Свят им как сын родной. А у него и друзей-то на-стоящих нет, все время с Мариной. То соревнования, то тренировки, то сборы. Даже ночует иногда у них, чтобы через весь город по темени не тащиться домой. Мать все обижается, ворчит. Говорит, сынок, может совсем туда переберешься? Сама, конечно, рада, что все у него хорошо сложилось. Есть серьезное увлечение танцами, неоднократный призер, есть любимая девчонка. Что не попал в дурную компанию как его закадычный друг детства Алик Матвеев, который угодил в тюрь-му за грабеж и наркотики.
  Так вот, позвонили Маринкины родители своему знакомому. Не успел Свят и глазом моргнуть, определили его по блату вместо Дальневосточного округа в местную часть внутренних войск. Повезло ему жутко, как дяде Косте, которого, когда-то вытурили за "хвосты" из института, и он загремел во флот. Правда, бое-вые корабли он видел только на картинках да из окна казармы, потому что всю свою военную службу проиграл в волейбол за Черноморский флот, так как в свое время юношей играл за сборную команду Москвы. Вот и у Свята служба была не хуже, сплошная лафа, устроился как у Христа за пазухой: постоянные танцеваль-ные турниры, то зональные, то региональные... Так закрутился, что почти забыл не только о службе, но и как выглядят суровые рожи родных командиров.
  Но командование части не забыло про замечательные способности рядово-го Чернышова. Решило к женскому празднику подготовить творческими силами полка концерт для солдатских матерей и их любимых чад. Тут уж ему пришлось попотеть. Выступить в роли педагога, тренера и участника. На восьмое марта он танцевал с медсестрами Татьяной и Людой танго, румбу, фокстрот и вальс в Доме офицеров. Месяц он натаскивал своих симпатичных партнерш, хоть девушки бы-ли и понятливы, все равно получилась халтурка та еще. Чувствовались в движе-ниях отугловатость, какая-то скованность. С их звездным дуэтом, конечно, не сравнишь. Он и Марина были как одно целое, неразделимое. Долгие годы упор-ных тренировок и выступлений превратили их в единый заведенный механизм, абсолютно не дающий никаких сбоев. А как они танцевали джайв или румбу... Нет, это надо видеть! - Свят улыбнулся, вспоминая последний турнир. - Даже их кумиры, экс-чемпионы Тимонин и Беликова, обратили на последнем турнире на них внимание."
  - Кто он теперь? Обрубок! Жалкий обрубок! Калека! Джон Сильвер, твою мать! - он зло засмеялся. - Мересьев, бля!
  "И все из-за лысого козла, Басаева. Если б не полез этот мудак в Дагестан, не ковылял бы Свят сейчас на костылях по госпиталю. Не страдал бы от, заму-чившей его, фантомной боли. И Пашка Никонов не сложил бы головушки в том бою. Свят, как сейчас помнит Пашкин последний взгляд, который он бросил на них, исчезая с Тимохиным за сараями. Это был безысходный потухший взгляд, взгляд обреченного на смерть".
  Вновь глубоко затянувшись, Свят устало прикрыл глаза. Перед ним сверкал яркими огнями танцевальный зал. Звучала музыка. Гудела, кричала, хлопала раз-ноцветная восторженная публика. Объявили пасодобль. Темпераментно вытан-цовывали пары соперников. Маринка с обворожительной улыбкой Кармен в свер-кающем облегающем платье стремительным "плащом" кружилась, вращалась, изгибалась перед ним, подчиняясь каждому его движению. Шассе вправо, шассе влево, фалловей виск, обратный фалловей, ля пассе... Высокоподнятая грудь, широкие опущенные плечи, наклоненная вперед голова. Он, то тореадор, то бык. Она же - его плащ. Бандерильяс, сюр плейс, фламенко тепс, плащ шассе... Вот мелькает ее гибкая талия, обнаженные спина и плечи, зеленые лучистые гла-за...Аппель, твист поворот, атака, испанская линия...
  - Где жестко фиксированная голова! Не вижу! - доносится до него серди-тый голос Анны Петровны, их педагога по латиноамериканским танцам. - Фикси-руй голову!
  
  Сашенька, обеспокоенная долгим отсутствием Свята, отложила книгу и на-правилась на его поиски. Нашла она его на лестничной площадке, рядом с урной для окурков. Он сидел, неподвижно откинувшись спиной к стене, на сложенных крест на крест костылях. Сбоку от него под опущенной рукой по кафельной плитке расплылась темная лужа крови...
  
  У перил, прижав ладони к заплаканному лицу, стояла перепуганная Са-шенька. Над Святом склонились: дежурный хирург Елистратов и старшая медсе-стра из соседнего отделения.
  - Фиксируй голову!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Квазимодо
  Мы будем твердо следовать истинному смыслу
  воинского пути, чтобы наши чувства все время
  были наготове.
  Одна из заповедей школы Кекусинкай
  
  В подразделении все его звали Квазимодо или кратко - Квазиком. Этим про-звищем его окрестили боевые товарищи в январе 1995 -го в Грозном. Кто его первым так назвал одному богу известно, никто этого из них сейчас не помнит. Случилось это во время штурма одной из пятиэтажек, в которой засели отчаянно обороняющиеся дудаевцы. Выбили боевиков из трех подъездов, остался послед-ний. По верхним этажам долбила стоящая у соседнего закопченного от пожарища дома "бэшка". Они же шаг за шагом выкуривали "духов" с нижних. Поднялись на второй этаж, забросали "эфками" все дверные амбразуры. Рвануло! Теперь, впе-ред! И тут, неожиданно, сверху вылетели два кругляша с ребрышками, прямо под ноги ему, лейтенанту Колоскову и его напарнику, прапорщику Дубицкому, остав-шимся на лестничной площадке. Остальные ребята тем временем шмонали квар-тиры. Николка Дубицкий одну успел ботинком отшвырнуть в сторону и тут же плюхнулся ничком в один из дверных проемов. Он же, шарахнулся инстинктивно в сторону от смертоносных подарков и сорвался вниз: перила на лестничном про-лете были выломаны с мясом. Это его и спасло тогда от осколков, от неминуемой смерти. Повезло, только колено разбил в кровь да плечом и башкой шандарах-нулся здорово о нижние ступеньки. С трудом поднялся как древний дед, весь пе-ремазанный в пыли, исцарапанный. Котелок гудел как керогаз, спина не разгиба-лась, ушибленная бровь распухла на глазах, правый глаз начисто заплыл, будто и не было вовсе. Вот в таком виде он и предстал перед товарищами. Хромой, кри-вой, всклокоченный. Тут кто-то и брякнул, взглянув на Игоря: "Настоящий Квази-модо!" Так и пошло, поехало. Стали величать Квазимодо или кратко Квазиком.
  
  Вернулся из очередной командировки. К дому подходил, сердце колотилось бешено, готово было выпрыгнуть наружу. Будто целую вечность дома не был, а на самом-то деле всего-то три месяца. Позвонил. Никто не отвечает. Спустился эта-жом ниже к соседке, тете Шуре, взял ключ, который на всякий случай ей оставля-ли, если вдруг зальет соседей водой ненароком или еще чего-нибудь непредви-денное случится. Поднялся к себе. Открыл. Вошел. Чуть сознание не потерял. За-пах женских духов и прочей косметики обалденный. Отвык в Чечне от "шанелей", "диоров", кремов, шампуней. Там был только запах крови, пота, дерьма да запах страха. Да, да, именно запах страха. Он этому раньше не верил, пока сам не по-чувствовал. Когда человек одержим страхом, не только он сам меняется, но и его собственный запах тоже. Запах кожи, пота.
  Сбросил вонючие монатки. Забрался в теплую ванну. Долго лежал, откисая. В ароматной пене, бултыхаясь, балдея. Вылез, обвернулся полотенцем как Ма-хатма Ганди, отправился прямиком на уютную кухоньку обследовать холодильник. Там оставалась початая бутылка коньяка. Прощаясь, перед отъездом открывали. Пусто! Куда-то исчезла? М...да! Печальный случай! Видать с подружками угово-рила. А жаль! Сейчас была бы кстати. Уселся в глубокое удобное кресло, вытянул с наслаждением волосатые крепкие ноги. Врубил телик. Пощелкал пультом про-граммы. Ничего интересного. Везде одно и тоже. Петросян с плоскими шутками со своей боевой подругой, щекастый Евдокимов все про баню рассказывает, да во-лосатые и бритые под ноль чуваки с полуголыми бабцами, извиваясь словно го-мики, идиотские песни вопят. Остановился на спортивном канале, "Ак-Барс" с кем-то играл. Накидал шайб целую авоську. Стал уже слегка подремывать, когда щелкнул входной замок. Бросился встречать свою ненаглядную, единственную. Крепко обнял, поцеловал, пощекотил усами и легко подхватив на руки словно пу-шинку, понес в комнату. Тяжело плюхнулся вместе с ней в кресло, уткнулся ли-цом, с наслаждением вдыхая аромат ее каштановых волос. Расстегнул кружевную блузку, обнажил шелковистую грудь с розовым призывно торчащим соском и жад-но обхватил его своими горячими губами.
  - Ну, погоди же, дай хоть раздеться, - в смущении заворковала молодая женщина, делая отчаянные попытки вырваться из могучих объятий "изголодавше-гося зверя". - Бешеный какой-то! Словно из джунглей вырвался! Когда приехал? Позвонил бы на работу, я бы что-нибудь купила! Голодный, наверное! Ел что-нибудь? Посиди, отдохни, дорогой, я приму душ!
  Он тогда в порыве чувств не обратил внимания, а уже позже, через не-сколько дней, стал замечать, что она какая-то не такая, как раньше. Странная ка-кая-то. В ней что-то изменилось. Стала чаще задерживаться на работе, жалова-лась на большую загрузку. Приходила усталая, неразговорчивая. Часто ссыла-лась на головную боль. До какой там любви. Уже не было тех интимных откровен-ных заигрываний в постели, как раньше. Какой уж там минет. Обыкновенный по-целуй не дождешься!
  - Это бывает, - подумал он. - Отвыкла от мужика, пока в командировке болтался. Да и я слишком груб, не внимателен, без особых там ласк и нежностей, пру как танк напролом. Отсюда и холодность. Такое ощущение, что занимаешься любовью не с любящей тебя женщиной, а с бесчувственным манекеном...
  Нет, все-таки что-то произошло. Что-то произошло. Все знали, только он не знал. И он это почувствовал. Сосед-колобок, что напротив, как-то при встрече ехидно ухмыльнулся в усы. Так бы и стукнул по жирной физиономии, хорька. Даже тетя Шура, уж на что божий одуванчик, и та что-то скрывала, стала избегать его.
  Игорь за полторы недели извелся, стал нервным и замкнутым от пережива-ний и подозрений. Одним словом, довел себя "до ручки". Однажды, решившись, он объявил ей об очередной срочной командировке. К его удивлению она это из-вестие восприняла довольно спокойно. Утром, тепло попрощавшись, он уехал к знакомому на дачу, где пробыл пару кошмарных дней наедине с собой и своими сомнениями. На третий, поздно вечером вернулся в город, поднялся на четвертый этаж соседнего дома, окно лестничной площадки были расположено прямо напро-тив окон его квартиры. В зале горел свет. Он видел порхающий по комнате словно эльф силуэт любимой. И вдруг откуда-то сбоку появился еще один, высокий, мужской. Он обнимал ее! Его женщину! Которую он обожал! Которой верил! Кото-рую боготворил! Которую носил на руках!
  Он был в шоке. Пальцы с хрустом сжались в кулак. Он словно зомби вышел из подъезда, и только сейчас обратил внимание что, напротив, у их дома припар-кована незнакомая серебристая иномарка.
  Вернулся во двор он через несколько часов, где все это время бродил, он не помнил. Машина стояла на прежнем месте. Света в окнах уже не было. Под-нялся к себе. Бесшумно открыл замок, разулся и тихо прошел в комнату. Они крепко спали, утомленные любовной игрой. Игорь, стараясь не шуметь, быстро разделся и нырнул под одеяло...
  Оба проснулись, не понимая в темноте, почему вдруг стало тесно. Гость, молодой смазливый парень, попытался вскочить, но Колосков сильной рукой обо-их припечатал к ложу.
  - Раз так получилось, будем жить втроем! - объявил он, удивительно для себя самого спокойным вкрадчивым голосом. Отпустив виновников своих кошмар-ных переживаний, он вытянулся и беззаботно закинул руки за голову. Он уже не обращал на них никакого внимания. Они же, покинув оскверненное ложе и прихва-тив одежду, одевались наспех уже в прихожей. Через некоторое время мягко за-урчал двигатель, стоящей под окнами иномарки. Они уехали.
  Он же провалился в какую-то бездонную пропасть. Он спал мертвецким сном целые сутки. Когда он проснулся, понял, что все на белом свете ему по фигу. Мир, его окружавший, рухнул. В нем самом что-то сломалось. Словно пружина слетела как в часовом механизме. Механизм семейной жизни сразу запылился и заржавел. Он прожил в квартире еще несколько дней. Которые беспробудно пил. На четвертый, утром в ванной взглянул в овальное зеркало и не узнал себя. Из его глотки вырвался дикий рык, смертельно раненого зверя. Он одним движением смахнул с полки всю ее дорогую косметику и кулаком разнес зеркало вдребезги. По физиономии дать? Что толку? Слабак! Ты же мужик! Ну, что поделаешь! Быва-ет и такое! Любовь проходит! Не ты один! Возьми себя в руки! Ты, что как пацан, обиженный, оскорбленный! Еще в петлю полезь! Сопли распустил! Сам виноват! Значит, мало ей дал, мало уделял внимания! Человек-то он по натуре неразго-ворчивый, всякие там комплименты и прочую лапшу на уши вешать не умеет! А бабы на это падки как пчелы на мед! Они как кошки, погладишь, замурлычут!
  Как ему вдруг стал ненавистен этот дом, где было столько любви, тепла и счастливых мгновений. Колосков на скорую руку собрался, закрыл квартиру, спус-тился вниз, молча вручил ключ тете Шуре. Поехал прямиком к Протасову. Вва-лился в кабинет, так, мол и так, Михалыч, надоело отдыхать, хочу снова в коман-дировку.
  - Ты, что Квазик головой шандарахнулся? Всего две недели прошло, как ты вернулся! А ты как с цепи сорвался! На тебе лица нет! - заворчал подполков-ник. - Что стряслось, выкладывай!
  Пришлось Михалычу все выложить как на духу. Он мужик мудрый, трижды женатый. Сразу вошел в положение. Почесал свою блестящую как у Розенбаума репу, пощипал моржовые усы и говорит, ты прав, надо обязательно ехать, только это может как-то помочь пережить свалившуюся на тебя беду. У великого Ницше где-то сказано, идешь к бабе, бери кнут! Не повезло тебе с бабой, говорит. Ой, не повезло! Лучше б собаку завел, та уж точно не обманет, не предаст. А когда от-ношения заходят в тупик, это ведь сразу видно. Глядишь, тебя уже никто не лас-кает, не прижимается как обычно, не виснет на шее, не трезвонит о своих радо-стях и печалях, не встречает тебя, когда вялый уставший открываешь дверь. А если еще к этому вместо привычных Мишутка, Мишаня, Мишенька, тебя почему-то начинают называть твердо и повелительно Михаил, считай - любовь прошла, ушла безповоротно! Бери шинель, иди из дому!
  - Все болтают, что любовь надо завоевывать! - продолжал Михалыч, не-спеша разливая по стопкам армянский коньяк, извлеченный из тумбочки. - А я тебе скажу так, завоевывать ее ни в коем случае не надо! Она либо есть, либо ее просто нет! Одно из двух! Настоящая любовь - это большая редкость, скажу тебе по секрету! Когда любимая за тобой, хоть на край света! Не каждому такой пода-рок выпадает в жизни! Мне вот, только с третьего раза. Бог смилостивился, На-стеньку послал старому дуралею. Если б не она, я бы после того ранения на ноги вряд ли поднялся. Выходила, голубушка. Выходила, родная.
  - Да, Настасья Егоровна, прекрасная женщина, - согласился с шефом Игорь, закуривая. - Душевной теплоты человек. Помню, как она нас провожала в последнюю командировку! Для каждого нашлось доброе напутствие. Для каждого.
  - Не то слово! Золото! А про твою, она мне сразу сказала, как только уви-дела, что вертихвостка та еще, и что жить вы не будете!
  Квазимодо с хрустом сжал кулак с ороговевшими костяшками, покоившийся на столе. Его потемневший взгляд впился в хрустальную пепельницу.
  - Ничего, ничего, браток! Съедишь, развеешься. Там тебе не до дурацких дум будет. А здесь останешься, волком будешь выть, на стенку начнешь бросать-ся, сам себя изведешь, как пить дать. Это вещь такая. Не ты первый, не ты по-следний. Сколько стоящих мужиков из-за этого пропало. Необходимо отвлечься от мрачных мыслей, по боку их, иначе - крышка. Либо горько запьешь и тебя выши-бут из органов ко всем чертям, либо чего-нибудь натворишь непоправимое, либо чего доброго, пулю пустишь в башку. Так что, мой тебе добрый совет, езжай с бо-гом, Игорек! Время лечит. Все у тебя будет путем, ты парень не из слабых, я тебя знаю! Будь молодцом, не бери в голову! Плюнь на все! Черт с ней, с сукой! По-едешь на замену Балашову.
  - Балашову?
  - Ранили его!
  - Славку? Когда?
  - Степан Исаев звонил оттуда утром. Подорвался, сучий хвост! Сколько раз ему, мудаку, говорил, не спеши, внимательно осмотрись, обдумай! Так нет же, прет всегда напролом как танк!
  - Где случилось?
  - В Хиди-Хуторе.
  - На растяжке?
  - Да, нет. Растяжку бы он заметил, не дурак. Перестрелка завязалась. Группу наемников в селе накрыли. Завалили пару "вахов". Пацан-срочник, что с ним был, рюкзак поднял, брошенный на тропинке рядом с убитым арабом. А под рюкзаком лежала МС-3 на боевом взводе. Только салаженок поднял, чтобы по-смотреть, что в нем, рванула. А Славка, как на зло, рядом оказался в это время.
  Игорь с Балашовым еще в 95-ом в Грозном "боевое крещенье" получили. Ему вспомнился кошмар тех дней, который им вместе довелось пережить. Изма-тывающие уличные бои, кругом убитые, стонущие раненые, пожарища, руины, подбитая изувеченная бронетехника, обезумевшие под перекрестным огнем бе-женцы, отчаянное сопротивление дудаевцев. Навечно отпечаталась в памяти мерзкая картина: в расположенном за президентским дворцом канализационном коллекторе плавающие в дерьме трупы погибших танкистов. До которых никому из командования не было дела. И вот Славка, его боевой кореш, с которым вме-сте перенесли все тяготы войны, подорвался на мине.
  - Поедешь, за Трофимовым там присмотри, уж больно горяч, как бы чего не выкинул. От него всего можно ждать, - оторвал его от мрачных дум Михалыч.
  - Конфуций - мужик непредсказуемый.
  - Да, кстати, тут тебя спрашивал Алексеев. Интересовался, когда прие-дешь? Подарок тебе приготовил на день рождения. Забеги к нему. Проведай.
  Саша Алексеев был с ними, когда они вошли в Чечню в декабре 94-го. Мо-лодому лейтенанту не привелось повоевать в Грозном, на трассе колонну броне-техники обстреляли из зеленки, и шальная пуля попала ему в спину, задев позво-ночник. У Саши после ранения парализовало нижние конечности, и он передви-гался по крохотной родительской квартирке на инвалидной коляске. Жили они на четвертом этаже в "хрущевке", и спуститься на прогулку во двор на свежий воз-дух для него было неразрешимой проблемой. Игорь с товарищами после возвра-щения из командировок часто заходили к боевому другу и на руках выносили его вместе с коляской в тень под акации, иногда организовывали для него праздник: выезд на природу, куда-нибудь в лес, к речке. В первый год у Саши была жуткая депрессия, он не хотел жить. Любимая девушка его бросила. Кому нужен муж-инвалид? Он не мог видеть, как переживают за него родители. Его нервировало их сострадание, он не мог видеть постоянно заплаканные глаза матери, а больше всего угнетала собственная беспомощность. А потом кто-то из ребят додумался и принес ему инструмент для резьбы по дереву, чтобы его чем-нибудь занять, вся-кие там резцы, и он увлекся этим занятием. Начал с простого, с разделочных до-сок, и пошло. Из под его искусных рук выходили настоящие шедевры, особенно из капа, которые он любил просто дарить своим друзьям.
  
  
  
  Ибрагиму Хамзатову было двадцать семь лет. А это уже немало для на-стоящего мужчины на Кавказе. Он возвращался в родное село. Ездил на свадьбу к родственникам в Хасавюрт. Дела у него шли в гору. У него была пара скромных заводиков по переработке нефти. Если эти закопанные в землю цисцерны можно называть заводиками. Несколько раз их у него собирались взорвать, но как гово-рится, Аллах миловал, всегда находились заинтересованные люди. И его остав-ляли не только в покое, но и даже в некоторой степени охраняли. Проблем стало намного меньше, чем в ту войну. Фуру закачал бензином и вперед, к родственни-кам в Дагестан, а там он уйдет куда надо. По своим каналам. Даже и беспокоиться не надо. С блокпостами абсолютно никаких трений. "Бобы" там крутые зашибают. Сколько машин за день пропускается? Подъезжаешь, договариваешься с "мента-ми" на энную сумму, даешь в лапу несколько сотен и можешь спокойно валить дальше, да еще и рекомендацию дают, к кому на следующем "блоке" обратиться. Проблемы только возникают, если на "десантуру" нарвешься. С ними этот номер не пройдет. Нефтепродукты, это не пряники или конфеты, нужны специальные до-кументы на перевозку по Чечне.
   Ибрагим обычно ездил на старенькой "копейке", чтобы не привле-кать пристального внимания к своей особе. Хотя в гараже у него ютилась свер-кающая серебристым металликом "Ауди". Свадьба прошла пышно и весело, же-нился его двоюродный брат Исмаил, который был одним из главных звеньев в его бизнесе. Дорогой дядя Аслан был доволен выбором среднего сына, семья пород-нилась с очень влиятельными уважаемыми людьми.
   Загруженный под завязку дядиными подарками "жигуль" на разбитой вдрызг дороге натужно стонал и покряхтывал. И надо же было поломке случиться в трех километрах от родного аула.
  Ибрагим, проклиная все на свете, вылез из-за руля заглохшего автомобиля на пустынную вечернюю дорогу. Придется идти пешком. Не сидеть же сиднем здесь всю ночь. Закрыв машину, перекинув через плечо спортивную сумку, он по-плелся по пыльной дороге в гору.
  Через час уже в полной темноте, преодолев вершину, он увидел, раски-нувшуюся внизу, подмигивающую огоньками, родную вотчину. Под гору идти ста-ло легче и веселее. Считай, уже дома.
  - Черт побери! - выругался он, заметив, что развязался шнурок. Опустив на дорогу тяжелую сумку, присел и стал завязывать шнурок.
  
  
  На блокпосту у въезда в село "фишку" тянули четверо "вованов": рядовые Привалов, Самурский, Никонов и сержант Кныш. Двое мирно спали, зарывшись лицами в воротники бушлатов, прижавшись друг к другу, а другая двойка изредка поглядывала по сторонам и вслушивалась в тишину. Со стороны села послыша-лись чьи-то шаги, кто-то направлялся к ним, тихо насвистывая мелодию.
  - Стой! Кто идет?
  - Свои! Колосков!
  Из темноты вынырнул легко узнаваемый силуэт старшего лейтенанта Ко-лоскова.
  - Ты чего, Квазик, народ пугаешь? Могли бы вмазать! - сказал Кныш. - Бродишь по ночам как Кентервильское приведение. Кандалов звенящих тебе только еще не хватает. Хорошо, что хоть свистнул, а то бы шарахнули б с двух стволов! И была бы твоя песенка спета!
  - Не спится, парни. Бессонница, зараза, замучила. Бедро еще к тому же разболелось не на шутку, разнылось к непогоде, наверное. Вышел прогульнуться, чтобы ребятам не мешать, - сказал "собровец", потирая больное бедро.
  С двенадцати лет он занимался в спортивном клубе. Уже в семнадцать за-работал "черный пояс", который в "доджо" торжественно ему вручал, приехав-ший к ним на соревнования, президент федерации Кекусинкай России Александр Иванович Танюшкин. Может Колосков и дальше бы успешно выступал на татами, да вышла незадача, в одном из "джиу-кумитэ" (свободном спарринге) на трени-ровке перед ответственным турниром получил серьезнейшую травму, перелом шейки бедра. На этом в один миг и закончилась его звездная чемпионская карье-ра. После окончания средней школы каким-то чудом прошел медкомиссию и легко поступил в военное училище. Окончил его с отличием, а через полгода оказался в Грозном, в жестокой январской заварушке, устроенной "Павликом Мерседесом"...
  - Самурай, плотнее к окуляру прижимайся, чтобы свет от прицела на лицо не падал, - посоветовал Ромке сержант, оборачиваясь. - Был у меня случай, я духа в Грозном подловил на этом. Три ночи за ним, подлюкой, охотился. В разва-линах вонючих с крысами время коротал, но все-таки дождался матерого снапе-рюгу. Влупил ему прямо в мерзкую рожу. Четверых ребят только у нас в роте за-валил, сволочь. Наемником оказался, из афганских моджахедов, когда-то у Масу-да воевал.
  - И чего они здесь позабыли?- спросил Ромка, вновь уткнувшись в при-цел, глядя в темноту.
  - Ром, проплачено да немалыми баксами, какие тебе и не снились. Это те-бе не "чехи" бестолковые, среди наемников очень закаленные бойцы попадают-ся, не один конфликт прошли, опыт у них охеренный, - ответил Квазимодо, про-должая усердно массировать больную ногу.
  - Квазик! Квазик! Смотри, никак кто-то на дороге копошится! - окликнул "собровца" взволнованный солдат.
  - Наверняка, фугас закладывает, - высказал предположение Володька Кныш. - Помнишь, на прошлой неделе в том месте "уазик" с омоновцами подор-вался.
  - Ну-ка, дай-ка, взглянуть! - Квазимодо живо потянулся к Ромкиной вин-товке с ночным прицелом.
  Прижал бровь к окуляру.
  - И в правду, какая-то сука маячит. Присел. Как пить, взрывчатку прикапы-вает. Ах, душара потный! Вечерний моцион, видите ли, у него. Получай, гаденыш! - не раздумывая, он нажал на спусковой крючок...
  
  
  
  
  
  
  
  
  Возвратимся мы не все
  
  И вот сыграл с войной я партию у них,
  В чеченскую рулетку на двоих.
  И судьба улыбнулась снова мне,
  Но возвратимся мы не все...
  
  Из песни "Чеченская рулетка" А. Зубкова
  
  За чем он его купил, Колосков и сам толком не знал. Вот, вдруг, захотелось и купил. Как говорится, шлея под хвост попала. Захотелось боевых товарищей сфотографировать, себя запечатлеть во всей красе. Хотя ему этот поляроид и фотки на хрен и не нужны были. Отвалил тому чеченцу на рынке полкуска за фо-тик и четыре комплекта бумаги. Пощелкал своих парней-"собровцев", потом под-вернувшихся "вованов": прапорщика Сидоренко, "старлея" Тимохина с сержан-том Афониным, Привалова, Кныша с "мухой"... Чуть позже вслед за ними при-мчался запыхавшийся земляк, рядовой Эдик Пашутин. Оказывается у него был в тот день день рождения. Повезло пацану. Успел! Последнюю карточку на него и потратили. Двадцать годков стукнуло Академику, как никак! Потом, смеясь, долго рассматривали цветные снимки.
  Через пару дней старший лейтенант Колосков должен был отправляться за снаряжением, почтой и продуктами в "родные пенаты". Соседи, "омоновцы" из Орска, попросили его подбросить до дома двух своих сотрудников.
  Раненого в ногу майора Святова сопровождал капитан, чеченец Иса Сата-ев. Иса заодно ехал проведать свою семью, которую несколько лет назад перевез на жительство в Орск. Он боялся за жену и ребенка. Многих его родственников убили дудаевцы. Старший брат Исы, Муса, летом 1995-го командовал чеченским ОМОНом. Погиб спустя год, проезжая ночью мимо блокпоста под Дуба-Юртом. Он не остановился на предупредительные выстрелы и его "уазик" буквально из-решетили пулями свои же.
  Выехали засветло вместе с колонной, направляющейся в Хасавюрт. За Ха-савюртом сержант Иван Капало выжимал из "Уаза" все на что тот был способен. Несколько раз их останавливали на постах ГАИ, особенное внимание было прико-вано к их пассажирам, орским омоновцам, вероятно, из-за чеченца Исы, который явно не вписывался в их компанию, ни фамилией, ни своим кавказским обличием. Лицо кавказской национальности у проверяющих вызывало соответствующее от-ношение. Миновали Оренбург, от которого на Орск вели две дороги: либо по авто-трассе на Казахстан, либо по южной дороге через Беляевку. Дорога на нее была не такой комфортной, как первая, но другого пути у них не было. Им надо было заехать в райцентр, где проживали родители сержанта Афонина. Передать им фотографии и весточку от сына. В Беляевке притормозили у магазина, спросили у бабок торгующих семечками, как найти их. Оказалось недалеко, совсем рядом, на соседней улице. Иван лихо подкатил к дому. Перед домом с голубыми резными ставнями аккуратный палисадничек, огороженный невысоким забором из сетки "рабица". Вылезли из машины, кости размять. Колосков подошел к калитке, гром-ко постучал. За забором неистово залаял мохнатый низенький "бобик", хвост "баранкой", типичный "двортерьер". На крылечко нерешительно вышла женщина в пуховом платке, наброшенном на плечи. Окинула взглядом стоящих чуть по-одаль у машины военных. Ее большие серые глаза с щемящей тревогой перебе-гали с одного лица на другое. Она с испугом уставилась на Ису, на его смуглую физиономию с крючковатым носом. И побледнев, судорожно ухватилась пальца-ми за косяк.
  - Здравствуйте! Афонины здесь проживают? - обратился к ней старший лейтенант. Побледневшая женщина, молча, кивнула.
  - Да, вы не пугайтесь, мамаша! Мы вам письмо и фотографии от сына при-везли! По пути вот заскочили! В Орск едем, раненого товарища везем.
  Из-за женщины показался встревоженный муж. Грузный лысеющий мужчи-на с румяными щеками в клетчатой фланелевой рубашке.
  
  - А я-то перепугалась! Как услышала, у калитки машина резко останови-лась, так у меня сердце и кольнуло. Думала, с Федечкой, что-то случилось. А ко-гда вас увидела, - хозяйка виновато посмотрела на Ису. - Простите, со мной во-обще плохо стало.
  - Мариванна! Да успокойтесь, вы, наконец! Жив, здоров, ваш Федор!
  - Еще здоровее стал! - добавил Иван Капало, уплетая пирожки с капустой и грибами за обе щеки. - Вот такой стал!
  - Федя, сыночек, - тихо всхлипывая, причитала женщина, с любовью вглядываясь в маленькие цветные фотографии. - Похудел родной, изменился.
  - Возмужал! Там все меняются! - морщась, майор вытянул больную ногу.
  - Совсем взрослый! А уезжал-то совсем мальчишечкой!
  - На войне быстро взрослеют! - вновь отозвался раскрасневшийся после выпитого Святов.
  - Паша, принеси пуфик и подушку.
  У хорошо протопленной "голландки" на цветастом коврике возлежал, на-хохлившись и распушив усы, жирнющий рыжий кот. Он, закрыв глаза, вслушивал-ся в радостное щебетание и вздохи хозяйки, изредка поглядывая через узкие щелки глаз на незваных шумных гостей.
  - Ну, и котяра у вас! Невозмутимый как бонза! Как кличут сего господина?
  - Марсик! Лентяй первостатейный! Каких свет не видывал! Это его Федеч-ка еще в детстве на улице совсем крохотным подобрал.
  - Марсик! Марсик! Ну, Марс же! - безуспешно попытался Иван привлечь внимание откормленного кота. - Вот, гад, нажрался сметаны и ноль внимания! Эх, жаль не я твой хозяин! Ты бы у меня всех мышей в округе и близлежащих окрест-ностях бы переловил!
  - Вот так вам удобнее будет, кладите ногу на пуфик, - сказал появивший-ся хозяин, устанавливая перед майором пуфик и пристраивая пуховую подушку за спину майора.
  - Да, вы, не стесняйтесь, милые, ешьте! Паша подрежь еще соленых огур-чиков.
  - Ну, мужики, еще по одной! - сказал муж Мариванны, разливая по рюмкам водку. - За вас, служивых!
  - У меня дед еще в Первой конной у Буденного служил, - похвастался майор Святов.
  - Хватит заливать, Андреич! - прыснул в кулак Колосков.
  - Почему заливать?
  - Фантазер, ты наш.
  - Не сходится, дорогой, по годкам не тянет! - добавил с усмешкой Иса, по-блескивая черными глазами, пощипывая аккуратно постриженные усы.
  - Все тянет, братцы. У меня отец поздним ребенком был, да и со мной то-же припозднился, потому что семьей обзавелся уже довольно зрелым мужиком. У моего деда рано умерла жена, оставив двух маленьких мальчишек. И он женился на женщине с ребенком, на вдове своего комиссара. Тут-то и появился спустя де-сяток лет по неосторожности на божий свет мой родитель. Разница у него между старшими братьями была 14-17 лет. Батя рассказывал, старший, Николай, был большой умница, с отличием окончил Казанский университет и, вернувшись в родной город, стал у них в школе директором. Представляете, родной брат-директор школы. Ну, отец у меня шибутной был пацан, последний ребенок как ни-как, естественно засюсюканный, всеми заласканный. Как-то батя вернулся уста-лый с рыбалки и завалился спать. А мать стала его одежду приводить в порядок и в кармане обнаружила махорку. Пожаловалась старшему. Когда папашка про-снулся, брат вывел его во двор и давай читать ему нотацию о вреде курения в его юном возрасте. Мой папаня, не долго думая, перемахнул через забор и запулил оттуда в воспитателя булыжником. Николай в войну командовал батареей, погиб за месяц до окончания войны. Наверное, из-за того, что у него рано умерла мать, он был самым серьезным из братьев. Дед его очень любил и тяжело переживал гибель первенца. Второй, Костя, подался в летное училище, воевал с немцами, потом в Корее, ушел в отставку полковником. Третий, Александр, тот, что прием-ный, тоже выбрал военную стезю. Окончил военную академию. Был репрессиро-ван, к счастью отделался двумя годами лагерей, тоже полковник. И батя, ведь мой покойный, тоже до полковника дослужился.
  - Только ты, наш дорогой, Андреич, так и будешь прозябать в майорах, по-ка на пенсию не выпроводят, - отозвался старший лейтенант. - Помяни мое слово!
  - Это точно! Академия мне уж ну никак не светит! - согласился Святов, прикуривая от зажигалки.
  - Не видать тебе ее как своих ушей! Староват ты для нее. Раньше надо было всех впереди локтями-то распихивать. Не перспективный ты у нас теперь. Сейчас нужны молодые, энергичные, яйцеголовые. А мы с тобой уже отработан-ный материал, "пушечный фарш", нас учить, только время в пустую гробить, хотя боевого опыта у нас ого-го. Форы любому "академику" сто очков вперед можем дать...
  
  
  Через пару часов стали прощаться. Мария Ивановна приготовила им в до-рогу большой пакет со всякой домашней снедью. Пока Иса провожал майора в уборную, расположенную в глубине двора, Колосков поведал ей о жизненных пе-рипетиях капитана. Узнав об Исе всю подноготную, она стала с теплотой выспра-шивать у вернувшегося чеченца о его семье. Появился, куда-то запропастившийся Павел Семенович с огромной картонной коробкой в руках, от которой исходил специфический аромат.
  - Ребята, вот тут в коробке вяленная рыбка, сам ловил!
  - Они с Федюшкой у меня заядлые рыбаки! - улыбнулась Мария Ивановна, кутаясь в платок. Хлебом их не корми, только дай с удочкой зорьку встретить.
  - Спасибо, Пал Семеныч, к пиву в самый раз будет! До свидания, дорогая Мариванна! Не печальтесь, все будет хорошо!
  - С богом сынки! Приезжайте к нам летом! Рыбалка у нас на Урале отмен-ная! Мы с Федором такие места вам покажем!
  - Спасибо за хлеб-соль!
  - До свидания!
  - И вам спасибо, родные! Молиться за вас буду! - плакала у калитки мать сержанта. - Всего доброго вам и вашим семьям! Счастливого пути!
  
  
  
  В Орске распрощались с раненым майором и чеченцем Исой и покатили дальше. В родной город въехали на следующий день под вечер. Уже горели на улицах фонари.
  - Иван, давай сразу заедем к Пашутиным, фотку передадим! А потом уж с чистой совестью отдыхать!
  Колосков достал из нагрудного кармана фотографии и стал на коленях их перебирать, остановился на последней, пашутинской.
  - Смешной! Лопоухий какой-то! - отозвался Иван Капало, мельком взгля-нув на фотокарточку.
  - Это для тебя он лопоухий! А для матери краше нет!
  Поколесили изрядно по микрорайону, пока нашли нужный дом, который притулился в глубине квартала. Колосков поднялся на третий этаж, позвонил не-сколько раз. Никто не открыл. На лестничную площадку выглянула любопытная соседка, маленькая сухонькая старушонка, божий одуванчик. Тихо прошамкала беззубым ртом, что Пашутины уехали к родственникам в деревню и будут только завтра, с любопытством изучая военного через толстые мутные линзы очков с пе-ревязанными марлей дужками.
  
  
  
   Колосков остановился у сестры, на радость племянникам. Домой после разрыва с бывшей женой не тянуло. Ему постелили в комнате у мальчишек. После ванны и возни с маленькими сорванцами он тут же отключился, провалившись в глубокий сон. На следующий день утром с докладом явился к Протасову, подроб-но во всех деталях доложил об обстановке в "горячей точке". А вечером они с Михалычем посидели, выпили, поговорили за жизнь. Подполковник дал ему на от-дых неделю, а потом с письмами родных и машиной продуктов обратно в Чечню.
  Проведал лежащего в госпитале Балашова Славика. Осколки извлекли. Де-ла его пошли на поправку, хотя главврач сказал однозначно, что на дальнейшей службе тому можно поставить крест.
  - Братан, как же тебя угораздило, а? - сокрушался Игорь, осторожно дер-жа в своих сильных руках покалеченную руку друга.
  - Да, я и сам не знаю. В пылу боя, разве думаешь об этом. Какая там к черту осторожность, Квазик! Случайно на них нарвались. Их было четверо. По всему видать, наемники со стажем. Мы сходу атаковали, завалили одного. Если б не Вадик, то я бы точно поднял тот проклятый рюкзак, под которым "эмэска" ле-жала, без всяких там раздумий. Пацана, вот жалко, ему еще девятнадцати не бы-ло! Меня собой прикрыл! А то бы точно труба!
  
  
  Утром Колосков вдруг вспомнил, что так и не передал фото и письма рядо-вого Пашутина. После вчерашней встречи с сослуживцами, проведенной в баре, тупо побаливала голова. На автобусной остановке в ларьке купил пару банок "Балтики", когда доехал до микрорайона, вроде полегчало. Поднялся на знако-мый этаж, на лестничной площадке между этажами с хмурыми лицами, молча, ку-рили трое мужчин. Дверь в квартиру была почему-то приоткрыта. Из нее вышли, тихо разговаривая две, женщины, одна из них утирала заплаканные глаза.
  - Извините, мне бы Пашутиных, - спросил Игорь, обращаясь к одной из них.
  - Вы проходите! Вы, наверное, из военкомата?
  - Нет, я служу с их сыном.
  - С Эдиком?
  - Да! Я фотографию и письмо привез от него.
  - Какую фотографию? Какое письмо? Его же в Чечне убили!
  - Как убили? - опешил Колосков.
  - Вчера утром приходили с военкомата и сообщили им о гибели сына. Се-годня вечером, военком сказал, привезут оттуда тело.
  - Да, вы пройдите, Сергея Михайловича сейчас нет, он с поминками и па-мятником дела утрясает, а Ольга Ивановна здесь. Плачет, бедняжка.
  Колосков вошел в квартиру. Обыкновенная двухкомнатная "хрущевка" с нишей и тесным крохотным коридорчиком. У холодильника, притулившегося в уг-лу, с зареванным лицом стояла худенькая светленькая девушка, которую успо-каивала, обняв за плечи, невысокая женщина в черном платке. Сильно пахло ва-лерьянкой и чем-то еще. Мимо них из комнаты в кухню стремительно прошла с озабоченным лицом пожилая женщина. Никто не обращал на него никакого вни-мания. Он снял шапку и прошел в комнату.
  Стеклянная дверь, сервант, телевизор и зеркало были занавешаны белыми простынями. На телевизоре, изредка потрескивая, горела тоненькая восковая свеча, а рядом стоял, видно переснятый с фотографии, увеличенный портрет улыбающегося Эдика, снятого в берете, тельнике и камуфляже на фоне россий-ского флага. Похоже, снимок сделан, по всей видимости, где-то на пересыльном пункте, где фотографы-колымщики одевают в одну и ту же форму ребят-призывников и щелкают одного за другим. Разве кто откажется от такой фотогра-фии. А потом наложенным платежом рассылают по адресам родителей.
  Справа, на диване, откинувшись, полулежала мать Эдика, хрупкая женщина средних лет в черном, с отрешенным заплаканным лицом, стиснув в кулачке но-совой платок. Над ней хлопотали, видимо, ее родственницы или подруги, которые пытались привести ее в чувство. Тут же суетилась знакомая ему соседка-старушка. В сторонке несколько перепуганных девчонок, наверное, одноклассниц Пашутина, тихо шмыгали носами.
  - Голову ей опустите пониже! Уберите, не надо подушку!
  - Кто-нибудь, платок смочите водой!
  - Вера, нашатырь где? Куда дели нашатырь?
  - На книжной полке посмотри!
  - Оленька, бедная, девочка моя, - причитала седая полная женщина, вер-нувшаяся из кухни и опустившаяся в кресло. - Надо же такое несчастье! Такое го-ре! Эдичка!
  Посреди комнаты мужчина средних лет и молодой парнишка с длинными до плеч космами возились со столом, пытаясь раздвинуть его. В углу между окном и сервантом у стены стояли четыре венка с траурными лентами. На одной было на-писано: "Дорогому любимому сыночку от мамы с папой". Под сервант забилась насмерть перепуганная серая с белым кошка, не понимая, что же происходит в доме уже второй день, что здесь делают эти чужие шумные люди.
  Вдруг запричитала и протяжно завыла как одинокая волчица мать убитого солдата, женщины вновь засуетились вокруг нее.
  - Коля, давайте перенесем ее в маленькую комнату, - позвала одна из женщин мужчину, который занимался столом.
  - Мужчина, помогите, пожалуйста, - она же обратилась к Колоскову.
  - Да, да, конечно! - глухо вырвалось у Игоря.
  Они подхватили осторожно безжизненное тело матери и перенесли в со-седнюю комнату на кушетку.
  - Саня, позови Ирину, медсестру с соседнего подъезда! Надо бы укол ей сделать! Пусть поспит хоть несколько часов! Завтра у нее будет очень тяжелый день! Эх, горе-то какое! Бедняжка!
  - Потерять единственного сына! Надо же такому случиться!
  - Проклятая война!
  - Не война, а политики! Своих-то детей они на бойню не посылают! Своло-чи! - отозвался зло мужчина.
  Колосков понуро стоял у окна. Комната Академика ничем особым не отли-чалась от обычных мальчишеских комнат. Только большим обилием книг, кото-рыми был забит стеллаж и полки над столом. Те же яркие плакаты популярных рок-групп и поп-звезд на стене, кассетный магнитофон, усилитель, громоздкие ко-лонки, полка с кассетами, на стене видавшая виды гитара с наклейками на деке. На письменном столе под оргстеклом цветной портрет Пола Маккартни, школьные фотографии, среди которых фото светленькой девушки, похоже, которую Колос-ков видел только что плачущую в коридоре.
  Прибежала Ирина со шприцами и лекарством. Симпатичная молодая жен-щина лет двадцати пяти с короткой стрижкой. Оставив мать Эдика с медсестрой, все вышли из комнаты. Раздавались всхлипы и вздохи, сидящих в печали жен-щин, говорили полушопотом, старались не шуметь.
  - Отпевание начнется в десять. С шофером катафалка уже договорились. Подъедет точно к девяти.
  - Катя, а как со столовой?
  - Столовую заказали. Не волнуйся. Автобусы будут. Николай Васильевич помог, со всеми уже договорился.
  - А веточки сосновые?
  - Ребята, Эдичкины друзья, обещали нарезать...
  Игорь, вспомнив о цели своего визита, извлек из кармана поляроидную фо-токарточку и пристроил рядом со свечой и портретом погибшего парнишки.
  
  
  
  Спустя полчаса он, ссутулившись как немощный старик на закате лет, оди-ноко сидел в небольшом скверике у Пашутинского дома на обледенелой скамейке и пил "из горла" водку. Было очень погано на душе. Не то слово, настолько мерз-ко, что дальше некуда. Колосков многое повидал на своем коротком веку, видел смерть во всех ее ипостасях, его ничем уже не удивишь, но вот смерть двадцати-летнего лопоухого парнишки, которого он снимал на поляроид буквально несколь-ко дней назад зацепила его душу костлявой рукой. Ему было плохо. Его всего трясло. Он сидел, понурив голову, уставившись пустым остекленевшим взглядом в землю, и даже не услышал тех легких шагов.
  - Это вы Эдичкино фото привезли? - спросил мягкий грудной женский го-лос. Старший лейтенант поднял голову. Перед ним в белой короткой куртке стоя-ла Ирина, медсестра. Он смотрел на нее, не понимая, о чем она его спрашивает.
  - Вставайте, холодно. Замерзли совсем. Пойдемте ко мне, я вас чаем на-пою.
  Колосков, ничего не спрашивая, встал и послушно как маленький ребенок побрел за молодой женщиной. Ирина жила на четвертом этаже в соседнем подъ-езде в двухкомнатной квартирке с маленьким сыном. С бывшим мужем развелась из-за его постоянных кутежей и пьянок. На алименты не подавала, надеялась на его порядочность. Он "калымил", строил новым русским особняки, занимался ев-роремонтом, одним словом заколачивал довольно приличные деньги, которые тут же утекали неизвестно куда. Ирине же он передавал через ее сестру несчастную тысячу рублей на содержание ребенка. Вот и своди концы с концами. Разве на эти деньги сейчас проживешь, поэтому ей приходилось помимо работы еще и подра-батывать, ходить по больным, делать уколы, ставить капельницы, заниматься массажом.
  Повесив на вешалку бушлат "собровца", она провела его на уютную скром-ную кухоньку, усадила за стол. Поставила на плиту чайник, пока он закипал, сде-лала несколько бутербродов с паштетом. Колосков сидел, безучастно смотря в пустоту, не обращая никакого внимания ни на Ирину, ни на окружающую обста-новку.
  - Пейте, вам надо согреться, - сказала медсестра, сев напротив и подо-двинув ему большой бокал с ароматным чаем.
  В кухню нерешительно заглянул светловолосый мальчик лет пяти с огром-ными серыми глазами. На нем была клетчатая фланелевая рубашка, заправлен-ная в колготки с отвисшими коленками.
  - Мам, дядя военный, да? - спросил ребенок, с любопытством уставив-шись на небритого Колоскова.
  - Да, сыночек, он военный. Вернулся с войны. Воевал там с врагами. За-щищал нас с тобой, Никитушка. Ну, пойдем баиньки, мой хороший, не будем ему мешать. Пусть поест. Наберется сил. Он очень устал с дороги.
  Ирина увела мальчика в спальню. Когда она, уложив ребенка, вернулась, то нашла Колоскова уснувшим за столом. Он так и не притронулся ни к чаю, ни к бу-тербродам. Уронив голову на сложенные руки, мирно спал.
  "Проклятая война. Сколько горя ты принесла и сколько еще принесешь в наши семьи, скольких мальчишек погубишь, - подумала она, дотронувшись рукой до огрубевшей кисти спящего "собровца", до его всклокоченных волос на голове.
  Женщине стоило больших усилий поднять его, довести до кровати, помочь раздеться. Потом она вернулась на кухню, неспеша помыла посуду, прибрав стол, долго стояла у открытого окна, курила и глядела на расплывчатые огни уличных фонарей.
  
  Колосков крепко спал, изредка тихо постанывая. Ирина, потушив свет, бы-стро разделась и легла рядом. У нее возбужденно билось сердце. Рядом с ней в постели лежал молодой крепкий мужчина. Ее тянула к нему какая-то непреодоли-мая сила. Она неожиданно для самой себя протянула ладонь и провела по курча-вым волосам на его груди. Вдруг он резко вдрогнул, будто его жестоко наотмашь хлестнули плетью, и приподнялся.
  - Конфуций! Чехи! - отрывисто вырвалось у него.
  - Тсс, тихо! Тихо! Все хорошо, милый. Успокойся. Все хорошо. Спи, доро-гой, спи, - зашептала она на ухо, успокаивая и обнимая его. - Я с тобой, ты до-ма, родной.
  Колосков, откинувшись на подушку, вновь погрузился в сон. Она чувство-вала, как горит от возбуждения в огне ее, стосковавшееся по мужской ласке, тело. Склонившись над Игорем, она нежно покрывала поцелуями его плечи, грудь, тер-лась щекой об его шершавую щетину, вдыхала пьянящий запах его мужского сильного тела...
  
  
  - Ты женат? - тихо спросила Ирина, не оборачиваясь, стоя у окна.
  - Нет. Разбежались.
  - Что так? Не сошлись характерами?
  - Нет. Стали чужими людьми.
  - Бывает.
  - Да.
  - Ты когда туда уезжаешь?
  - Завтра.
  - Я провожу тебя. Ты не против.
  - Ну, что ты. Конечно, нет.
  - Не знаю, что ты там обо мне думаешь? Да мне все равно. Можешь ду-мать, что хочешь.
  - Ты это о чем?
  - О том, что привела тебя к себе. Совершенного незнакомого человека. О прошедшей ночи.
  - Глупенькая, да не думаю я ничего. Спасибо тебе, милая. Так мне было погано на душе. Понимаешь, жить не хотелось. Ты, можно сказать, спасла меня. Игорь встал из-за стола, подошел к Ирине, нежно обнял ее, уткнулся лицом в ее темно-каштановые волосы, поцеловал в затылок, в шею...
  - Мама, мы гулять пойдем? - раздался сзади нерешительный детский го-лосок.
  - Конечно, пойдем! - бодро ответил обернувшийся к ребенку Игорь, опе-редив Ирину. Он подхватил его легкое как пушинка детское тельце на руки. - Ты куда хочешь сходить?
  - В парк! На аттракционы!
  - Хорошо! Идем в парк! А потом я вас в кафе поведу, есть мороженое! До-говорились?
  - Мне нельзя! Мама не разрешает!
  - Ну, тогда пироженое, раз наша мама не разрешает! Санки берем?
  - Берем!
  - Ну, тогда, беги, собирайся!
  Никита обрадованный убежал к себе в детскую. Колосков вновь обнял Ири-ну и шепнул ей на ухо:
  - Я же сказал, беги, собирайся!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Фатима
  
  Четырехэтажка протяжно завывала, будто сказочный дикий зверь, проду-ваемая ветром через закопченные глазницы окон. Ута неподвижно лежала, свер-нувшись калачиком, на детском пыльном матрасе в углу у оконного проема. Это место ей нравилось: отличный обзор, все как на ладони. Хотя "лежка" не из са-мых лучших, даже, можно сказать, из опасных. Отходов почти никаких, если не считать огромную пробоину в стене в одной из квартир на третьем этаже, выво-дящую в соседний подъезд.
  Она достала пачку "Данхила", закурила, с наслаждением затягиваясь. В голову почему-то лезли мрачные мысли. А это хуже всего, выбивает из колеи. На-чинаешь нервничать, суетиться, делать ошибки. Работа, естественно, насмарку. А малейшая ошибка в ее положении может стоить головы. И в мозгу неустанно свербит: " Самое дорогое в жизни - глупость". Притушив окурок, она спрятала его в полиэтиленовый пакет, где уже звякали две вчерашние стреляные гильзы. Даже для экскрементов и мусора у нее был специальный пакет. Она ни где не должна оставлять после себя никаких следов. Это главное неукоснительное правило, ко-торому она следовала всегда.
  Она ждала приближения сумерек. Это было самое удобное для охоты вре-мя. После выстрела, как всегда - паника, потом начинают шевелиться, прочесы-вать, "зачищать". А в наступившей темноте вряд ли кто сюда сунется. Самим же дороже встанет. Двумя этажами ниже незваных гостей ждет пара искусно уста-новленных Расулом "растяжек".
  Она придвинула винтовку поближе к себе, напряженно вслушиваясь в за-вывание ветра, гуляющего по крыше, по заброшенному мертвому зданию с уби-тыми глазницами.
  Уте вспомнились далекий заснеженный в это время года Тарту, поседевшая рано мать, родной университет, в котором училась, и надо сказать, неплохо учи-лась. Почему же она здесь? В этой проклятой богом "дыре". В этой поганой хо-лодной коробке, продуваемой насквозь холодным промозглым ветром, на грязном рваном матрасе, разостланном на захламленном цементном полу. Да, она и не Ута вовсе! Здесь она для всех Фатима!
  Почему она здесь? Что привело ее сюда? Лютая ненависть? Месть? День-ги? Наверное, и то и другое, и третье. Ненависть к русским, переданная с молоком матери. Месть за убитого на Восточном фронте под Волховым деда, который вое-вал против частей Красной армии в группе "лесных братьев" под командованием своего земляка, Альфонса Ребане, потом в легендарной разведгруппе "Эрна", входящей в состав войск СС. За многострадальную его семью, что репрессирова-ли после войны проклятые "коммуняки" и выслали в далекое Забайкалье. Месть за мамину четырехлетнюю сестренку, которая умерла в суровую зиму в далекой захолустной сибирской деревеньке. Наконец, месть за Хельгу, любимую подругу, почти сестру, с которой на соревнованиях разного уровня пробежала на лыжах не один десяток тысяч километров, которую в 95-ом в Грозном озверевшие солдаты, мстя за убитых товарищей, разорвали бэтээрами.
  А что же деньги? Да, конечно, и деньги! Что скрывать. Она неплохо зарабо-тала на той и на этой войне, отстреливая из засады русских офицеров и солдат. За это платили. И платили не плохо. Платили "зелеными". После первой чечен-ской она прекрасно устроилась в Германии в Гамбурге, тренером по стрельбе. Часто приезжала к старенькой матери и родственникам в Эстонию с полными ру-ками подарков. Они были рады за нее. Считали, что ее жизнь удалась, что она имеет хорошую любимую работу, что она вышла за границей удачно замуж. За-муж? Ха! Ха! Ха! Да она терпеть не может этих вонючих скотов, волосатых гру-бых мужиков. Она всегда испытывала к ним отвращение. Началось с того, как на одной из студенческих вечеринок ее пьяную пытались изнасиловать двое одно-курсников. До сих пор она испытывает омерзение и покрывается "гусиной кожей", вспоминая их слюнявые губы и потные суетливые руки, ползающие словно ось-миноги по ее стройному телу.
  Подкатывался и здесь один молодой чеченец, красавец Рустам, думал, на-верное, что неотразим, как Парис. Рассчитывал, видно, что она тут же кинется ему в объятия, забыв обо всем на свете. Но она отшила его. Потом он опять на одной из конспиративных квартир, где они вместе скрывались, попытался позволить се-бе лишнее и силой овладеть ею. Ей надоели его домогательства и она пожало-валась Исе. После чего боевики боялись посмотреть в ее сторону, не то что до-тронуться пальцем. Иса, правая рука эмира Абу Джафара, его слово в отряде за-кон. Никто не смеет перечить ему. Иначе - жестокая смерть!
  Она была всегда осторожной во всем, даже в своих привязанностях, и уж тем более в убийствах, в отличие от Хельги, за что та и поплатилась. Ута стара-лась в день делать не более двух выстрелов, это было как бы неписаным прави-лом для нее, гарантией ее безопасности. Хельга же, стреляя, входила в такой раж, что уже не могла остановиться. Она была азартным человеком и отменным стрелком. Президент Джохар Дудаев высоко ценил их дуэт. Хельга получала от "охоты" не только порцию адреналина, но и огромное наслаждение, сродни ор-газму. Она буквально издевалась, играя со своими жертвами. Поочередно вгоня-ла пули в конечности солдатам, и когда те уже не могли двигаться и ползти, пятым выстрелом ставила окончательную точку на чьей-нибудь жизни. Либо используя раненых как приманку, в быстром темпе как на соревнованиях отстреливая бро-сившихся на помощь к товарищу.
  Ута бережно извлекла винтовку из чехла. Прицел и ствол для маскировки были обмотаны тряпьем.
  - Ишак, вонючий! - проронила она вслух, вспомнив, как Рамзан, эта воло-сатая грубая горилла, в пещере в темноте нечаянно уронил на ее винтовку ящик с боеприпасами, при этом разбив вдребезги ночной прицел. Что тогда было, труд-но передать словами. Иса, рассвирепев, чуть не замочил боевика на месте. В ба-зовом лагере под Ножай-Юртом были четыре снайпера: она, украинец Микола Ковтун из Львова, одноглазый афганец Абдулла и молодая чеченка Зухра. С мол-чаливой дикой Зухрой ей трудно было найти общий язык, та шарахалась от нее, как затравленный зверек, сверкая в испуге большими карими глазами, да она осо-бенно и не стремилась к контакту с этой дикаркой. С тупым грязным арабом тем более. Что может быть общего у отличницы университета с темным немытым ту-земцем? С Миколой же у них сложились нормальные деловые отношения, можно сказать, даже дружеские, но не больше. Парень он был из себя видный, с внуши-тельным послужным списком. Когда-то служил в спецназе в Афгане, потом воевал в Приднестровье, Карабахе, на Балканах. Ковтун неоднократно предлагал ей ра-ботать в паре, но она отказывалась, слишком опасно, Лучше надеяться только на себя. Так вернее. Чем платить жизнью за чужие ошибки.
  Ей часто снились смеющаяся румяная Хельга в белой вязаной шапочке с красным орнаментом, с лыжами на плече, горящий разрушенный Грозный, сорев-нования по биатлону. Как она бежит, задыхаясь и преодолевая крутые подъемы, спуски, резкие повороты. Как пытается собраться на рубеже огня. Легла! Ноги в стороны! В упор! Подвела мушку! Выдохнуть! Задержать дыхание! Плавно нажать на спусковой крючок! Бах! Передернула пальцем затвор! Бах! Выдохнуть! Со-браться! Плавно затвор! Бах! Пелена перед глазами! Бах! Стучит сердце! Выры-вается из груди! Выдохнула! Еще раз выдохнула! Соберись же! Бах! Черт побери! В молоко! Четыре мишени закрылись, пятая же пялится на нее, смеясь, черным кружочком! Вскочила! Винтовку за спину! Где палки?! Штрафной круг! Быстрее! Еще быстрее! Маргус загрызет после соревнований! Будет пилить весь день! Всю неделю! Бежать!
  Ута достала из рюкзака термос. Надо подкрепиться, а то без движения со-всем можно окоченеть от холода. Как стемнеет за ней придет Расул, невысокий хмурый чеченец лет тридцати пяти, который снимет растяжки и отведет ее на но-чевку к кому-нибудь из чеченцев, в надежное место. А на рассвете она вновь вый-дет на "охоту", но уже далеко отсюда.
  Пока не стемнело, она решила проверить еще раз свои записи, достала из нагрудного кармана блокнотик в дорогом кожаном переплете, где вела свои рас-четы. Последнюю запись она сделала вчера, а предпоследнюю три дня назад, ко-гда сняла солдатика, загружавшего на "Урал" бачки с едой и фляги. Это было в трех километрах отсюда, у блокпоста за мостом. Пуля на излете ужалила парень-ка точно между лопаток. Она видела, как он, дернувшись, выронил из рук флягу и рухнул на землю. Второй солдат, что принимал у него груз, дико заорав, тут же упал на дно кузова и в испуге забился в дальний угол. Машина рванула стреми-тельно с места, оставив убитого лежащим в глубокой колее. Для нее он был всего лишь отметкой в блокноте. Его жизнь исчислялась для Уты в хрустящих купюрах. Целой пачке купюр. Если бы она осознавала, вереницу скольких покалеченных судеб влечет за собой ее меткая пуля, она могла бы смело просить больше.
  
  
  
  Ута после выстрела быстро разобрала, зачехлила винтовку, сделала отмет-ку в блокнотике и поудобнее свернулась комочком в своей норке. Она только что застрелила солдатика у блокпоста за мостом, загружавшего на "Урал" бачки с едой и фляги. Пуля на излете ужалила паренька в мешковатом бушлате точно между лопаток. Она видела, как он, дернувшись, выронил из рук флягу и повалил-ся на землю. Второй солдат, что принимал у него груз, дико заорав, тут же упал на дно кузова и в испуге забился в дальний угол. Машина рванула стремительно с места, оставив убитого лежащим в глубокой колее...
  Было холодно. Хотелось на юг, под ласковое солнце, под пальмы. Подаль-ше от этой Ичкерии, будь она трижды проклята. И все из-за тяжелого характера Исы, который и мертвого заставит подчиниться. Не дай бог ослушаться полевого командира. Считай, ты не жилец. Она только заикнулась об отпуске до весны, амир так сурово зыркнул на нее черными глазами, что чуть сердце не останови-лось. Больше она не смела и пикнуть по поводу каникул в жарких странах.
  Вчера смотрела новости по телевизору. Ха! Такую лажу она еще не слыша-ла. Говорили о том, что федералы контролируют территорию. Может днем и кон-тролируют где-нибудь, но ночью можно свободно ездить и передвигаться с ору-жием.
  Уже стемнело, когда у снайперской "лежки" неслышно возникла сгорблен-ная фигура Расула с вязанкой хвороста. С Утой он почти не разговаривал. Он, молча и скрупулезно, выполнял возложенные на него полевым командиром Исой обязанности по обеспечению безопасности снайперши. Он умело ставил смерто-носные растяжки на подходах к "лежкам", осуществлял эвакуацию Уты до схро-нов и обеспечивал всем необходимым.
  Семья Расула погибла еще в 95-ом при январской бомбардировке Грозного, старший брат Рамзан стал шахидом, нарвавшись по неосторожности в горах со своей группой на засаду спецназа ГРУ. В черных глубоких глазах чеченца на не-подвижном худощавом лице проскальзывала порой такая щемящая душу тоска, какая бывает только у убитых горем людей и у брошенных собак.
  Тейп Расула довольно большой, им всегда и везде окажут помощь и дадут приют. Сегодня она будет ночевать в доме у его двоюродного брата Мурата, в специальном схроне, маленькой душной комнатке без окон с неудобным замаски-рованным лазом, оборудованным под скамейкой у печки. Через неделю они пере-кочуют на новую "квартиру" и она вновь выйдет "на охоту", только уже далеко от этого места. В обязанности Расула и его племянников также входило развешива-ние на кустах всяких тряпочек или обрывков бинтов, так называемых "флюгеров", вблизи блокпостов и расположения воинских частей. Они помогали ей, опытному снайперу, при стрельбе определять скорость и направление ветра.
  
  
  
  Уже целую неделю Ута торчала в горах на базе. Здесь было намного безо-паснее, чем в населенных пунктах, где в любой момент можно попасть под зачи-стку. Она маялась от безделья, занять себя, чтобы быстрее бежало время, было абсолютно нечем. Ночевки в зимой в душном тесном схроне выводили ее из себя. С каждым днем ее раздражение и нервозность росли и давали о себе знать. Осо-бенно ее раздражал Ибрагим Ирисханов, двадцатидевятилетний репортер из Ве-ликобритании. Потомок Руслана Ирисханова, бывшего бойца батальона "Берг-манн" ("Горец"), осевшего после войны на берегах туманного Альбиона, вел себя нагловато и чересчур уверенно, что свойственно журналистской братии. Молодой человек вместе с небольшой группой арабских наемников появился в отряде со-всем недавно, они были переправлены с ПЗРК и военным снаряжением на вьюч-ных лошадях на базу полевого командира Исы из Грузии через Пакисское ущелье.
  Он являлся одним из членов "Аль-Мухаджи-рун", лондонской радикальной исламистской организации, которая вербовала молодых мусульман для отправки в "горячие точки". Лидер ее, Умар Бакри, в открытую призывал своих сторонни-ков к джихаду. Завербованная молодежь проходила военную подготовку в специ-альных лагерях в Пакистане, в Афганистане, в Йемене.
  Ибрагим, попав на горную базу боевиков, всех доставал своей неуемной ак-тивностью, свойственной представителям его профессии. Неугомонный, он но-сился по лагерю с новенькой японской видеокамерой, и либо приставал, как бан-ный лист, с расспросами о проведенных операциях против федералов, либо на-чинал грузить собеседников воспоминаниями о своем "героическом" пращуре.
  Его дед, Руслан Ирисханов, оказался в плену осенью 1941 года, когда его полк, в котором он служил, попал в окружение. Голод, сыпной тиф и другие бо-лезни безжалостно косили военнопленных, содержавшихся в нечеловеческих ус-ловиях под открытым небом в одном из лагерей под Винницей. Несколько раз приезжали вербовщики, агитировали вступить в ряды освободителей от больше-вистской нечисти. Это был единственный шанс остаться в живых.
  Так он оказался во второй роте батальона "Бергманн", сформированного гитлеровским командованием для ведения боевых и диверсионных действий на Северном Кавказе. Командовал батальоном обер-лейтенант контрразведки Тео-дор Оберлендер, профессор Кёнигсбергского университета, большой специалист по Ближнему Востоку. Пройдя горно-стрелковую подготовку в Миттенвальде в Ба-варии, солдаты батальона оказались в районе Майкопа, прикомандированными к 13-ой танковой дивизиии. Сапер Ирисханов попал в зондер-команду "Шамиль" и был заброшен с одной из диверсионных групп под командованием лейтенанта Прохазки в тыл советских войск для подрывной и пропагандисткой работы. Вояж в тыл красных окончился полным провалом, хотя шороху они навели на противника предостаточно, захватив и разминировав один из стратегических мостов через ре-ку Белая. Лейтенант Прохазка погиб, но некоторым из их группы, в том числе и деду Ибрагима, удалось благополучно вернуться назад. И результат операции, осуществленной абверкомандой "Бранденбург-800" под названием "Шамиль", по заброске парашютных диверсионных групп в тыл противника, в скором времени не преминул сказаться. Начался повальный переход и сдача в плен перебежчиков с советской стороны, большей частью это были в основном военнослужащие кав-казских национальностей. Солдаты уходили сотнями, бросая боевые позиции, оголяя тем самым фронт. Многие из них в последствии пополнили ряды "Берг-манна", приняв участие в ожесточенных боях с частями Красной Армии, отрезая ее от источника кавказской нефти. За счет большого притока дезертиров батальон был в скором времени переформирован в полк. Рота Руслана Ирисханова была передислоцирована под Нальчик, где участвовала во многих карательных опера-циях против партизан и местного населения.
  Конец войны Ирисханов встретил в лагере для военнопленных в британ-ском секторе. Англичане, пообещав предателям предоставить убежище, все-таки выдали репатриантов советской стороне. Боясь выдачи, боясь неминуемой рас-платы за измену Родине, он с товарищем по батальону совершили дерзкий побег, позже после всяческих перипетий он оказался в Англии.
  
  
  Не спалось. Ута презрительно покосилась на спящего в дальнем углу схро-на Ибрагима, который всем на базе уже порядком надоел своими расспросами и суетой. Она люто возненавидела этого удачливого оптимиста-репортеришку, ко-торый воспринимал свое пребывание в Чечне как очередное увлекательное при-ключение. Она чуть его не прибила прикладом винтовки, когда этот сопливый придурок из Бирмингема стал ей настойчиво совать в лицо свою дурацкую видео-камеру. Этого еще ей ни хватало, чтобы засветиться в СМИ на весь мир, чтобы ФСБ или Интерпол ее как пескаря на крючок подцепили. Нет уж, увольте, дорогие мои, ей такая слава абсолютно ни к чему. Она сюда не за этим приехала. Пусть вон зеленые мальчики да бородачи развлекаются, за славой гонятся, только они потом горько пожалеют и иначе запоют, не запоют, а завоют, когда их федералы за задницу потащат на скамью подсудимых за зверства и убийства солдат и за-ложников. Со временем за все приходиться платить и очень дорогой ценой..
  Скоро к ее радости юркий надоедливый Ибрагим стал посмешищем всего лагеря. Когда он полез учить жизни инструктора-подрывника Зелимхана, что обу-чал боевиков как маскировать растяжки и ставить неизвлекаемую мину МС-3, тот послал его подальше, обозвав сосунком и в отместку предложив добить кинжалом раненого пленного "вэвэшника", который попал с несколькими боевиками под бомбовый удар авиации и теперь мучительно умирал у землянки заложников, медленно истекая кровью. Стрингер, вспыхнув до корней волос, тут же примолк, сделав вид, что не расслышал. Рыжебородый Усман Джабраилов, гранатометчик отряда, криво усмехнувшись, под одобрительные возгласы остальных подошел к бледному дрожащему сержанту, находящемуся в шоке, задрал ему голову и при-вычным движением полоснул клинком по горлу.
  Ута наблюдала, как над Ибрагимом потешались не только взрослые боеви-ки, но и подростки-подрывники, которых в лагере было человек пять. Так ему и надо, выскочке! Приключений ему, видите ли, захотелось! Адреналина ему, чис-топлюю, подавай! Что? Слабо убить человека? Очко заиграло?
  
  
  Ута прикрыла глаза, с блаженством ощущая кожей лица, как гудящая печка приняла очередную порцию дров. Волна тепла ощутимо обволакивала все вокруг. Ей вдруг вспомнился родной Тарту, жаркий потрескивающий камин в их старень-ком тихом доме, ратуша, церковь Яана... Она представила, как стоит летним днем на мосту и смотрит вниз на играющую на солнце яркими, слепящими глаза, зайчи-ками воду Эмайыги. От нахлынувшей тоски защемило в груди. Как же хочется до-мой, увидеть поседевшую маму, школьных подруг, родной университет, милые уютные улочки! Как ей надоело прозябать в этой сырой промозглой дыре, с гру-быми заросшими мужиками! И дышать этой удушающей вонью, тяжелым запахом давно немытых тел и грязного потного белья. Каждый раз трястись от липкого страха во время зачисток, затаившись в темном тайнике. Она извлекла из внут-реннего кармашка куртки зеркальце и мельком глянула в него. Какой кошмар! Эти темно-каштановые космы! Когда-то в далеком детстве все ее называли Златовла-ской. Здесь, в Чечне, она для безопасности вынуждена была покрасить свои чуд-ные золотистые пряди в темный цвет, чтобы не было проблем. Из зеркальца на нее смотрело осунувшееся бледное лицо с синяками под глазами, окаймленное каштановой копной волос. Ух, какое страшилище! Выглядит, как смерть! Смерть! А кто же она? Конечно, смерть. Несущая смерть, карающая рука судьбы. Завтра она снова поставит жирную черную точку на чьей-нибудь жизни!
  
  
  Ранним утром ее и остальных обитателей схрона бесцеремонно растолкал Магомад Гилясханов, правая рука Исы. Его группа выдвигалась к дороге, где бое-викам предстояло атаковать колонну федеральных войск. Заспанная Ута, про се-бя чертыхаясь, стала собираться к "выходу". Магомаду, бывшему комсомольско-му работнику, было около тридцати двух лет. Невысокого роста худощавый боро-датый брюнет с волевым лицом, твердым требовательным голосом и вниматель-ными умными глазами пользовался в отряде заслуженным авторитетом, он имел большие заслуги и влияние на полевого командира.
  Было еще темно, когда они вышли к окраине села. Там их ждали три маши-ны: "УАЗик" и две "Нивы". Через полчаса группа была уже почти на месте, оста-валось только пройти несколько сот метров узким ущельем, на дне которого за-мерз ручей, и выйти к намеченной точке.
  В последнее время ей приходилось работать в паре с одноглазым афган-цем Абдуллой, ее постоянный напарник, Микола Ковтун погиб полторы недели на-зад в засаде под Хиди-Хутором, когда они атаковали колонну "вованов", возвра-щающихся с зачистки. Его накрыло очередью из "Шилки", выкосив все начисто кусты вокруг, где у него была "лежка". Жалко, отличный был хлопец. Не то что этот грязный угрюмый басурман со злыми, как у дьявола, блестящими черными глазами, вечно жующий какую-то дрянь.
  Когда они добрались до места, она оценила по достоинству позицию, кото-рую подобрал Гилясханов. Да, место для засады было идеальное, лучше не при-думаешь.
  Магомад каждые пять минут по рации получал информацию от разведчи-ков, расположившихся в полукилометре по обе стороны от засады. Начали не спеша обустраиваться, выбирая поудобнее сектор обстрела. Командир махнул рукой минерам.
  - Пошли!
  Асланбек и Зелимхан быстро спустились с откоса, таща тяжелые фугасы в мешках. Заложить фугасы для опытных подрывников много времени не составля-ет. Тем более, когда все заранее подготовлено: еще накануне выкопаны углубле-ния у покрытия дороги и тщательно замаскированы. Ну вот, фугасы заложены, радиодетонаторы присоединены, осталось - ждать. Еще есть время. Асланбек снизу изучающим взглядом еще раз внимательно окинул засаду, вроде все нор-мально, ничего в глаза подозрительного не бросается, со стороны дороги никого не видно. Летом, конечно, с засадами намного проще, "зеленка" всех надежно скроет.
  Потянулись томительные минуты ожидания. Промчалось несколько легко-вых машин. Ута, поеживаясь от холода, с грустью вспомнила покинутый утром хо-рошо протопленный схрон. Справа в нескольких метрах от нее за ПКМом лежал изредка подмигивающий ей красавец Рустам, за Рустамом расположился араб Абу аль Хусейн со своими людьми и ублюдком Ибрагимом, который вертел голо-вой из стороны в сторону, видимо, уже приготовился снимать репортаж о нападе-нии на федеральные силы.
  Неожиданно настойчиво затренькала в руках у Магомада черная рация. Он подал сигнал. Все затаились. Ута стянула с руки пуховую варежку и плотнее вжа-лась в мерзлую землю. Не дай бог не вовремя высунуться, в миг схлопочешь ос-колки от взрыва. Послышались гудящие звуки приближающихся на полной скоро-сти грузовых машин. Ута плотно зажала уши ладонями и приоткрыла рот.
  Дрогнула, сотряслась, покачнулась земля, передав мощный толчок распла-станным в кустах на гребне телам. Взрывы слились в один. В ушах, в голове, сто-ял звон. Сверху посыпалась ошметками земля, сухие веточки и редкие ржавые листья с голых серых деревьев.
  Как назло Асланбек замешкался и прозевал движущуюся цель. Одной из машин удалось благополучно миновать заложенные фугасы, другую ударной вол-ной отбросило в сторону от разорвавшегося на обочине второго фугаса, и она на скорости влетела в кювет и заглохла.
  По находящимся в кузове "ЗИЛа" дружно ударили очереди атакующих. Ута вскинула винтовку, но цели не было, стрелять было не в кого. Распахнувший дверцу кабины офицер был тут же прошит из пулемета Рустамом и, вывалившись, шмякнулся вниз. Бойцы, находившиеся в кузове под изрешеченном тентом, напо-минали месиво раздавленных червей, после такого плотного огня они уже не ше-велились; двое, что успели выпрыгнуть, были убиты наповал и лежали, скрючив-шись в кювете.
  Ибрагим вскочил, одержимый азартом, на ноги, снимая происходящее сверху на камеру. Потом, не утерпев, норовя сломать шею, сбежал по крутому от-косу вниз и приблизился вплотную к "омоновскому" грузовику.
  Несколько боевиков вместе с Магомадом тоже спустились на дорогу. Усман Джабраилов, охочий до трофеев, проворно забрался в кузов и там, позируя, под-нявшемуся вслед за ним Ирисханову в упор расстреливал лежащих вповалку ра-неных омоновцев. Тем временем Магомад связался с разведчиками, они переда-ли, что первая, прорвавшаяся, машина, не останавливаясь, продолжает движение по шоссе.
  - Уходим! Собрать документы, оружие и боеприпасы.
  Усман вытащил из ножен дедовский кинжал и, рисуясь перед камерой во всей красе, одним движением отсек убитому прапорщику ухо. Потом принялся шмонать по карманам убитых, Ибрагим же попытался протиснуться меж мертвых тел в глубь кузова, чтобы отснять во всех подробностях "крутой" материал. Он уже в мыслях предвкушал, сколько за репортаж срубит фунтов с Уильяма Харри-сона, редактора глянцевого журнала. Надо же такая удача! Еще пара таких опе-раций и....
  И тут неожиданно его взгляд встретился с безумными неподвижными гла-зами, смотревшими на него в упор из-за груды окровавленных тел. Яркая вспыш-ка! Резанула короткая автоматная очередь. Ибрагим вскрикнул тонким бабьим го-лосом, переломился, выронил видеокамеру и стал медленно оседать, завалива-ясь на спину. В его широко открытых глазах читались боль и удивление. Усман, словно кошка, почувствовавшая опасность стремительно метнулся в сторону бор-та, присел и полоснул из "калаша" по залитому кровью военному, который пытал-ся выбраться из-под тел убитых товарищей...
  
  Ибрагим Ирисханов умер на следующий день. Он метался в жару, бредил, болтал что-то по-английски, потом ближе к утру, не приходя в сознание, затих. Всем было жалко так глупо погибшего бирмингемца.
  "И какого черта его туда понесло, дуралея?" - думала Ута, беспокойно во-рочаясь в спальнике, пытаясь уснуть.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Лысая гора
  
  Мы шли всю ночь. Нет, не шли, а ползли,
  через терн продираясь колючий.
  Против нас были горные кручи,
  стылый холод чеченской земли,
  даже звезды, чертившие небо,
  словно трассеры, целили в нас.
  Выполняя секретный приказ,
  все же вышли на Чертовый гребень...
  Двадцать семь дорогих кровоточин
  там, на гребне, оставлено мной.
  
  "Двадцать семь кровоточин" Ю. Беридзе
  
  Группа спецназа, в которую попал снайпер Миша Тихонов, готовилась к предстоящей операции.
  - Дай-то бог, чтобы уж этот выход был удачным, - сказал капитан Оль-шанский, попыхивая сигаретой и запихивая в карманы разгрузки "рожки". В раз-ведроте все кликали его Ольхой.
  - А что у тебя были неудачные?
  - Это, как посмотреть, мужики. Для меня-то закончились удачно, в отличие от других ребят. Раз я с вами. Правда, с изрядно подпорченной шкурой.
  - Это еще в ту кампанию, что ли? - спросил Михаил.
  - В нее самую распроклятую, когда нас всех подставили. Политики с ЕБН, мать их за ногу!
  - Вениамин, расскажи, как дело было?
  - Да, Ольха, давай выкладывай, не скромничай. Знаем, что ты у нас тер-тый калач, - отозвался старший лейтенант Лаженков.
  - Да что там рассказывать-то?
  - Лукашевич, как-то в разговоре обронил, что у вас тогда вся разведгруппа погибла.
  - Почти вся, братцы. Нам не повезло с самого начала, как только вылете-ли. Командовал нашей группой старлей Ширинский, совсем еще зеленый пацан, но гонору хоть отбавляй. Мы его меж собой Ширинкой прозвали. Прислали его бу-квально за пару недель перед выходом, мы толком и притереться-то к нему еще не успели. До последней минуты не знали всех нюансов операции. Да еще идио-ты-пилоты вдобавок перепутали координаты. Оказалось, мы десантировались со-вершенно в другом месте, далеко от намеченного района. Перед высадкой и по-сле вертолет сделал несколько ложных отвлекающих посадок, всполошив своим рокотом всю округу. В "точке выброски" нас сразу же издали засекли местные пастухи, и спустя несколько часов началась настоящая "чехарда". Надо быть полным дебилом, чтобы не почувствовать, что нас пытаются заблокировать и за-хватить живьем. "Чечи", похоже, давно висели у нас на хвосте.
  Под вечер в районе ущелья попали в засаду: нас неожиданно атаковали плотным огнем, мы потеряли сразу троих убитыми. Пашу Фильчикова, ему пуля попала в голову, вот сюда, над ухом. Его, Санька Лобанова и Юру Смолко при-шлось оставить. Теперь нас было семеро, из которых двое раненых. Не входя в огневой контакт, мы стали уходить в сторону реки, побросав с обрыва все лишнее снаряжение, оставив только боеприпасы и минимум питания. Продырявленную рацию тоже пришлось бросить, Васюта швырнул ее вниз, притопив в горном пото-ке, что шумел под горой. Сожгли шифроблокнот и всю прочую хрень. Темп дви-жения старались держать высокий, чтобы оторваться от преследователей. У ра-неного Касимова стала буквально на глазах опухать рука и подскочила темпера-тура: ему пулей раздробило локтевой сустав. У Митрохина дела обстояли тоже неважно, хотя он вначале не подавал виду.
  Необходимо было прорываться в сторону Аргунской дороги, единственный реальный путь выйти к своим или затаиться. Эх, если б не раненные пацаны!
  Васюта пару раз минировал тропу, было у него несколько "эфок" с укоро-ченными запалами. Одна из растяжек сработала: слышали взрыв, видно, кто-то из "чехов" все-таки напоролся.
  На последнем привале здорово бросались в глаза нервозность и суетливые действия Николая Митрохина, то он что-то напряженно искал, роясь, в карманах, то отстегивал и пристегивал "магазин". Прострелянное бедро продолжало крово-точить, повязка постоянно во время движения сползала. Если так и дальше пой-дет! То, полный пипец! Рафика же бил озноб, на загорелом неподвижном лице ли-хорадочно блестели зрачки. Тогда, я думаю, всем стало ясно, что чудес не быва-ет. Герка Пахомов и Валентин тащили "фишку" в нескольких сотнях от ложбинки, где мы кейфовали.
  Пока я вспарывал банки с тушонкой, по одной на двоих; Николай в сторонке о чем-то говорил и горячо спорил с "лейтом". Чувствовалось, что Ширинке крайне неприятен этот разговор, упругие желваки ходуном ходили у него на небритых скулах. Слушая спецназовца, он хмурился и, не переставая, нервно покусывал щербатыми передними зубами фалангу большого пальца.
  - Федор, ты пойми, не оторвемся мы от них! Я через пару кэмэ лягу! И Раф еле тащится. С такой обузой, хер выйдешь! А так хоть какой-то есть шанс.
  - Хорошо, Коля. Спустимся к реке, поищем под обрывом вам укрытие.
  - Вот и ладненько, - раненый грустно улыбнулся, нервно теребя пальца-ми с запекшейся кровью клапан разгрузки.
  Угрюмый лейтенант вытер потное лицо рукавом, виновато пряча от собе-седника взгляд.
  "Вот она его "звездная" операция, о которой летеха так грезил в мечтах. Еще не начавшись, окончилась полным провалом", - подумал тогда я и горько сплюнул. - "Словно дикого зверя обложили со всех сторон и гонят в западню".
  - Плешивый, пожрешь, с Михневичем сгоняйте вниз к реке, поищите убе-жище для ребят, - обратился Ширинка ко мне, подняв тусклые карие глаза. Пле-шивый - это я. Этой кличкой меня окрестили после случая, когда ночью духи дол-банули из "граников" по нашему расположению. Рванула бэха. Брызги горящей соляры попали на голову, в результате ожог, с тех пор волосы местами и не рас-тут.
  - Так это у тебя плешь еще с тех времен, Сутулый? - откликнулся Сиянов.
  - Да, тогда многие ожоги получили. Так вот, пошамали слегка. Тушонка на сухую в горло не лезет, колом стоит.
  - Сейчас бы горяченького чайку! - ворчит Рафик, которого кормлю с ложки: он совсем не может шевелить рукой. Жалко было пацана, также жалко и молодого неудачливого лейтенанта. У него тоже был, как и у Рафа первый серьезный вы-ход.
  И представляете, братцы, сидим в ложбинке, на волосок от смерти, а вокруг птицы поют, заливаются на разные голоса. Да как поют, никогда такого концерта не приходилось слышать. Это что-то! После кормежки мы с Андрюхой Михневи-чем спустились под гору к бурлящему потоку. Речушка оказалась так себе, не ши-рокая и не глубокая, хоть и шуму от нее было предостаточно. Здорово обмелела за лето. Подыскали подходящее местечко под обрывистым берегом недалеко от водопада, углубление под корнями упавшего дерева. Потом перетащили туда на-ших ребят, оставили провианта, воды, замаскировали понадежнее. Замели следы, забросали подходы сухими сучьями. Отличный схрон у братков получился. Сами же рванули в сторону от них, уводя погоню за собой. Это было не сложно: Герка завалил из "винта" одного из духов, когда тот неосторожно вынырнул из кустар-ника в метрах двухстах от нас. Тут уж мы дали деру. Никогда так не бегал, даже в учебке. Через пару километров разделились на группы. Герка и Васюта рванули к Шароаргуну, остальные с "лейтом" в сторону высоты Шарилам подались. Мы чу-дом тогда вырвались из окружения, "нохчи" не предполагали, что мы можем в обратную сторону направиться. Раф и Митрохин полегли: приняли бой. Окружили их, хотели живьем взять, но ребята застрелились, чтобы в плен не попасть. Об этом я уж потом, через год узнал.
  - Жалко пацанов, - глухо отозвался Стальнов, хрустнув пальцами.
  - Но нам тоже не повезло. Мы уже выходили к своим, когда Михневич по-дорвался на "черной вдове" недалеко от вэвэшного блокпоста. Я, было, бросился к нему, но в этот момент тяжело раненный Миха заворочался и на нашу беду еще растяжку сорвал. Несколько осколков ударили мне в грудь, вот сюда. Будто тяже-лым молотом долбануло, магазины пробило, грудью принял "гостинцы". Сдето-нировали патроны. К счастью, что я в этот момент, на Ширинку оглянулся, а то бы точно лицо в фарш разнесло. А так, отоварило в сферу, в щеку и в шею. Капи-тально ушел в отключку. С блокпоста перепуганные "вованы" по нам давай шма-лять, открыли ураганный огонь. Слава богу, меня зацепили слегка. А нашему "лейту" перепало неслабо, но он, если не врут, уже был мертв. Сколько лежал, не знаю. Очнулся. Светать начало. Сырой серый туман висит. Ничего не соображаю. Лежу в кровавой жиже, мычу, пузыри пускаю. Голову не поднять. Силушки нету. Рыжая грязь в рот и ноздрю затекла, того и гляди захлебнусь. Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Боли не чувствую. Лежу как истукан, ничего не слышу, все мне пофигу. Вижу только расплывчатую грязную подошву командирского ботинка перед своим шнобилем. Одним словом, братцы, полная жопа!
  Окончательно пришел в себя дня через четыре в госпитале в Ханкале. Па-цаны с блокпоста утром нас вытащили с минного поля. Врачи поражались, не могли понять, как я после такой кровопотери еще в живых остался. Вокруг "бло-ка" нашпиговано было мин выше крыши, "вованы" уж на славу постарались, себя обезопасили. Из всей группы только я чудом уцелел, да Герка с Васютой. Они, спустя два дня, в конец измотанные погоней, все-таки вышли к своим...
  
  - Дай помогу,- сказал Ольшанский, помогая Мише над плечом закрепить ножны с десантным ножом рукояткой вниз.
  - Чечи понимают только силу! - бросил Лаженков, рывком встряхивая свой РД. - Порядок.
  - Это уж точно, - отозвался Ланцов.
  - В Гражданскую им здорово от белых перепало на орехи, - продолжил Лаженков.
  - В Гражданскую?
  - Ага.
  - Так, что они были за красных?
  - Не то, чтобы за красных, скорее за свободу, за анархию в Чечне. Осо-бенно от этой свободы доставалось терскому казачеству. Грабили всех подряд, прикрываясь большевиками и их лозунгами. А тем того и надо было, чтобы непо-корное казачество под корень извести. Вот белые и стали усмирять находящихся в тылу у Добровольческой армии "абреков". Деникин попытался с ними догово-риться, да ни в какую. Не получается. Вот тогда за дело взялся генерал Драценко. Покумекал своей башкой. Гоняться по горам за джигитами - дохлый номер. Что самое дорогое у горца? Родовой дом. Где он родился, где родились и жили его предки. Представляете, братцы, генералу понадобилось всего-навсего восемна-дцать дней, чтобы усмирить "чечей". Вот у кого нашим доблестным полководцам поучиться.
  - Как же ему удалось так быстро с "чебуреками" управиться?
  - А он попросту не церемонился с ними. Выдвинул казачков, батарею, да как шарахнул из гаубиц по Алхан-Юрту. И, копец! Разрушил и дотла сжег аул. По-том, через пару дней Валерик. За ними таким же Макаром атаковал Цацен-Юрт. А уж когда начался обстрел Гудермеса из пушек, тут уж "чечи" сами на полусогну-тых к Деникину пожаловали.
  - Так и надо с джигитами, раз по-хорошему они не понимают.
  - А еще в каждом ауле он брал заложников.
  - Да, заложнички, это самый верняк. Тут уж никуда не денешься.
  
  
  Лысая гора, которую необходимо было захватить, являлась важнейшим стратегическим пунктом. С нее простреливались все подходы к селу. Чехи созда-ли здесь довольно мощный укрепрайон. Который, просто так, с наскока не возь-мешь голыми руками. Настоящая круговая оборона. Укрепились они основатель-но. С нескольких сторон заминировали косами из фугасов, прорыли целую паути-ну глубоких ветвистых ходов сообщения. Прочные блиндажи, несколько замаски-рованных зенитных установок, хер подлетишь просто так. Со стороны Дагестана базу боевиков надежно блокировала пара батальонов "вованов" из Шумиловской бригады. Как-то ночью была попытка группы наемников прощупать их оборону и через обнаруженную брешь прорваться на сопредельную территорию. Но неудач-ная. После скоротечного боя, "вахи" откатились назад "зализывать раны", оста-вив на снегу с десяток убитых. Со стороны Чечни напирал батальон десантуры. Немного дальше, на высотах, расположились морпехи генерала Отракова.
  
  
  Непроницаемой стеной висел густой сырой туман. Он-то и помог развед-группе, в которой был Михаил Тихонов успешно подобраться к этой высоте.
  Ночью скрытно они обошли село стороной, переправились через Ярыксу и вышли к высоте с южной стороны. Там, в поредевшем заснеженном лесу, сделали привал. Через несколько часов им предстояло по отвесному склону, который не охранялся противником подняться на вершину и внезапным ударом сбросить окопавшихся там "духов". Михаил лежал под упавшим деревом, прижавшись спиной к широкой спине старшего лейтенанта Лаженкова. Тот опытный спецназо-вец, в Афгане год провоевал, не один караван с оружием накрыл. В одной из опе-раций был тяжело ранен, спасибо боевым товарищам, ценою жизни вынесли по ущелью, простреливаемому моджахедами. Он единственный в группе на зависть всем обладатель НРСа, "стреляющего ножа".
  - Эх, курить охота! Мочи нет! - уныло протянул сержант Ланцов.
  - А если вдруг кого из местных принесет сюда? - спросил Бекеша, повора-чивая к ним кирпичное обветренное лицо.
  - Придется убрать! - спокойно ответил Лаженков. - Тут уж никуда не де-нешься! Одно слово, война. Она все спишет. Есть и на мне грех, невинную душу загубил. До сих пор иногда зудит внутри.
  - Там? В Афгане?
  - Ага! "Борт" выбросил нас в предгорье, караван мы ждали двое суток. Прокалились под солнцем, воды с гулькин х...й осталось. А тут, как назло, ма-ленький сопливый пацаненок со стариком через в ложбинку направлялись, где мы укрылись. Выхода не было: убили. Иначе вся бы группа засветилась. Я старикана пырнул, а Петька Сачук - мальчишку кончил. Он потом знаешь, как переживал, да и я тоже. Одно дело в бою вооруженного противника завалить, а другое вот так. Подорвался Петро через пару месяцев на "итальянке", когда "бэха" в заброшен-ный кишлак въезжала. А то я не знаю, чтобы с ним дальше было. Запил бы горь-кую. В свое время нас здорово натаскивали: бродячих собак и кошек резали, мя-сом их питались. Лягушек, змей, ящериц жрали. А тут живого мирного человека довелось впервые убить ножом. Думаешь, каково мне было? Пацану, тогда, вроде вас. Ладно, мужики, хватит болтать о грустном. Спим! Ночка нам нынче тяжелая предстоит.
  Многие, прижавшись друг к другу, уже вовсю сопели. Миша прикрыл глаза, но, несмотря на усталось, не спалось. Было холодно и неуютно ночевать в снегу. В голове роились тревожные мысли. Представил родной дом, мать, Катюшку.
  
  
  Ночью по отвесному склону с огромной осторожностью подобрались почти к самой вершине. Командир группы, подполковник Лукашевич, по рации связался с "пушкарями". Те открыли огонь, накрыв вершину снарядами. Земля дрожала словно живая от разрывов. Перепуганные боевики посыпали как горох с высоты вниз, пытаясь найти убежище в своих надежных блиндажах. Группа под прикры-тием артподготовки вышла к вершине. Огонь прекратился. Разбившись на тройки, разбрелись по голой как череп макушке горы. Тройка, в которой был Михаил вы-шла на гаубицу, которую невесть каким образом затащили сюда. Из орудия пря-мой наводкой можно было простреливать все дороги, ведущие к укрепрайону. Спустившись ниже, они обнаружили провода соединяющие в смертоносные косы замаскированные фугасы. Обрубив их, они обследовали несколько брошенных боевиками блиндажей на высоте. В одном из них оказался целый арсенал. Тут те-бе и фугасы, и выстрелы к гранатомету, и тротиловые шашки... Через пару часов после артобстрела, когда наступило затишье боевики стали возвращаться на брошенные позиции. Тут-то и возникла жаркая перестрелка. Завязался бой.
  
  
  
  В лагере "чехов" поднялась паника. Оказывается, пока шел артобстрел, отряд федералов захватил гору, контролирующую местность. По тревоге встре-воженный полевой командир Иса поднял весь отряд, Ута тоже стала готовиться к выходу. Она переоделась в белый маскхалат, расчехлила винтовку. Судя по огню - группа, захватившая вершину, была не столь многочисленная, как показалось в начале. Но у нее был ряд преимуществ. Боевики лезли в гору и были как на рас-крытой ладони, подставляя себя под кинжальный огонь разведчиков.
  Ута выбрала удобное место на бугорке в тени кустов. Подползла, прильну-ла к прицелу. Расстояние до обороняющихся на верху было велико. Да еще ме-шал сырой утренний туман. Но, вдруг мелькнула темная фигурка чуть левее. Поймав ее, она неотступно следила за ней. Фигурка, судя по огонькам исходив-шим от нее, вела огонь одиночными выстрелами. Снайпер! Нашего поля ягода! Ута сосредоточилась. Спешить было некуда. Не на соревнованиях. Медленно подвела риски к цели. Прикинула, какие взять поправки. Нажала плавно на спуск. Выстрел. Отдача в плечо. Фигурка превратилась в неподвижный комочек. Готов! Отзвенела роща золотая! Так, посмотрим, кто там еще. Ага! Она заметила, как не-сколько точек устремилось к тому месту, где замерла фигурка.
  - Идите, идите сюда, голубки, - ласково прошептала она, прильнув к при-целу. - Я вас пшеном накормлю.
  
  
  Пуля попала в грудь. Ударила, словно молот. Прямо в лезвие десантного ножа, от которого срикошетила и ушла влево под сердце, разрывая, кромсая все на своем пути. Михаил, выронив из рук "винторез", лицом уткнулся в рыхлый ноз-древатый снег. Товарищи подползли к нему, перевернули на спину.
  - Мишка! Миша! - тормошил Ланцов, с надеждой вглядываясь в лицо то-варищу.
  Тихонов не отзывался, сознание покинуло его.
  - Коля, давай скорей промедол! Вроде дышит! Ничего, родной, потерпи!
  Ланцов расстегнул бушлат Михаила, прижал кровоточащую рану бинтом... Сделал противошоковый укол.
  - Бекеша! Вадик! Тащите Мишку в блиндаж!
  Тяжело дыша, сменяя друг друга, разведчики ползком потащили раненого наверх в укрытие, в один из брошенных "духами" блиндажей.
  Боевики отчаянно рвались к вершине. Положение разведгруппы станови-лось безвыходным.
  - Володя! Запроси огня! - встревоженный создавшейся обстановкой под-полковник Лукашевич отдал приказ арткорректировщику Стальнову, который был на связи с "базой".
  
  
  Вновь началась артподготовка. Снаряды оглушительно рвались на склонах горы. Молодой лейтенант умело корректировал огонь, разрывы медленно при-ближались к макушке горы, где держал оборону спецназ, накрывая смертоносным шквалом ряды атакующих боевиков. Под разрывами те с воплями и проклятиями вновь посыпались вниз, таща за собой раненых и убитых. Артиллерия, отработав по склонам, ударила с удвоенной силой по квадратам, отмеченным разведчиками, где были у "духов" замаскированные зенитные установки и блиндажи. Спустя час над селом со свистом пронеслась пара СУ-24, сбросила бомбы, накрывшие смер-тоносным ковром укрепрайон. За ней вторая, третья... После бомбардировщиков спустя некоторое время воздух огласился стрекотанием "крокодилов", которые с поднятыми "хвостами" появились над селом и атаковали позиции боевиков "нур-сами"...
  
  
  Тяжелораненого Михаила бойцы бережно несли вниз на руках, но он уже не чувствовал боли. Она ушла. Замелькал пятнами ворвавшийся неведомо откуда яркий свет. Все закружилось вокруг. Было ощущение будто падаешь в воздушную яму. Его кто-то ласково звал. Это была женщина. Выплыли расплывчатые очерта-ния ее фигуры в белом, милое лицо. Ему было легко, он парил над поляной, где отряд сделал вынужденный привал. Видел себя, лежащего на снегу с серым от-решенным лицом, понурых склонившихся над ним товарищей.
  - Ребята! Вы чего приуныли?
  И вновь возникла Она... Раздался ее нежный голос, только он не мог разо-брать ее слов. Она плыла к нему. Ее воздушное белое одеяние развевалось... Его ресницы дрогнули, полуоткрытые тусклые глаза смотрели на Ланцова и дру-гих...
  
  
  
  
  
  Я вернусь, мама!
  
   Если вернусь... Часто не верю, что можно вернуться
   Если вернусь... Мне бы от радости не задохнуться.
   Если вернусь... То помолюсь обязательно Богу,
   Если вернусь... С этой чужбины к родному порогу.
   С легким сердцем
   Распахну я настежь двери дома
   Чтобы в возвращение поверить...
   С небом синим
   Обопрусь о подоконник.
   Спрячу слезы
   В огрубевшие ладони
   Если вернусь...
  
   "Если вернусь... " А. Шкарин
  
  - Коротков!
  - Я! - Димка выдохнул облако пара в морозный воздух. Поеживаясь от утреннего морозца, он стоял в третьем ряду 6-го отряда заведения ЯК-22/3. Рядом с ним переминались с ноги на ногу такие же, как он, одетые в темные ватники с нашивками на груди унылые "зэки". Наконец поверка окончилась. Отряды по команде повернулись и под лай овчарок загромыхали кирзачами вдоль бараков в столовую.
  
  
  - У нас, когда я срочную служил, - делился в палатке воспоминаниями сержант Андреев. - Был инструктор, капитан Ларионов, вон Сомик его прекрас-но помнит. - Андреев кивнул на старшего сержанта Самсонова.
  - Как не помнить, он мне по башке как-то так настучал, что до сих пор звон стоит, - отозвался Самсонов.
  - Звали мы его Лариком, - продолжил сержант. - Прыжков на счету Лари-ка было, как бы не соврать, тысячи три точно, не меньше. Любил он перед нами салагами, перед сопливыми, повыпендриваться. Во время прыжков демонстриро-вал такую штуку. Открывал парашют и обрезал стропы, затем открывал "запаску" и благополучно приземлялся перед нами во всей красе.
  - Я как сейчас тот день помню, да и остальные тоже, кто тогда служил. Да и Сомик не даст соврать. Денек выдался на славу. Лето в разгаре. Тепло. Ромаш-ки цветут. Прыгнули. Летим. Под куполами мотаемся. По сторонам смотрим, что-бы, не дай бог, схождений не было. Ларик за нами кувырк. Ножом чирк по стропам. Нас обогнал. Потом стал открывать запасной, да неудачно. Времени не хватило. И мешком грохнулся об землю. Подбегаем. Готов. Не шевелится. Рукой тронули, а он весь как студень. То ли замешкался, когда парашют открывал, то ли, говорят, веточка в парашют при укладке попала. Рисковый был парень, скажу я вам. По-сле этого случая в дивизию понаехало большое начальство, всякие комиссии. По-навтыкали всем по самую сурепицу. Да еще, на складе обнаружили у нескольких парашютов стропы срезанные. Какие-то дембеля-мудаки их на аксельбанты опри-ходовали. Вэдээсников тогда затаскали по допросам. Долго потом не прыгали. Да и не больно хотелось.
  - Сомик, а помнишь, был случай, двое ребят, уже приземлившись, погиб-ли. Ветер внезапно поднялся сильный, а пацаны совсем еще зеленые. Опыта практически никакого. После прыжка не смогли купола погасить. Порывом пота-щило их по земле, по кустам, по камням. Побило насмерть.
  - А при мне офицеры-спецназовцы совершали ночные прыжки с дельта-плана со 150-метровой высоты. Камикадзе, блин. Ни за чтобы не прыгнул. В гробу видал такие учения.
  - Прыгнул бы, куда бы делся? Дали б под зад, и полетел бы как милень-кий.
  - Хрена, при мне было двое "отказников", одного передо мной выпускаю-щий выкинул пинком под зад, а другой, здоровый ломоть, в скамью сцепился на-мертво клешнями. Глаза выпучил, морда белая, как мел. Чего только с ним не де-лали, так и не смогли отодрать. Так и списали.
  Вдруг крепко спящий в углу рядовой Ерохин беспокойно заворочался, за-скрипел зубами и заорал во сне:
  - Суки! Патроны где?
  - Смотри! Сергучо, развоевался! Прям рейнджер какой-то, - засмеялся Прибылов, оборачиваясь к спящему.
  
  
  
  * * *
  
  - Черт! Печка опять прогорела! Дров не напасешься! Парни все заборы в округе уже сожгли! - капитан Розанов встал из-за стола и, выглянув из палатки, крикнул: - Матвеев! Дрова давай! Да, посуше!
  - Слышали? У морпехов генерал Отраков умер! Сердце не выдюжило, - сказал он, устраиваясь вновь у печки.
  - Да, в горах им не сладко! - отозвался лейтенант Травин, собирая "макаров". - На своей шкуре испытали все прелести кавказских гор.
  - С хваленым кавказским гостеприимством! - с кривой усмешкой добавил мрачный капитан Бакатин.
  Сгорбившись над столом, он нервно курил, уставившись жестким взглядом в пространство.
  - Андрей, ты чего-то последнее время на себя не похож. Случилось что? Или с "батей" опять не лады?
  - До жены дозвонился. Подает на развод. Достал ее своими командировками. Забирает детишек и уходит к матери. Говорит, сыта нашей героической семейной жизнью по горло, без денег, без своего угла. Надоело мыкаться по общагам и в долгах быть как во вшах.
  - Как это уходит?
  - Татьяна?
  - Таня уходит? Шутишь? Да не может этого быть!
  - Значит, может!
  - Надо же!
  - У вас же такая дружная семья!
  - Вам все завидовали! Моя Натаха всю плешь мне проела, в пример всегда вас ставила!
  - Ну, и как же ты теперь? - сочувственно спросил старший лейтенант Каретников.
  - Да никак! Выпить найдется что-нибудь?
  - Откуда? Все вчера выжрали!
  - Тут еще Петрик, козел, достал своими вывертами. Тоже мне воспитатель нашелся. Макаренко, твою мать. Понимаешь, Стас, ко всякой ерунде придирается, Пиночет чертов!
  - Не одному тебе достается. Вон Саранцева вообще задолбал в доску.
  - Зря вы на него наезжаете, мужики! Ему тоже не позавидуешь - дурь долбоебов штабных выслушивать и ублажать. Вот он зло и срывает на нас. Коля, ты же знаешь, у него шурина на прошлой неделе убили, когда "чехи" колонну накрыли.
  - Вчера в Грозном на рынке сопляки расстреляли в спину троих "омоновцев", - вставил, лежащий на койке старший лейтенант Саранцев.
  - Казанец мелким бисером перед Кадырычем рассыпается! - ни с того, ни сего возмутился Розанов. - Без слез не взглянешь! Как шуты гороховые! А Трошин, вообще, такое иной раз сморозит - хоть стой, хоть падай! Все склоняют Шамана, всех собак на него навешали. Что отдал приказ стрелять по селу!
  - Правильно сделал! - откликнулся лежащий на койке Саранцев. - Что молчать в тряпочку, если его людей положили? Бьют из села, так мочи их, не рассусоливай! Я б на его месте раздолбал их к чертовой матери! Пусть сами своими мякинными бошками шевелят, ахмады!
  - Все молодцы чужими руками жар загребать!
  Появился раскрасневшийся рядовой Матвеев с охапкой дров.
  - Вот надыбал, дровишки высший сорт, товарищ капитан! - сказал он, улыбаясь во всю ширь своего круглого, усыпанного веснушками лица. Открыл дверцу печки и, пошуровав в буржуйке, подбросил дров. В печке стало весело по-трескивать, постреливать, она ожила, загудела.
  - Помню, в Суворовском у нас воспитатель был, капитан Хайруллин, - начал Розанов, пуская тонкими кольцами дым. - Он когда-то, в далекие шестидесятые, в Египте воевал, был инструктором у бестолковых арабов. Рассказывал нам, как они воюют. Надо, говорит, атаку сдерживать, а они побросали позиции, расстелили коврики и давай молиться. Видите ли, время намаза подошло.
  - Если б не наши спецы, уж давно бы пирамиды израильтянам просрали и сфинкса своего вместе с ними.
  - Эх, и намучился он с подопечными. Одно наказание. И с нами, "кадетами", тоже ему было не сладко.
  - Достали, наверное, воспитателя своими выкрутасами?
  - Не без этого. Хотел он с нашими "кадетскими традициями" одним разом покончить. Но не тут-то было.
  - А что у вас там за традиции такие?
  - У нас было принято, чтобы настоящего "кадета" издалека было видно. Для понта выгибали пряжки ремней, в фуражки и погоны вставляли картонки, чтобы стояли торчком. А кто-то умудрялся даже ложки алюминивые использовать. А еще замачивали зимние шапки, чтобы они садились, и носили их на затылке, либо придавали им форму пирожка и носили на бровях.
  - Да это во всей армии такой хренью занимаются! Пацаны, одно слово.
  - А когда случался выпуск, была такая забава: выпускники утаскивали пушку, что у корпуса стояла на постаменте, и сталкивали ее под гору. После чего молодняк, которому еще год предстояло учиться, должен был эту пушку вкатить наверх и поставить на место...
  
  * * *
  
  
  У палатки надрывно закудахтал двигатель подлетевшего "уазика". Из него бодро выпрыгнул майор Анохин. Что-то бросив через плечо шоферу, хлопнул дверцей, откинул полог и ввалился в палатку.
  - Максимыч! Ты откуда?
  - "Откуда-откуда?" Оттуда, мои любезные! От маршала Жукова и Штыменко!
  - С Петраковым прикатил?
  - С ним родимым! Век бы его не видать! Снова подставил, хорек! И кто его за язык постоянно тянет?
  - С ним всегда так, то ничего, то вдруг - хрясь! - отозвался капитан Бакатин.
  Усталый осунувшийся майор расстегнул бушлат и бросил портупею с кобурой на топчан. Подошел к гудящей буржуйке. Налил из помятого чайника в кружку ароматного чаю. С наслаждением отхлебнул.
  - Знатный чаек! Кто заваривал?
  - Саранцев!
  - Один у нас спец!
  - Благодарность ему объявляю! Молодец!
  - Что, в гостях не угощали? - ехидно спросил Розанов.
  - Еще как угощали! Клизмой из кипящей соляры! Всех по очереди! В шеренгу выстроили! - отрезал Анохин. - И еще двойная порция на завтра осталась!
  - Не густо, однако!
  - Нам с Петраковым за глаза хватило!
  - По тебе, Максимыч, не скажешь!
  - Ну, ладно, успокоились! Шутки в сторону, мужики. - Майор пристально взглянул на офицеров. - Чего приуныли! Устали, наверное, баклуши-то бить? Ничего, мы это дело быстро исправим. Рад вам сообщить хорошую новость. Через сутки на пикник отправляемся.
  - Что еще за пикник? - полюбопытствовал, приподымаясь на локте, Саранцев.
  - Альпийские луга осваивать!
  - Шатой, что ли?
  - Итум-Кале, скорее всего! - предположил Травин.
  - Да там погранцов до чертовой матери! Хоть жопой ешь!
  - Так пусть ребята Томского и отдуваются! Нам и здесь дел хватает, - проворчал капитан Розанов.
  - Какие тут дела? Делишки! Итак, мужики, слушай внимательно! Вопросы и предложения потом. Перед нами поставлена боевая задача. Послезавтра утром наша рота должна быть на марше. Ясненько, господа офицеры? Задача поставлена конкретная. Кровь из носу - оседлать перевал. Чтоб ни одна муха не пролетела! Чтоб ни одна сука не проползла! Поступили данные, что боевики будут пытаться прорываться в Веденский и Ножай-Юртовский районы. И далее, в Дагестан. Правда, вся эта шушера сейчас расползлась по норам и щелям. Но затишье, оно всегда обманчиво. Наша задача перекрыть эту дорогу. Не дать им вырваться. Времени на сборы, естественно, нет. Ясно?
  - Яснее не бывает? - уныло протянул лейтенант Травин.
  - Вопросов нет?
  - Чем это вызвано? Ни с того, ни сего и вдруг - маршбросок!
  - Максимыч! Честно сказать, не нравится мне все это, - пробурчал Розанов, щелкая зажигалкой.
  - Нравится, не нравится, это девочкам на барбекю скажешь. За малейшую провинность драть буду всех как сидорову козу. Володя, давай карту! А вызвано, мужики, это тем, что два дня назад под Харсеноем из-за чьего-то разгильдяйства погибли несколько разведгрупп спецназа ГРУ.
  - Так вот почему все вдруг зашевелились?
  Каретников достал из планшета и развернул на столе карту.
  
  
  
  С наружи палатки раздались возбужденные голоса. В нее ввалились гурь-бой человек восемь солдат во главе с капитаном Розановым. С ними незнакомый мужчина в темно-синем жеванном пуховике в очках с кожаным кофром через пле-чо.
  - Ура! Мужики! С телевидения приехали!
  - Снимать нас будете?
  Все мгновенно оживились, повскакивали с нар.
  - Ну, кто хочет с домом поговорить? С родными!
  - Я хочу! Дайте мне! - закричал отчаянно из-за спин Прибылов, пытаясь протиснуться.
  - И мне дайте!
  - И мне!
  - Я тоже хочу позвонить!
  - Чур, я за Игорьком!
  - Погодите! Обалдели совсем от счастья!
  - Романцов, куда прешь? Сдай назад!
  - Дайте сначала командиру! Пусть сначала товарищ капитан поговорит!
  - Да я потом, пацаны! Успею! Говорите! Мало времени! Товарищ журна-лист ненадолго к нам!
  - Ткаченко! Какой номер?
  - Код называй, быстрее!
  - Ну, давай! Чего телишься!
  - Братцы, да и не помню! Какой код у моих?
  - Следующий!
  - Так, мужики, спокойно! Не галдите! Кто из вас знает полный номер?
  - Я знаю! Дайте мне! - вновь заорал, просовывая стриженную голову, Игорь Прибылов. - 095-45-42-56!
  Журналист присел на койку и, улыбаясь, набил пальцем на мобильнике но-мер. Передал телефон солдату.
  Все замерли в ожидании. Тишина. Только слышны длинные гудки да непре-рывное сопение простуженного Садыкова. Щелкнуло. В трубке слышится женский взволнованный голос.
  - Алло! Алло! Да, слушаю! Говорите! Алло! Говорите же!
  Но покрасневший Игорек молчит как партизан. Вдруг из глаз его ручьем по-текли слезы, а обветренное лицо его сморщилось и стало похожим на мятый гни-лой помидор.
  - Отвечай же! Чего молчишь, балда? - загалдели наперебой солдаты.
  Но заплаканный Прибылов сунул мобильник в руки журналисту и выбежал без бушлата из палатки.
  - Игорь! Прибылов! Гоша! Куда ты! - закричали ему вслед.
  
  
  Прибылов, утирая слезы красным кулаком, покрытым цыпками, очнулся в дальнем конце лагеря, где на возвышении у "ЗУшки", обложенной мешками с песком, в бронежилетах несли "фишку" рядовые Денис Панюшкин и Антон Духа-нин. Игорь укрылся от посторонних глаз за бетонными блоками. Вытер глаза рука-вом. Извлек из-за пазухи две фанерки, скрепленные проволокой. Развернул. Там лежали письма из дома. Стал их медленно перебирать. Вот это, самое грязное и затертое - первое. Это второе... Это последнее. Пришло два дня назад. Он бе-режно развернул его. От смятого листка бумаги отчетливо пахло родным домом...
  
  В это время в палатке поднялся настоящий гвалт. Всем не терпелось по-звонить домой, услышать дорогие сердцу голоса и новости из дома.
  - Тихо! Кому говорю! Кто по колгану захотел? - угрожающе шипел и зыркал черными глазами на всех сержант Андреев.
  Военнослужащие по очереди звонили домой.
  - Алло! Алло! - кричал капитан Розанов. - Ирина! Ирок, милый! Это я! Как вы там? Как дети? Настуська не болеет? Да, у меня все хорошо! Не волнуйся! Мать не звонила? Ей не говори! Уже скоро! Да! Да! Хорошо! Передам! Целую! По-ка!
  Телефон у Горошко.
  - Алло! Пап! Ты, что ли? Это я, Олег! Где мама? В магазин ушла? С Та-нюшкой? Эх! Все нормально! Да! Через пару месяцев ждите! Ну, давай! Ага!
  На койку рядом с журналистом присаживается следующий.
  - Мам! Слышишь меня? Узнала? У нас спокойно! Не волнуйся! Жив, здо-ров! Даже поправился! Ну, ладно! Мам, пока! Всем привет! Ребята ждут! Да! Да! До свидания! - говорил Ромка Лежиков.
  - Мама, привет! Твой сын, Антошка! Да! Да, мам! Хорошо! Не волнуйся, у нас тут спокойно! Бабушка как? Ага! Ага! Муська окотилась? Да ну! Сколько? Ни фига себе! Ну, дает котяра! Не плачь! Ждите с победой! Эх, жаль батя на работе. Лену увидишь, передавай привет! Обнимаю! Пока, мам! До встречи! Не плачь! Слышишь?
  - Алло! Алло! Алло! Настюха! Предки далеко?! Да! Да! В Чечне! Где мне еще быть! Зови быстрей! А то тут очередь! Мама! Мама! Да, я! Я! Здоров как бык! Не переживай! Не волнуйся! Я вернусь, мама! Всем привет! Да! Конечно! Ну, пока, мамулечка! Целую всех!
  - Мама, здравствуй! Кто? Лешка, твой! - у ошалевшего Лешки Квасова на лице сияла глупая улыбка до ушей. - Не узнала? Как там у вас? Все хорошо! Се-режка где? Во дворе? Дерзит? Ну, ничего! Передай, приеду, поговорю с ним! Пока, мам! Целую всех! Девчонкам привет!
  
  
  - Спасибо, ребята, - журналист отключил камеру и забрал свой мобиль-ник. - Гениальный материал. Мне больше ничего не нужно.
  Офицер и журналист покинули палатку. Солдаты со счастливыми лицами молча разошлись по своим местам. Каждый думал о своем.
  - Даже не верится! - начал Самсонов.
  - Не говори! Прогресс, одним словом! - отозвался Алешка Квасов. - Как раньше жили, не представляю!
  - Вот так и жили!
  - Жгли лучину!
  - На перекладных ездили!
  - Месяцами!
  - Поговорил, и на душе теперь тепло! Чудеса! - откликнулся из своего угла Андреев, - Словно дома побывал. Полтора года не слышал голоса матери! Сест-ренка замуж выскочила, чертовка. Не могла брата дождаться из армии.
  - Ну да, бабцы они быстро взрослеют. Оглянуться не успеешь, а они уже вот с такими сиськами! - вставил сержант Самсонов, колдуя у печки.
  - Вроде вчера еще пигалицей по двору носилась! - продолжал Андреев.
  - А кто жених-то? - поинтересовался Горошко, накрывшись бушлатом.
  - Да, какой-то студентишка, ботаник! Видел их как-то пару раз вместе. Оч-карик. Дохляк, одним словом. В одной группе учатся. Она говорит, что ее Володя шибко умный.
  - Шибко умные они такие. Пока мы здесь за всех отдуваемся, они тем вре-менем девок охмуряют, - проворчал сержант Рубцов.
  - Рубец, а ты чего не позвонил?
  - Больно надо!
  - Мужики, он, ей-богу, какой-то долбанутый последнее время. Вчера взял все письма в печку запулил!
  - Правильно сделал! Все бабы - бляди! - поддержал сослуживца Сиянов.
  - Ну, это ты зря! Всех под одну гребенку!
  - Ты, что, Руба очумел, что ли? Зачем письма-то сжег? - полюбопытство-вал Андреев, оборачиваясь к, зарывшемуся с головой в спальник, Рубцову.
  - Последнее он даже не читал! - откликнулся Коротков.
  - Отстаньте, козлы! - зло буркнул Рубцов и перевернулся на другой бок.
  - Игорька жалко! Так и не поговорил с матерью! - сказал сержант Бурков, со стоном стягивая сырой сапог.
  - Да, расстроился, пацан!
  - Растерялся! - отозвался Горошко.
  - Любой бы растерялся! Все так неожиданно! - сказал Максим Шестопал.
  - Как бы чего не учудил! Фаридка! Сходи, поищи его! - Андреев обернулся к Фариду Ахтямову. Долговязый смуглый парень нехотя поднялся с нар, накинул мешковатый бушлат и отправился на поиски Прибылова. Димка Коротков тихо за-бренчал на гитаре, с трудом подбирая аккорды.
  
  
  Через несколько дней, на горном перевале, в жестоком бою пуля, пробив пластину бронежилета, угодила Димке в грудь. Когда он очнулся, то услышал чьи-то гортанные голоса и выстрелы. Добивали раненых. Кто-то подошел к нему. Он чувствовал, что его рассматривают. Потом почувствовал над собой хриплое дыхание наклонившегося врага и ждал развязки, рокового выстрела. Но "чех", потоптавшись около него, поддел лезвием кинжала шнурок и срезал с шеи "смертник". Потом долго возился, стягивая с Димки отсыревшие берцы. Стрелять в залитого кровью десантника не стал.
  Димке повезло, его не стали добивать. Сочли за мертвого. Когда вокруг стихли голоса и надвинулись сумерки, он медленно пополз в сторону лощины. Перед глазами стояли разноцветные и черные круги. Он то и дело терял сознание. Когда приходил в себя, полз дальше, кашляя кровью. На следующий день его, обессиленного обмороженного, подобрало отделение саперов, прочесывающих местность. Через пару месяцев Димку "комиссовали", и он вернулся домой. Во сне он часто видел тот зимний день, когда для него эта странная проклятая война закончилась.
  
  
  Ночной бар "Венеция". В полумраке на стенах гондольеры в шляпах с лен-точками белеют на суденышках. Музыка. В лучах света переливается затейливы-ми волнами сигаретный дым. Димка сидел за стойкой и, уставившись глазами в одну точку, курил.
  На прошлой неделе, когда он вернулся в очередной раз поддатый из бара, на него наехали с упреками родители. Достали предки. Он психанул, грубо наорал на них, схватил купленный на "гробовые" новый телевизор "Панасоник" и вы-швырнул его в окно с третьего этажа. Благо никто в это время не проходил мимо. Приехала милиция, вызванная "сердобольными" соседями, надела наручники и увезла. Пять часов он просидел в "обезьяннике", приходя в себя. Пока родители не уговорили дежурного капитана отпустить сына. Вернувшись домой, он долго плакал вместе с матерью на кухне, кляня выпавшую на его долю судьбу. В со-седней комнате, жалея брата, тихо хлюпала носом зареванная сестренка Настя, приводя в порядок разбросанные по комнате вещи и подметая веником с пола ос-колки стекла и фарфора.
  Мимо стойки к центральному забронированному столику прошла шумная компания молодых преуспевающих парней, "хозяев жизни", во главе с чеченцем Асланом, у которого, говорят, на местном рынке все было "схвачено". Оставив своих веселых приятелей за столиком, Аслан подошел к стойке, где рядом с Дим-кой, в ожидании своего любовника, потягивала коктейль молоденькая белокурая девица. Подшедший чеченец бесцеремонно положил руку ей на обнаженную ногу. Блондинка презрительно сбросила с колена его руку незваного гостя.
  - Ну же, детка, не ломайся! Пойдем поболтаем, Аслан тебя не обидит. Не пожалеешь!
  Девушка демонстративно отвернулась от назойливого бизнесмена.
  - Ах, ты, сучка! Будешь брыкаться и капризничать, мои ребята с тобой иначе поговорят!
  - Эй! Носорог! Отвали! - подвыпивший Димка ненавидящими глазами ус-тавился на кавказца, щека у него судорожно задергалась, кулаки сжались.
  - Это еще, что за пугало? Твой парень, киска? Ну и красавца себе отхва-тила! Во сне такой приснится, не проснешься! Скажи ему, если будет вякать и ры-паться, ему в один миг рога обломают! Сейчас мы его отправим баиньки! Ноу про-блемз, - хлюст обернулся к своей компании, галдящей за столиком, чтобы дать своей "братве" распоряжение, но не успел.
  - Ну, ты, педрила! Чего развонялся? Что-то я не врублюсь! Раз вереву зо-лотую на шею повесил, так все можно? - Димка, вырвав из рук опешившего бар-мена бутылку с виски, обрушил ее на голову чеченца. Осколки и брызги разлете-лись во все стороны. Аслан, охнув, схватился за голову. Но тут хлесткие удары Димкиных кулаков пришлись по лицу, разбив в миг губы и нос. Десантник ревел как раненый зверь, нанося мощные удары налево направо, сбивая с ног дружков и телохранителей Аслана, бросившихся на выручку. Весь исцарапанный и окро-вавленный он в ярости, рыча, как дикий зверь, неистово топтал поверженного вра-га...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Комбатанты
  
  Памяти майора К.
  
  Ромка, расплатившись с барменшей и вооружившись тарелкой с бутербро-дами и стаканом водки, стал пробираться к свободному столику у окна. И тут нос к носу столкнулся с бывшим ротным, капитаном Шиловым. Шилов был на взводе и уже собирался покидать питейное заведение, на нем красовалась новенькая форма с майорскими погонами. Вот так встреча!
  Бывшие сослуживцы расположились в дальнем углу, подальше от шумных компаний.
  - Сунулся в одну фирму, в другую, везде одно и то же, облом. Как услы-шат, что в "горячей точке" служил, да еще и раненый к тому же, так сразу же - вежливый отказ, - жаловался Ромка Самурский своему бывшему ротному. - Та-кие в охрану им не нужны. Гуд бай, служивый! Пишите письма!
  - Да, верно! Такие как мы теперь на хер кому нужны! - прищурив глаза, дымил сигаретой майор.
  - Хотел, было в воинскую часть контрактником податься, ведь специаль-ности гражданской никакой, но "анкета" подкачала, - продолжал молодой па-рень с коротко стриженой головой. - До армии, когда еще в школе учился, было три привода в милицию. По пьяной лавочке попадал. Как говорится, прецедент есть. На войну посылать можно, жизни класть можно, никто не спрашивает о пьяных залетах; а как на службу, в ту же армию в мирное время уже нельзя! Незя! Незя! Как у клоуна Полунина. В армию "незя", в милицию "незя", в силовые структуры "незя"! В бандиты, что ли идти прикажешь! Мне всего двадцать лет, вся жизнь, можно сказать, впереди, а у меня уже все дороги наглухо перекрыты.
  - Роман, успокойся, дорогой. Все будет спок! Неужели я, фронтовик, кото-рый видел эту костлявую стерву с косой, вот так, как ты меня; неужели я не по-могу своему боевому товарищу. Да, распоследняя, я после этого буду сволочь.
  - Понимаешь, Петрович, я ведь мог остаться там, в Чечне. И жизнь бы сло-жилась бы совершенно по-иному. Не пришлось бы унижаться и оправдываться перед всякими чинушами, перед этой мразью. Ведь нам предлагали, упрашивали перед дембелем подписать контракт. Но так хотелось домой вернуться живыми с этой бойни. Полтора года дома не был. Тоска замучила. А когда вернулся, через неделю потянуло обратно туда, в пекло, в мясорубку, к оставшимся ребятам. Представляешь?
  - Считай, что ты уже на довольствии! Заместитель командира части, под-полковник Устименко, мой давнишний друган, да и я не последний человек в бри-гаде. Так что, милый мой, никаких проблем! Это я тебе железно обещаю! - майор поднял стакан. - Ну, давай! За погибших ребят! Царствие им небесное! При-шлось в прошлую, под Ярышмарды побывать, колонну там боевики расстреля-ли......
  Шилов вдруг замолчал, лицо его посерело, сморщилось как сушеное ябло-ко.
  - Петрович, ты чего?
  - Кольнуло, бля! Мотор опять забарахлил! Погоди, сейчас отпустит! - со-беседник Ромки Самурского окаменел, потупив взор, словно прислушивался к чему-то.
  - Уф, кажется, пронесло! - выдохнул с облегчением майор. - Помню, крепко скрутило меня в Комсомольском, когда гелаевских духов мочили. Это уже после того, как вас наконец-то сменили. Ну, думал все, хана! Приплыл, дорогой Михал Петрович! Отвоевался! Ан, нет, очухался, когда эта вся сволота вдоль реки в горы стала пробиваться из окружения. Положили их на берегу не одну сотню, на минное поле они нарвались. Несколько недель долбили из минометов по селу и ущелью. Перепахали вдоль и поперек. Живого места не оставили, сплошные руи-ны да обугленные кочерыжки от яблонь. Все в дыму, дышать нечем от гари. Мест-ные жители на окраине в голом поле стоят, причитают. Дети, бабы вопят. Кошмар какой-то. Мы-то, тут при чем? Руслану Гелаеву, мудаку, спасибо скажите! Со спецназом тогда был, попытались замкнуть кольцо с южной стороны, да встрети-ли такой яростный отпор. Не дай бог опять попасть в такую передрягу. Вышли из того боя с потерями, измотанные в конец. Спасибо генералу Фоменко. Смелый мужик. Уважаю. Это тебе не в Ханкале на печи прохлаждаться да приказы по те-лефону отдавать. Ваххабиты, бешенные волки, закрепились в подвалах и погре-бах, хер их оттуда выкуришь. Если б не наши саперы, не знаю, сколько еще там мудохались. По ночам гниды выползали из своих нор и схронов пакостить. Много славных парней снайпера тогда постреляли. Парня-кинолога из Пензы рядом со мной шальной пулей убило...
  Мрачный майор надолго замолчал, гоняя окурком по пепельнице горстку пепла. Ромка, уставившись остекленевшим взглядом в пространство, курил.
  - Тошно становится, когда Ястребов про наши потери лапшу на уши всем вешает. Фантазер хренов! А послушать великого стратега хорька Ванилова, так вообще не понятно с кем мы там воюем. Оказывается, всего-то осталось два де-сятка плохо вооруженных бандитов. Какого ж хера мы там до сих пор торчим, спрашивается, и пацанов кладем каждый день пачками? - возмущенный майор с яростью придавил в пепельнице окурок в гармошку.
  - Тут еще с женой, опять не лады. На развод подала. Достал, похоже, своими приключениями. Чуть что, хватает детей и к матери. В пору снова в ко-мандировку собираться. А я сыт этим дерьмом. Вот оно у меня где! Ночами не сплю, вскакиваю во сне как ошпаренный, за кобуру хватаюсь. Кровь! Кровища кру-гом! Мозги, руки, кишки чьи-то! Хоть в петлю лезь. Только горючка и помогает как-то забыться, напряжение снять. Выкинут скоро, нутром чувствую, из части к чер-товой матери!
   Шилов вновь наполнил стаканы водкой и, щелкнув зажигалкой, закурил.
  - Что меня всегда поражало, так это коварство азиатов, их хитрость, их подлость, их сволочная изощренность в пытках и издевательствах. Вот, скажи, от-куда в них такое? В крови у них что ли? Подлые подрывы, выстрелы в спину, за-минированные трупы, изуродованные тела, отрезанные головы. Мы прямо звере-ли, когда такое видели. В 96-ом наткнулись на ребят в бетон закатанных по горло. Кровь закипает в жилах от ярости, когда видишь перед собой порезанных, изуве-ченных пацанов! - он покосился на шум в глубине бара. За стойкой во всю весе-лился молодняк. Подвыпившие сопляки громко галдели, курили, пуская беззабот-но кольцами дым.
  - Вот таких мальцов резали, суки, как только рука не отсохла. Куда только ихний аллах смотрел! Ладно, контрактников или офицеров. Ну, а этих сосунков за что? Им еще сиська мамкина нужна! А их на бойню посылают! Дыры в империи латать! Он еще толком сопли-то утереть не может, защитничек отечества, бля...
  - Да, Петрович, ты прав! Помнишь, был у нас в роте пацан, Борька Лысен-ков. Высокий верзила, только толку от него ни какого не было. Нескладный какой-то. Ничего не умеет. Тюфяк, одним словом. Ты к тому уж времени сменился, уе-хал. Помню, отделение было на задании, а его оставили костровым, поручили за огнем присмотреть да картошки испечь. Возвращаемся с задания, и что ты, дума-ешь? Ничего не готово, этот болван, блин, костер толком не смог развести. Ока-залось, никогда в жизни костра не разжигал. Мужик называется! В горах вообще скис. Колотун страшный там был, да еще промозглый ветер, грязь, жратвы толком нет. Офицеры злые как шавки. А он, вечно голодный. Не доедал. Стал у товари-щей пайки тырить. Раз начистили репу, два... Не помогло! Потом замечаем, странный он какой-то. Оказывается - "крыша у него поехала". Снаряжение свое: каску, "броник", подсумок с магазинами потерял. Если б в горах еще месяц с на-ми пробыл, точно кранты ему! Повезло мудаку - ноги отморозил, отправили его в тыл в госпиталь. Сейчас, блин, герой. А рассказать, как с полными вонючими шта-нами в окопе скулил и дристал от страха, не поверят. Вот, такие слабаки и стано-вятся предателями.
  - Ну, не скажи, - возразил Шилов. - Приходилось мне встречаться с на-емниками и допрашивать некоторых из этих шакалов. Среди них попадаются до-вольно крепкие орешки, уж поверь мне на слово, есть даже служившие в спецна-зе. Отморозки, правда, распоследние, бля! За "бабки" не то, что нас, они и мать родную пришьют! Ничего святого для них нет!
  Майор, опрокинув стакан, поежился. Подперев кулаками седые виски, уста-вился в стол.
  - Ну, и дрянь! Паленая, бля! Уроды!
   Затянувшись сигаретой, продолжил прерванный рассказ.
  - Допрашивали как-то одного пленного гаденыша из отряда Хамзатханова. Конечно, пи...дюлей надавали, чтобы посговорчивей был. Бывший десантник, красивый здоровый парень, снайпером воевал в "первую". А вернулся домой, его обратно потянуло. Решил "зелененьких" срубить на мерседес, балдежной жизни ему, видите ли, захотелось. Мозгов-то нет, одна деревяшка! На кирпичах, навер-ное, много тренировался! Подался мудак к боевикам. У них расценки другие. Под Сержень-Юртом у боевиков в "Якуб-лагере" успешно подготовочку соответст-вующую прошел. А потом, гнида, ребят наших стрелял, словно самолетики в тире. Это для него, что два пальца обоссать!
  - Иуды! - вырвалось у Ромки.
  - Нет, мой дорогой, это поддонки! А иуды, кто из-за бабских юбок стреляет и стариками с детьми прикрывается, - уточнил Петрович, пощелкивая по сигаре-те, стряхивая пепел.
  - Помнится, как-то во время движения колонны через Хасавюрт пропал молоденький прапорщик. Заглох движок у последнего "зилка". И сгинул парень вместе с автоматом, больше мы его так и не видели...
  - Немудрено, Ромка, - хмыкнул Петрович. - Там полгорода - чеченцев. Пятая колонна, твою мать. И оружия, там говорят, не меряно!
  - Удивляюсь, как они нам тогда еще в спину не долбанули.
  - Погоди, браток, еще долбанут! Если уже среди белого дня на улицах стали заваливать федералов запросто так, чего ждать дальше.
  - Мне кажется, зачищать надо более жестко! Не церемониться, арестовы-вать пособников! Гадов всех подозрительных высылать подальше, к еб...ни фе-ни, чтоб духу их здесь не было, чтоб воду не мутили! Иначе ничего не добьемся, так и будут нас месить.
  - Ромка, дорогой, не смеши меня, козла старого! Уже высылали! Дедушка Сталин постарался! На нашу бедную головушку! Они теперь русский язык лучше нашего знают, где их только сейчас в России нет, как тараканы расползлись по стране, - язвительно усмехнулся Петрович. - Их полмиллиона к нам пересели-лось из-за дудаевского режима. Так, вот скажи, какого рожна мы должны за них воевать? Иди, Ахмед, воюй, освобождай свою землю от Басаевых и прочей сво-лочи. Не идет! Некогда! Бизнесом, видете ли, занимается! Пусть Иван отдувается, сопли кровавые пускает за него!!
  
  Бар закрывался. Ромка и Шилов одни из последних покинули уютный столик в углу у окна. На улице было тепло, сверху сыпал редкий пушистый снег. За раз-говором не заметили, как прошли пару кварталов и остановились у небольшого магазинчика.
  - Открывай! - майор настойчиво забарабанил в стеклянную дверь.
  - Закрыто! - проорал выгпянувший торгаш, показывая на часы на руке.
  
  
  К магазинчику подлетел милицейский желтенький "уазик" с "мигалкой", из него выскочили трое милиционеров. Один с автоматом. Ввалились шумной гурь-бой в помещение.
  - Наряд вызывали? - гаркнул плечистый усатый старшина в шапке, сдви-нутой на затылок.
  - Да, вот хулиганят, стекло разбили, - объяснял хозяин магазина, моло-дой откормленный парень в кожаном пальто, лет двадцати восьми.
  - Мы уже закрыли, а они вломились, буянят! - визгливо затараторила из-за прилавка одна из продавщиц, сильно накрашенная блондинка с торчащими на го-лове во все стороны волосенками. - Чертовы пьянчуги! Покоя от них нет!
  - Кто буянит, красуля, ненаглядная моя? Какое стекло? Само треснуло, оно на ладан дышало. Я только за ручку тронул, оно и рассыпалось. Девочки, ми-лые, бутылку "старки", пачку сигарет и мы покинем ваш райский уголок, - пока-чиваясь, откликнулся добродушно майор, сосредоточенно копаясь в раскрытом бумажнике. - Вот вам за стекло, а это...
  - Всем шампанского! Угощаю всех! Братки, я ведь тоже "мент поганый"! Полгода назад служил в милицейском батальоне! - заорал, увидев вошедший наряд, обрадованный Ромка, размахивая, зажатыми в кулаке смятыми купюрами.
  - Ладно, хватит бузить! Поехали, мужики! На машине покатаемся, - пред-ложил сержант. - Проветримся!
  - Заодно отдохнете, протокольчик составим! - добавил другой.
  - Куда? - спросил Валерка, осоловело тараща глаза на милиционеров. - Не понял?!
  - В гости, дорогой! К Санта Клаусу! - сержант засмеялся своей удачной шутке (у дежурившего сегодня старшего лейтенанта Каменского было прозвище - Санта Клаус).
  - Нам и здесь не плохо!
  - Сейчас будет плохо! Кому говорю! Выходи, пока холку не начистили! - отозвался дюжий сержант, бесцеремонно толкая майора к выходу.
  - Что за тон, ментура? - возмутился Шилов.- Ты как со мной разговари-ваешь, щенок? Ну-ка, руки в сторону!
  - Да, чего с ними церемониться! Давай ребята!
  Милиционер, грубо заломив руку майору за спину, потащил его к выходу. Ромка бросился другу на помощь и схватил сержанта за рукав, но, получив резкий сильный удар локтем в лицо, отлетел к прилавку и шлепнулся на пол.
  - Суки!! - взревел Шилов, вывернувшись из захвата и сбив сержанта с ног. Сдернул у него с плеча "аксу" и, предернув затвор, заорал на опешивших ментов.
  - Стой! Падлы!
  -Ты чего, майор! Не дури!
  - Всех положу! Не подходи!
  - Охренел совсем? Что за шутки?
  - Не будь мудаком, отдай оружие!
  - Назад! - глаза потемнели и сузились на багровом лице военного.
  - Слышь, приятель, давай по-хорошему поговорим! Только автомат верни!
  - Ты, что?! Неприятностей на свою жопу ищешь?! - рявкнул побледневший старшина. - Будут! Под статью захотел? На нары!
  - Заткнись, сученок! Я тебе такие нары покажу! Это тебе не старых бабок с семечками да носками у магазинов гонять!
  - Паша, передай Терехину...
  - Меня боевого офицера какая-то шушера будет лапать! - перебил стар-шину майор. - Да я вас сейчас стреножу! Или яйца отстрелю! Мудачье поганое! Извинения еще будете просить!
  - Майор! Ты не зарывайся!
  - Ну-ка, живо! Поднять парня! - Шилов повел дулом автомата.
  Двое милиционеров попытались поднять отключившегося Ромку с пола. Ле-вый глаз у того основательно заплыл, из разбитого распухшего носа на подборо-док и шарф текли кровавые сопли.
  - Малец, ну давай! Давай! Хватит спать, здесь тебе не гостиница, - по-хлопывая по щеке, младший сержант, делал все, чтобы привести Ромку в чувство.
  - Вы чего с парнем сделали, козлы ментовские? - майор, опутив автомат, наклонился над лежащим.
  Этого движения было достаточно, чтобы милиционеры воспользовались си-туацией. Один из них крепко обхватил сильными руками майора сзади, тем вре-менем двое других вцепились в оружие. После непродолжительной возни повер-женный майор лежал на полу лицом вниз с наручниками на руках. Грязно мате-рясь и извиваясь, он пытался пнуть кого-нибудь из врагов.
  Спустя тридцать минут они уже были "обезьяннике". Майор метался как раненый зверь, крича через решетку проклятия в адрес "ментов". Ромка, молча, сидел на привинченной к стене скамье без ремня и шнурков, прижавшись разби-тым лицом к холодной цементной стене. Тошнило. Гудела голова.
  
  
  Всю эту неделю, заместитель начальника отдела милиции, подполковник Марголин уходил домой поздно: в понедельник приезжает комиссия из министер-ства. Требовалось привести все дела и документы в должный порядок, чтобы ко-мар носа не подточил.
  - Что за шум? Кто там у вас буйствует?- спросил он старшего лейтенанта Каменского, спустившись в дежурку.
  - Да, только, что привезли двоих скандалистов. Майора и парня с ним. Уст-роили пьяный дебош в магазине.
  - Кто, такие? Документы есть?
  - Вот удостоверение майора, а это военный билет пацана.
  Марголин, листая документы, резко отдал указание:
  - Немедленно освободить! Это же майор Шилов! Ветеран чеченской вой-ны. Личность известная, можно сказать, легендарная. Парня тоже! Ну, молодцы! Ничего не скажешь! Вы, что не видели, что это не какие-нибудь алкаши, забулды-ги?! Это же комбатанты!
  - Кто, товарищ подполковник?
  - Комбатанты, я говорю. Комбатанты - это те, кто прошел через военные конфликты. У них психика, как правило, нарушена. Мозги набекрень. Они привык-ли находиться в экстремальных условиях, в боевой обстановке, ходить по лезвию ножа. И многие, вернувшись с войны, не могут приспособиться к мирной жизни. Отсюда срывы, депрессия, самоубийства. Вечный конфликт со всеми. К ним под-ход нужен особый. Лечить их надо всех до одного в реабилитационных центрах! А их у нас, сам понимаешь, нет! Понятно? - Марголин взглянул на дежурного офи-цера.
  - Так точно, товарищ подполковник!
  - Смотри-ка, орден Мужества у пацана! Герой. А вы их, героев, в "кутузку"! Освободите, извинитесь да помягче с ними, - сказал подполковник, поднимаясь из-за стола. - А лучше по домам развезите, чтобы еще чего-нибудь не натворили вояки. Нам и без них своих проблем хватает.
  
  Спустя неделю в городской газете Ромке на глаза попался некролог с порт-ретом бравого военного, с фотографии на него смотрело знакомое лицо Шилова Михаила Петровича. Майор умер. Сердце.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Ромкины ночи
  
  Выпускной, школьный бал, встреча солнца с утра,
  Оперились птенцы, стоит мать у окна.
  Их в гнезде не удержишь - тихо шепчет она,
  Раз путевкою в жизнь, наградила страна!
  
  На чужую войну отсылаешь меня,
  Да, так надо, сказала родная страна.
  Но не ждешь нас назад ты, нас ждет только мать,
  И не отмазанный школьник пошел убивать!
  Дорогая, дорогая, дорогая страна!
  Что ж бесплатно учиться ты мне не дала?
  Мой сейчас институт - Дагестан и Чечня!
  Это Оксфорд и Брук, здесь учеба моя!
  Дорогая, дорогая, дорогая страна!
  Невозможно прожить на то, что ты нам дала!
  Ни чего не умею, я в вашу жизнь не впишусь,
  И не знаю, что делать, когда возвращусь!
  
  Утону я в вине или усну на игле,
  Не поняв для чего Бог дал жизнь на земле.
  
   Из песни "Школа киллеров" Александра Зубкова
  
  Ромка достал из кармана пачку сигарет, нервно защелкал зажигалкой, пы-таясь прикурить. Дрожащие пьяные пальцы не слушались. Вокруг все плыло как в тумане. Лестничная площадка, исцарапанные надписями стены, щербатые сту-пеньки, давно немытое окно... Наконец глубоко затянувшись, задымил, прищурив глаза от едкого дыма.
  -А! А! Суки! - громко вырвалось у него. Опустив голову, закрыл устало глаза, хотелось забыться, отключившись, ни о чем не думать. Сказывалась оче-редная пьянка и бессонная ночь, проведенная на ногах.
  Прошло полгода, как он вернулся оттуда! Оттуда! Куда все попадают оди-наково, а возвращаются по-разному. Кто на своих двоих, кто на костылях, кто в "цинке", упакованном в "деревянный костюм".
  Наступление ночных сумерек на Романа действовало как красная тряпка на быка. Он беспокойно бродил по квартире, не находя себе места, словно кошка, собирающаяся окотиться. Каждые полчаса выходил в подъезд на площадку поку-рить. Присаживался у теплой батареи с банкой из-под кофе для окурков и подолгу дымил, уставившись отсутствующим взглядом в стену. Какая-то давящая тревога неотступно преследовала его. Потом он возвращался в квартиру; пытался читать какой-нибудь детектив, или тихо включив магнитофон, чтобы не тревожить роди-телей, слушал кассеты с песнями Виктора Цоя или группы Мумий Тролль. Потом, вновь неожиданно срывался, набрасывал куртку и выходил на опустевшие улицы ночного города. Бродил, оставаясь один на один со своими мыслями.
  "По ночам орешь во сне, скрипишь зубами, вскакиваешь весь в холодном поту, мерещится всякая дрянь. Выстрелы, разрывы гранат, трупы, горящие "бэ-эмпэшки", окровавленные разодранные бушлаты. Есть у Франсиско Гойи картина "Сон разума рождает чудовищ", вот что-то подобное творится со мной. Мысли и проклятые воспоминания о войне настойчиво преследуют как свора свирепых гон-чих псов, как стая мерзких чудовищ. Пытаешься бежать, скрыться, спрятаться, но безуспешно. Настигают и безжалостно рвут на куски. В пору завыть волком.
  Когда вернулся первые три дня пролетели быстро. Разговоры, объятия, встречи с родственниками, друзьями. А потом такая навалилась тоска! Такая бе-зысходность. Вдруг, так захотелось обратно, что мочи нет. Там была настоящая жизнь. Ты был нужен, на тебя полагались, от тебя многое зависело. Здесь же, со-вершенно другой мир. Чужой мир. Развлечения, пьяные тусовки, дискотеки, глу-пый треп, праздное безделье. Будто другая планета. Всё в другом измерении. А там, в это время, такие же пацаны жизни кладут, каждый день по лезвию ножа хо-дят.
  Некоторые из старых приятелей с жиру тут бесятся. Все разговоры только о том, сколько бабок привез, сколько чеченов замочил. От армии одних родители отмазали, другие косят напропалую. Все со справками: кто язвенник, у кого веса не хватает, кто дуется под себя, кто баптист, кто лунатик, твою мать! Боятся ар-мии как черт ладана. Скорее, не оттого, что два года коту под хвост, а из-за де-довщины. Он, Ромка, эту дедовщину видел во всей красе, вдоволь испытал на своей шкуре. В Чечне тоже без "дедовщины" не обходилось, хотя все, кому не лень, это опровергают. Мол, было боевое братство и все такое. Всякое там было. То, без пайка останешься, "деды"-уроды сожрут, или еще, что-нибудь похуже от-мочат. Но там, все-таки побаивались перегнуть палку, потому что можешь в лю-бой момент сорваться, да и вмазать из "калашника", по мозгам.
  
  
  Вчера на автобусной остановке столкнулся нос к носу с Димкой Коротко-вым, однокашником, тоже грязь чеченскую месил и вшей кормил в блиндажах да окопах.
  Тоже как неприкаянный. Также по ночам мучается, не спит. Трясет его все-го, когда темень наступает. Ни где пока не работает. В силовые структуры, о кото-рых он так мечтал, дорога наглухо теперь закрыта! В милицию, куда он хотел уст-роиться на работу, тоже облом! По пьянке угодил в "кутузку". Теперь на учете: в компьютер занесли, в базу данных. "Меченый" на всю жизнь. А началось с чего? Ночь не спал, утром выпил, чтобы отпустила чертова война, в результате дома конфликт с предками. Психанул, взял сдуру и выбросил с третьего этажа телеви-зор, что купил на свои "гробовые". Ну, естественно, приехали "менты" и мигом успокоили. Надели наручники и увезли готовенького в свой "обезьянник".
  Родители пытались упрашивать в дежурке "ментуру", чтобы дела не заво-дили на Димку. Да, не тут-то было. Составили протокол и свободен. Назад дороги уже нет. Посоветовали, чтобы сын прошел курс реабилитации.
  - Да, все они со сдвигом. Что "афганцы", что эти! - заявил им капитан милиции. - Пьют по-черному. Сплошные с ними проблемы. Ни кому они не нуж-ны. Только родителям. Поймите, никто заниматься вашими детьми не будет. Ни военкомат, ни городская администрация, ни кто. Сами ходите, просите, требуйте, лечите.
  
  Вот, Диман, теперь и бродит, как в воду опущенный. В армию на контракт не берут: биография подмочена. Специальности никакой, делать ничего не умеет. Только стрелять из всех видов оружия, охранять да "растяжки" ставить. Нервы ни к черту. Стал злым, агрессивным. Заводится с полуоборота, взрывается как пол-кило тротила, без всякого детонатора! Охранником не берут: контуженный и кале-ка. Куда идти? Учиться? Что знал-то, всё забыл. Армия все извилины выпрямила, а что не смогла - выбила. Одно остается, на рынок к барыгам грузчиком податься или к бандитам, трясти, кого укажут. Хреновая ситуация, одним словом! Зашли с ним в бар, выпили, начал плакаться в жилетку:
  - Где же справедливость, Ромк? Что за бл...дство! Один раз случайно за-летел по глупости, и теперь вся жизнь к черту, под откос? Крест на ней?
  
  Сказал бы я ему про справедливость, да лучше промолчу...
  Помню, когда через два месяца под Новый год спустились с гор в ПВД, ви-док у нас был довольно жалкий как у бомжей. Все грязные, обмороженные, голод-ные, обмундирование превратилось в сплошные лохмотья. Не батальон опера-тивного назначения, а толпа вооруженных оборванцев. В горах прозябали в па-латках и блиндажах, дров и воды не было. Первое время привозили, а потом со-всем про нас забыли. Все деревья и заборы в округе порубили, воду топили из снега или наверх таскали в заплечных бачках с ручья, который находился под го-рой. Парнишку там из разведроты потеряли: в плен попал, когда за водой ходил. Здесь было спокойно, за исключением двух-трех попыток боевиков прорваться через наше кольцо. Бандиты обосновались в Зандаке, небольшом селе в кило-метрах четырех от нас на противоположном склоне горы. Видно его было как на ладони. Разведчики говорили о большом скоплении противника. Федералы не смогли взять Зандак во время проведения антитеррористической операции и про-сто обошли его стороной, заблокировав батальоном ВДВ и двумя нашими БОНами. Спускаемся, значит, а тут почти все, кто в штабе при баньке оставался, с крестами за отличие ходят. Оказывается, приезжала какая-то шишка от Рушайло с поздравлениями и подарками. Ну и навешала крестов тем, кто под руку подвер-нулся. А про тех: кто пропахал полЧечни, кто в окопах под обстрелами загибался, кто, замерзая в горах, блокировал в Зандаке наемников Хаттаба, просто забыли. Обидно. Ну, да ладно, бог им судья.
  
  Сколько времени прошло, а война все не отпускает. По ночам охают взры-вы гранат, и старшина Баканов громко кричит ему в ухо: "Ты, что Самура, не по-нял?! Мы все здесь умрем!"
  Было это в конце января, когда они возвращались с зачистки села Ялхой-Мохк. Прямо с гор их обстреляли из АГСа и пулеметов. Поднялась такая паника, что ответить на нападение не смогли даже матерые СОБРы. И пока не появились "вертушки", ребятам пришлось туго. Так и пролежали в придорожной канаве в мерзкой холодной жиже под градом пуль, боясь головы поднять...
  - Бля, суки! Не смотря ни на что, там была жизнь, тяжелая, опасная, но на-стоящая жизнь. А куда я вернулся? В полное говно! - вырвалось вслух у Ромки.
  На пятом этаже хлопнула дверь, раздались шаги. Ромка, сидя на трубе у батареи, встрепенулся. Защелкал зажигалкой и, стряхнув пепел в банку, прикурил давно потухшую сигарету. Мимо, поздоровавшись, протопал заспанный сосед, ко-торый обычно чуть свет уезжал на своем фургончике на рынок.
  
  
  Как-то принесли приглашение от военкомата. Приглашали на встречу уча-стников войн в городской кинотеатр "Россия". Ромка думал, что разговор пойдет о реабилитации, о льготах. Оказалось, местная администрация провела очеред-ное мероприятие для "галочки". Собрала стареньких ветеранов, "афганцев" да молодых парней, вернувшихся из Чечни. Преемственность поколений, так сказать, показать. Бодро делились воспоминаниями словоохотливые седенькие ветераны ВОВ. Были: чай с печеньем, небольшой концерт. Ромке, полгода оттрубившему в Чечне, вспоминать свою войну не хотелось. Да и его другу тоже. Была гнетущая тоска. Выйдя из кинотеатра, они прямиком отправились в ближайшую забегаловку на углу.
  Ромка был какой-то пришибленный, сам не свой. В последнее время с ним что-то творилось неладное.
  - Гляжу иной раз на седых ветеранов, и мысль у меня в башке свербит, - вдруг прорвало его. - Покоя не дает. А ведь, многие из вас, дорогие ветераны и пороха-то и не нюхали вовсе. Кто расстрельными делами занимался да лагеря с репрессированными охранял? Ведь в частях НКВД до черта служило в те време-на. И ни одна сука ведь не призналась, что мол, да служил, мол, охранял, мол, приводил приговор над "врагами народа" в исполнение... Ни один не покаялся. Такое впечатление, что это были инопланетяне. В один миг вдруг, бац! И раство-рились. Исчезли. Как будто их и не было в помине.
  - Ром, не трави душу, хрен с ними, - вяло отозвался Димка, разливая по стаканам водку. - Там, на верху, за все спросится! От ответа, уж поверь, ни кто не отвертится!
  - Помню, капитан Шилов, наш ротный, как-то про своего деда рассказывал. Говорит, дедок поддал прилично после парада на девятое мая, расчувствовался, разоткровеничался, стал плакаться в жилетку, что двух наших солдат положил из "дегтяря". Рассказывает, что две атаки прорвавшихся немцев отбили, сидят в окопе, мандраж всех бьет. И тут, вдруг слева кто-то прет, ну и дал очередь, не раздумывая. А это, оказывается, наши в наступление пошли. Ну и двух бойцов в этой неразберихе и завалил. Во как!
  - Такое на войне сплошь и рядом! - Димка подвинул тарелку с бутербро-дами. - Всякое бывает в пылу боя.
  - Теперь, бедный дедок всю жизнь страдает.
  - Еще бы! Такой груз на душе лежит.
  - Не забыть ему этого никогда, такое не забывается, - сказал бледный Роман.
  - Я тоже не могу забыть той высоты. Как сейчас вижу Ваню Тимофеева с животом набитым гильзами, - поделился своими переживаниями Коротков. - Вот стоит перед глазами. Ничего не могу с собой поделать. Вот только глаза за-крою, он опять передо мной. Понимаешь, постоянно.
  Димка, тяжело вздохнув, извлек из внутреннего кармана пиджака затертое письмо.
  - Вот все, что от него осталось. Подобрал, когда полз. Как память берегу. Хотел матери передать, да не успел: умерла тетя Валя. Месяц лишь протянула после известия о гибели сына.
  Он бережно развернул ветхий тетрадный листок в клеточку с оборванным бурым краем и стал читать:
  "... огая мамочка! Наконец-то выдалась свободная минутка написать тебе письмо. Только ты, ради бога, не волнуйся! У нас здесь спокойно".
  - Спокойно. Если не считать, что каждую ночь обстреливали, - буркнул Димка и продолжил чтение.
  "Ты прости меня, дурака, что я тебе долго не писал. Ты же помнишь, как у нас с тобой конфликт из-за моей девушки произошел. Теперь ты ее знаешь. Сама увидела, какой это прекрасный и милый человечек. Я рад, что ты подружилась с Иришкой. С нетерпеньем считаю дни, через 18 - долгожданный дембель. Сего-дняшний я уже зачеркнул в своем календарике. Скоро приеду и обниму вас обеих. Вы у меня замечательные. Я здесь, мамулечка, многое передумал за это время. Мамулечка, лучше нашей ро..."
  Димка Коротков бережно сложил письмо и засунул в нагрудный карман.
  - Вот, даже дописать не успел. Убили вахи-сволочи.
  Закурил новую сигарету.
  - На прошлой неделе ходил в военкомат, - продолжал он. - Сидит под-полковник, эдакий мордоворот с пузцом, холеная репа. Дорогим коньячком за ки-лометр от него попахивает. Говорю, так и так, хочу мол, остаться служить в Воо-руженных силах. Отвечает, жлоб проклятый, мол, медкомиссию не пройдешь. Ка-кая может быть служба. Говорю, но ведь служат же все-таки некоторые. Даже без ног и без рук. Ну, то заслуженные офицеры, герои, а ты кто такой, отвечает, сопля недоношенная. Я - сопля, кричу гаду. А ты это видел? Рву на себе ворот рубашки, пуговицы летят во все стороны. Показываю ему дырку на груди заштопанную. Это видел! Крыса тыловая! Как он тут понес! Как он понес, если б ты только видел. Стал красным как помидор, глаза квадратные выпучил, того и гляди лопнут. Чуть из штанов не выпрыгивает. Губы и щеки трясутся. Пасть свою раззявил гад, орет как резанный. Да, пошел ты в жопу, говорю. Хлопнул дверью и ушел. И такая меня тоска взяла, прям, настоящий кафар, хоть в петлю лезь. Никому мы здесь не нуж-ны, Ром. Иногда думаю, и почему меня тогда не убили вместе со всеми ребятами. Ведь стоял же надо мной тот "вах" вонючий, падла. Почему не добил, сука? По-чему я остался в живых, а не Андрюха Романцов, ведь он так мечтал программи-стом стать. Крик его так и стоит в ушах! Скажи, вот на хрена мы там полгода гнили и вшей кормили, Ромк, а? В этой долбаной Ичкерии!
  - А ты попробовал бы в "ментовку"? Может все-таки возьмут, - посовето-вал Ромка, затягиваясь сигаретой.
  - Куда возьмут? Кем? Сторожем. Детсад охранять. Или вахтером в какую-нибудь конторку. Одна отрада, в тренажерный зал схожу. Покидаю "железо" до седьмого пота, как-то легче на душе становится. Ненадолго забудусь.
  Димка поднял на Ромку изуродованное шрамом лицо с грустными серыми глазами. Когда он нервничал, у него начинала дергаться щека, и мелко дрожали руки.
  - Попытался в "налоговую", тоже облом. Ты, чего не пьешь-то, вояка?
  - Нельзя мне! - сигарета чуть не выпала из Ромкиных пальцев.
  - Это еще, что за фокусы?
  - Закодировался! - Ромка отвел в сторону виноватый взгляд.
  - А наркоту, значит, можно, да? Так, что ли? - Димка впился глазами в ли-цо друга. - Чего нос воротишь? Кому лапшу на уши вешаешь? Думаешь, я не знаю?
  - С чего это ты взял?
  - Светка мне все рассказала! Видела тебя на "тусовке" с этими болвана-ми, с Эдиком Студентом, Гошей Квинтой. На игле висишь? Я, что слепой? По фи-зиономии твоей видно. Весь худой, желтый стал как дистрофик. Ты, что совсем охренел? Не понимаешь, чем это закончится?
  - А мне плевать? Чем раньше тем лучше! Чем коптить здесь! Знаешь, Ди-мыч, не могу я больше и не хочу. Да и поздно уже теперь. Сел я глухо. Пацаны по ночам приходят. И Санек, и Игорь. Не могу от того запаха отделаться. Вот он у меня где! Как вытащили их тогда из подбитой "бэхи", до сих пор ту гарь чувствую. Мутит меня, понимаешь? Санек-водитель и наводчик так там и остались, сгорели. Потом стал рваться боекомплект, все разнесло к чертовой матери...
  - Так радуйся, что повезло, сукин сын! Должен жить назло всему! За тех ребят, что не вернулись! А ты, я вижу, наоборот. Раскис как баба! Да мне намного хуже и то ничего! Держусь!
  Димка, опрокинув стакан водки, поморщился. Глубоко затянулся сигаретой. Вылил остатки водки себе в стакан.
  - А тут как-то ко мне подкатил Коля Сутулый, да ты его знаешь, из уголов-ной рыночной "братвы". Ну, который на синем "мерсе" еще раскатывает. Плеши-вый. В очках. Нес всякую "лабуду". Работу предлагал: девок охранять, проститу-ток, с которых у него навар. Послал его подальше. Еще я с этим дерьмом не як-шался. Потом объявление в газете на глаза попалось, какая-то контора охранника ищет в службу безопасноти. Заглянул по адресу. Шикарный офис. Все в белых сорочках. При галстуках. Провели к шефу по безопасности. Спрашивает:
  - Где служил?
  - В ВДВ!
  - Десантура, голубой берет, значит! Нам, такие нужны!
  - Воевал в Чечне? Чего глаз-то дергается? Еб...тый, что ли? Может, еще и по ночам под себя мочишься?
  Димка дернулся всем телом к холеному мужику, развалившемуся нога на ногу в глубоком кожаном кресле.
  - Спокойно, парень! Охолонись! Ребята, сделайте милость, проводите за-щитничка России на выход!
  - Суки! Бляди! Жуки навозные! - кричу падлам. - Да, что там говорить! Все жопой повернулись. И государство, и друзья... Толдычут везде про реабили-тационные центры, реабилитацию.. Где она, на хер, эта реабилитация? Можно подумать, мы сами эту кровавую бойню затеяли, для своего удовольствия, ради развлечения... Если бы в "ментовку" не попал: контрактником бы без пяти минут был и в ус не дул.
  - Кстати, о контрактниках, - оживился молчавший Ромка, вновь закури-вая. - Как-то, помню, зачищали один "неказистый" домишко, там таких много, не то, что у нас в России. Двухэтажный, из красного кирпича, со всякими там балкон-чиками и прочими прибамбасами. Огорожен высоким железным забором как вели-кой китайской стеной. Впереди, как обычно, "собровец"", старший лейтенант Ко-лосков, по прозвищу Квазимодо (Квазик), за ним мы наготове. Почему его так про-звали, до сих пор не пойму. Высокий симпатичный парень, на артиста Лундгрена чем-то похож, который в фильме "Универсальный солдат" снимался, такой же крепкий, с волевым подбородком.
  Вошли во двор. Посреди двора лежит убитый огромный лохматый кобель с постриженными ушами, кавказская овчарка. Живот раздулся как барабан. Мухи вокруг роятся. Запашок от него исходил, скажу, не из приятных. Стекла в окнах выбиты - видны следы от разлета осколков. Никого нет. Поднялись на крыльцо. Двери нараспашку. Осторожно заглянули внутрь. Хозяев нет. Все в коврах. Ос-мотрели комнаты. В большой комнате разбросаны по полу вещи, окровавленные бинты, одежда... На стене ковер на нем старые ружья, сабли, кинжалы, рог с че-канкой на цепочке. На другой - увеличенные пожелтевшие старые фотографии в рамках. Идем по коридору. Еще одна комната. В ней шикарный музыкальный центр, телевизор, переносная магнитола, наверное, здесь жила молодежь.
  Прошмонали тщательно все комнаты, перевернули все верх дном. В одной из нижних комнат нашли укромный тайничок, а в нем: новехонький гранатомет "муха", пара выстрелов к гранатомету РПГ, гранаты Ф-1 и c десяток тротиловых шашек.
  Спустились в подвал. На лестнице внизу полумрак. Противно скрипнула дверь. Старший лейтенант Колосков и рядовой Пашутин исчезли за дверью, мы же спускаемся следом.
  Вдруг из-за двери вываливается Эдик Пашутин. Белый как смерть. Глаза вылезли из орбит. Сползает вдоль стены на пол. Мы, присев, приготовились к бою. Всех бьет мандраж. Сержант Афонин "эфку" уже начал лапать.
  - Самурский, Афонин! Где вы там? Уснули, что ли? Идите сюда! - вдруг раздается голос Колоскова.
  Входим с опаской в помещение подвала. Смрад стоит жуткий! Полумрак. Толком ничего не видно. Вдоль стен какие-то бочки, ящики, корзины, коробки. Ви-сят гирлянды лука, чеснока, перца. Через маленькие оконца под потолком падает тусклый свет. Посреди помещения стоит Квазик, напротив него на полу, залитом кровью, вповалку лежат убитые. Сколько их там? Человек шесть, семь. В камуф-ляже, тельняшках, свитерах, босиком. Судя по лицам, это не молодые ребята, не срочники. Похоже контрактники, видно, что не зеленые пацаны. Кругом запекшая-ся кровища, одежда изодранна вся. Тельняшки, свитера лоскутами как лапша, по-хоже, здорово их кромсали ножами. Потом постреляли всех в упор.
  Афонин протянул было руку, чтобы перевернуть верхнее тело. Квазик как заорет:
  - Растяжка! Твою мать!
  Смотрим, тоненькая проволочка из-под трупа выглядывает, как струна на-тянута. Мы чуть в штаны не наложили от страха, так нам, вдруг, нехорошо стало. В жар всех бросило, еще бы секунда и все там были. Да, про такие сюрпризы нам бывший ротный, капитан Шилов, много рассказывал, как эти сволочи мины-ловушки устраивают, используя для этого трупы. Под убитых подкладывают гра-нату Ф-1 без чеки, так чтобы рычаг был трупом прижат. Трогаешь тело, и через четыре секунды твои кишки на проводах болтаются! Или подкладывают мину-ловушку МЛ-7, под какой-нибудь предмет, типа фляжки. Поднял и ты уже в оче-редь на свиданье к Всевышнему записан. Сколько ребят погибло, пострадало че-рез эти "сюрпризы", Шилов строго-настрого запретил им трогать или подбирать любые предметы, будь то термос или фонарик, будь то брошенная "муха" или автомат, будь то магнитофон-кассетник или еще какая-нибудь интересная вещи-ца.
  Были мы, буквально, меньше минуты, невозможно там находиться, тела уж несколько дней лежат: разлагаться стали. Того и гляди, вывернет на изнанку. Па-шутина вырвало. Согнулся в три погибели, лицо багровое, глаза квадратные, сле-зы капают с кончика носа. Жалко на него смотреть, беднягу. Выбрались наружу, еле отдышались. Закурили. Теперь уже Димку вырвало, прямо в комнате на ко-вер. Мы настолько пропитались трупным запахом, что потом несколько дней во-ротники бушлатов и шапки отдавали душком. Да, без саперов сюда соваться не стоит. Гиблое дело. Сообщили о страшной находке командованию. Через пару недель опять проверяли ту хату, барахло кто-то уже прибрал к рукам. Местные вряд ли возьмут, вера не позволяет. Заглянули в подвал, а там все по-прежнему. Одни крысы по углам шмыгают. Ребята, как лежали, так и лежат. Никто их оттуда не забрал. Никому до них дела нет. А они ведь, числятся пропавшими без вести. Дома, наверное, ждут матери, жены, дети. Может быть, на что-то еще надеются, а может, даже не знают, что они пропали.
  Особенно зверствуют наемники. В Курчалое, кажется, это было, задержали одного подозрительного, рыжего заросшего хохла, со шрамом на лбу. Выдавал себя за заложника. Рассказывал всякие жуткие вещи: как страдал, как неодно-кратно пытался бежать, как над ним измывались, как на цепи держали словно дворовую собаку. Ну, а мы, лопухи, "матюгальники" пооткрывали, слюни и сопли от жалости распустили. Стоим, слушаем, переживаем. Да, тут Стефаныч, старший прапорщик наш, на всякий случай решил вдруг его обыскать. И, что ты, думаешь? Нашли у того, козла бородатого, пачку скомканных долларов и связку жетонов. Смертники солдатские, сволочь паршивая, коллекционировал. Но жадность, как говорится, "фраера" сгубила! Видно, жалко ему было с "зелененькими" и боевы-ми трофеями расставаться, вот и сгорел. Морду ему враз разбили! Потом соседи наши, десантники, о нем, не знаю, откуда прознали, упросили "батю" отдать им эту мразь. Сразу вояку раскололи, умеют они убеждать, этого у них не отнимешь. Он им все выложил, как на духу. Как ребят наших стрелял, резал, мучил, как оже-рельем из вяленых ушей хвастался пред другими такими же уродами...
  Старший лейтенант Тимохин там был, потом рассказывал, что "десантура" забила хохла до смерти. Злющие были: у них разведгруппа напоролась на засаду в ущелье Ботлих - Ведено, вся полегла. Наемников, как правило, десантники в плен не берут, арабов, хохлов и прибалтов сразу, без "собеседования", пускают в расход.
  Вчера приснился Рафик Хайдаров, отличный парнишка, водителем у нас был. Большой мастер всякие байки завирать. Соберемся обычно у костра или в блиндаже у печки; греемся, портянки сушим, он и начинает баланду травить. Гля-дишь, и время летит незаметно, и настроение не такое поганое. Нам нравилось слушать его забавные истории. Мимика озорного круглого лица Рафика, хазанов-ский голос и магические движения закопченных рук делали свое дело. Мы тогда, как сейчас помню, ржали до упаду, будь здоров. На эстраде бы хлопцу выступать, да видно не судьба.
  Убили его в начале февраля, когда обстреляли колонну под Герзель-Аулом. Пуля от ДШК попала в голову, полчерепа снесло вместе со "сферой". А новень-кий бронежилет, который он повесил на дверцу кабины снаружи, чтобы была за-щита от обстрелов, так ему и не понадобился. "Урал" так изрешетили, что при-шлось его до Ножай-Юрта на сцепке тащить.
  Рафика увидел, сон как рукой сняло. Хоть ножом режь, не могу уснуть, на душе мерзко, в голову лезут всякие мысли. Наверное, все, кто там побывал, нена-видят ночь. Самое дрянное, в сумерки на пост заступать. Ночью в дозоре чувства обострены до предела. Затаишь дыхание, слышно как сердце стучит. Вслушива-ешься в малейший шорох, реагируешь на любой звук. Чуть что, даешь очередь и немедленно меняешь свою позицию, чтобы не накрыли, и не грохнули. Не дай бог, зазеваться или закурить, в момент схлопочешь пулю в "котелок", или уснуть "на часах". Были уже такие, в "калачевской" бригаде, уснули часовые на посту, а проснулись пацаны уже в царстве теней...
  
  
  
  * * *
  
  Полгода спустя Ромку похоронили. Он "сел на иглу": нашлись "добрые лю-ди", уговорили пьяного парня словить "кайф". Но героиновый "кайф" продол-жался недолго.
  - Передозировка! - констатировал врач "скорой помощи", склонившись над безжизненным Ромкиным телом. - Еще один. Куда катимся? Кто же светлое будущее будет строить?
  - У меня такое ощущение, Вадим Борисович, что идет настоящая война! - отозвалась сопровождавшая его молоденькая медсестра. - Война против чело-вечества, словно мы запрограммированы, мы уничтожаем самих себя...
  Димка же, Ромкин приятель, так ни одного дня нигде и не проработал, "гробовые" деньги свои промотал до копейки и схлопотал срок, по пьяни изувечив в ночном баре какого-то торгаша с Кавказа.
  
  
  Они вернулись с войны, вернулись в совершенно другой, чуждый им мир, который жил своей параллельной бурлящей праздной жизнью, который, выплюнув их как инороднее тело, забыл про них; которого абсолютно не волновала и не ин-тересовала, ни эта война, ни судьбы воюющих и гибнущих на юге России солдат. Они вернулись домой, одни живыми, другие калеками, третьи душевно надлом-ленными...
  
  
  
  
  
  Комментарии
  
  ВОГ, "воги" - выстрел осколочной гранаты для стрельбы из гранатомета
  РПК - ручной пулемет Калашникова
  ПКМ - пулемет Калашникова модернизированный
  АКС, "Аксу" - автомат Калашникова укороченный (АКС-74у)
  БТР, "бэтээр" - бронетранспортер
  БМП, "бээмпешка", "бэшка", "бэха", - боевая машина пехоты
  БМД - боевая машина десанта
  ОБРОН - отдельная бригада оперативного назначения
  БОН - батальон оперативного назначения
  РМТО - рота материально-технического обеспечения
  "Муха" - гранатомет одноразового применения (РПГ-18)
  "Чехи", "нохчи", "вахи"- прозвище боевиков- чеченцев
  СОБР - специальный отряд быстрого реагирования
  КПВТ - крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый
  "Смертник" - металлический жетон военнослужащего с личным номером, с номером части
  ПВД - пункт временной дислокации
  "Град" - артиллерийская реактивная установка залпового огня
  РПГ, "эрпэгэшка" - ручной противотанковый гранатомет
  "Стечкин" - пистолет системы Стечкина
  "Макаров" - пистолет системы Макарова
  "Сушка" - фронтовой бомбардировщик СУ-24
  "Вертушки" - вертолеты Ми-8, Ми-24
  "Ворон" - бинокль ночного видения
  "Монка" - осколочная мина направленного поражения (МОН-50)
  "Винторез" - бесшумная снайперская винтовка (ВСС)
  "Взломщик" - снайперская винтовка калибра 12,7 мм (В-94)
  Ф-1 - осколочная ручная граната, радиус поражения 200 м
  РГД, "эргэдэшка" - осколочная наступательная граната
  ПЗРК - переносной зенитно-ракетный комплекс
  НУРС, "нурсы" - неуправляемые реактивные снаряды
  "Разгрузка" - жилет с карманами для ношения боеприпасов
  "Зушка" - зенитная установка ЗУ-23 со спаренными пушками
  АГС-17 - станковый автоматический гранатомет "Пламя"
  "Шмель" - ручной огнемет
  НРС - нож разведчика стреляющий
  ДШК - пулемет Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный
  МСК-40, "эмэска" - сигнальная мина
  МС-3 - мина - сюрприз, неизвлекаемая, необезврежимая
  МЛ-7 - мина-ловушка, неизвлекаемая, необезврежимая
  "Черная вдова" - противопехотная мина нажимного действия ПМН
  "Вованы" - прозвище военнослужащих внутренних войск
  "Контрабасы" - прозвище контрактников
  "Эсвэдэшка" - снайперская винтовка Драгунова (СВД)
  "Комбатанты" - это термин военных медиков и психологов. Комбатантом специалисты называют любого, кто получил боевой опыт на театре военных действий
  
  
  Гибель в Новолакском районе Дагестана при взятии высоты 715,3 34-х бойцов Армавирского спецназа в результате ракетно-бомбового удара российской авиации - одна из трагичных и малоизвестных страниц последней войны.
  В декабре 1999 года в ущелье Ботлих-Ведено разведгруппа 31-ой бригады ВДВ приняла неравный бой, 12 погибли, двое раненых попали в плен.
  21-го февраля 2000 года под Харсеноем погибли три разведгруппы спецназа ГРУ в составе 33 человек.
  29-го февраля 2000 года под Улус-Кертом в жестоком бою погибла 6-я рота псковских десантников.
  В апреле 1996 года под Ярышмарды в засаду наемников Хаттаба попала колонна 245-го мотострелкового полка, потери - 73 убитыми, 52 ранеными, 6 БМП, 1 танк, БРДМ, 11 автомобилей.
  
  
  Содержание
  
  Одно утро чеченской войны......
  Командировочка..................................
  Гаврошик ............................................
  Подрывники............................................
  Жопа............................................
  Черная коза..........................................
  Сереженька............................................
  Тревожная ночь............................................
  Запах женщины ......................................
  Почему он не стрелял?........................................
  Володька Кныш .......................................
  Симпозиум отменяется...........................
  Нет, про это он ей писать не будет ............
  Фенька .............................................
  Конфуций ..........................................
  Карай..................
  Волкодавы ..............................................
  Зачистка...................................
  Осколки войны ...................................
  Самурай...............
  Возвращение Кольки Селифонова .....................
  Последний пасодобль Свята Чернышова
  Квазимодо.....................
  Возвратимся мы не все.....................
  Фатима ...............................
  Лысая гора.......................................
  Я вернусь, мама.......................................
  Комбатанты .......................................................
  Ромкины ночи.......................................
  Комментарии.............................................
  
  
Оценка: 8.69*21  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.
Печатный альманах "Искусство Войны"
По всем вопросам, связанным с использованием представленных на Okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с) Okopka.ru, 2008-2011

Лучшие ароматы nasomatto pardon теперь в Москве.