# Верность

Виталий Анатольевич Ручкин

Защитникам Сталинграда - живым и

павшим - посвящаю.


ВЕРНОСТЬ

Предисловие

На войне наравне с людьми несли службу тысячи собак: вывозили раненых с поля боя; доставляли боеприпасы и почту; были саперами, связистами и сторожами; обнаруживали снайперов; охраняли границу. Самая тяжелая и трагическая участь выпала на долю собак-истребителей танков. Неизвестный автор написал:

"Собак не поминают поименно,

Им не дают наград и орденов,

Но все же должен помнить мир спасенный

О подвиге собак со всех дворов!

..........................................................

Полуголодные, худющие дворняги,

Глазами умными все вглядывались в нас.

А мы на них скорей гранаты надевали,

Им командир уже смертельный дал приказ!"

Не буду утомлять читателя многочисленной статистикой, приведу лишь один пример. В составе 28-го отдельного отряда собак-истребителей танков майора А.С. Кунина, прибывшего с Ленинградского на Сталинградский фронт, в августе 1942 года числилось 202 вожатых и 202 собаки, а к октябрю в живых осталось лишь 54 бойца и 54 четвероногих воина. Только за один день боев в Сталинграде псы-смертники подорвали 27 фашистских танков. Командиры немецких танковых подразделений отдавали приказ на отступление, если на поле боя появлялись собаки-подрывники. Напуганные их применением, вражеские солдаты перестреляли в городе всех бездомных собак. Охотиться на них предписывалось даже немецким летчикам-истребителям с самолетов.

К сожалению, жестокое время порождает и жестокие методы борьбы. Считаю неуместной здесь дискуссию о гуманности и не гуманности использования в тяжелейших, безвыходных условиях войны собак для подрыва танков. И все же замечу, что не все бойцы безропотно соглашались с таким методом борьбы с танками. Отдельные из них, как главный герой предлагаемой читателю повести, не могли переступить через свои нравственные принципы, и предпочитали смерти четвероногого друга собственную. Думается, ближе всех к пониманию мотивов таких поступков находятся те люди, которые в силу разных обстоятельств тесно соприкасались с нашими "братьями меньшими" и сумели увидеть и глубоко осознать, насколько они верны и преданы нам.

Мне за свои почти семь десятков лет жизни тоже приходилось тесно соприкасаться с собаками: и во время службы на границе, и на охоте за зверем, и в быту. Одно могу сказать: собака никогда не предаст настоящего хозяина, на нее, в отличие от людей, всегда можно положиться.

В заключение хотелось бы обратить внимание еще на один аспект. К великому сожалению, о собаках-воинах неоправданно написано до обидного мало. Еще меньше воздвигнуто в их честь памятников. Единственный в России памятник собакам-истребителям танков сооружен в моем родном городе Волгограде. Он был открыт на площади Чекистов в день Пограничника 28 мая 2011 года. Каждый год, встречаясь там в этот значимый для меня день с друзьями-погранцами, я подхожу к бронзовой скульптуре собаки, застывшей в напряжении и готовой по команде вожатого немедленно ринуться на смерть во имя Победы. Низко склонив голову, добрым словом поминаю самых верных и преданных друзей человека.

Сегодня Господь сподобил меня еще и письменно отдать должное им и их вожатым, легендарным защитникам Сталинграда.

1.

Занятия в шестом классе сегодня закончились позже обычного. Ваня Белоглазов торопливо достал из-под парты холщовую сумку, вытянул из нее шапку-ушанку, на ее место бросил учебник. Его тут же обступили мальчишки.

- Ваня, Ваня, - неслось со всех сторон. - Ты уже уходишь?

Не дожидаясь ответа, одноклассники продолжали сыпать вопросами.

- Ты не забыл, что у нас с седьмым классом сегодня соревнование?

- Что, не останешься?

- Нет! Домой надо, - отрезал он.

- Ну вот..., - пронеслось разочарованно.

Ваня на два года старше своих одноклассников, ему уже четырнадцать лет. Он был на голову выше остальных, считался среди них физически самым сильным, мальчишки из шестого и седьмого классов относились к нему с почтением. Получилось так, что до восьми лет Ваня рос хилым, очень болезненным ребенком. В школу родители отдали его в девять лет. Как-то незаметно из "гадкого утенка" он стал превращаться в плечистого, рослого, хорошо сложенного подростка, даже можно сказать юношу.

Ваня, закинув на плечо сумку, торопливо вышел в коридор, в конце которого стояла длинная металлическая вешалка, щедро усыпанная разномастной, разнокалиберной детской одежонкой. В этом изобилии изрядно потрепанных фуфаек, пальтишек, тужурок, шубок и полушубков быстро отыскал свой, перешитый матерью из видавшей виды, затасканной до дыр отцовской борчатки, доставшейся ему еще от своего отца. От времени овчина полушубка сильно усохла, снаружи покрылась густой сеткой трещин, изнутри шерсть местами была вытерта, с островками проплешин, от нее исходил слегка кисловатый запах старой залежалой вещи. Ваня не замечал этих огрехов, более того, гордился своим полушубком, считал не четой этим фуфайкам, тужуркам и пальтишкам, в которых на улицу в сильный мороз лучше не соваться, промерзнешь до костей. Застегнувшись на все пуговицы и глубоко, до самых бровей, натянув шапку, шагнул за порог школы.

Недолгий январский день был на исходе. Солнце, лениво отмеряв короткий дневной путь, уже спешило на покой. Еще не заиграли краски заката, но уже четко обозначились от приближающегося светила контуры горизонта, готового вот-вот зажечься от встречи с ним и заполыхать ярко-красным костром.

Ближе к вечеру мороз стал крепчать. Над крышами домов из печных труб то тут, то там высоко поднимались толстые столбы дыма: хозяйки спешили протопить на ночь остывшие за день избы. Ваня ускорил шаг. Путь до дома, расположенного в соседней деревне, предстоял изрядный - восемь километров через сосновый лес, местами перемежавшийся с березовыми колками и небольшими белыми островками заснеженных полей. Дорога хорошо знакома. Вот уже второй год он ходит по ней. В его деревне была лишь начальная школа, а ближайшая семилетка только здесь. Вместе с ним из его деревни учатся еще два мальчика и три девочки, у всех есть родственники в этом селе, им проще. Зимой, особенно в морозные дни, они после уроков остаются у них. Ваня не завидует им. Зачем? В своем доме все вокруг родное, привычное и понятное, чувствуешь себя вольно и раскованно. А восемь километров до него - это так, разминка.

За околицей мальчик заметил, что за ним увязалась сука с щенком, еще совсем маленьким, напоминавшим пушистый колобок. Семеня своими короткими кривыми лапками, он катастрофически не поспевал за матерью, жалобно скулил. Временами щенок по самую мордочку утопал в накануне выпавшем, еще рыхлом снегу. Сука терпеливо ждала, иногда не выдерживала, возвращалась, брала его в зубы и какое-то время тащила. Ваня останавливался и с детской непосредственностью и любопытством наблюдал происходящее. Тогда сука с щенком замедляли ход, садились на дорогу. Две пары настороженных глаз устремлялись на мальчика. В их взгляде угадывались испуг и недоверие. Ваня пытался подойти к ним ближе, но сука, поджав хвост и затравленно озираясь, отбегала. Следом за ней откатывался и щенок. По поведению собаки чувствовалось, что накануне кто-то крепко обидел ее, породив страх перед людьми. Мальчик, разочарованно вздохнув, возвращался и продолжал свой путь. Сука и щенок тоже начинали двигаться следом за ним.

Миновав сосновый лес, Ваня остановился передохнуть на его опушке. Впереди, на сколько хватало глаз, раскинулся укутанный белым саваном квадрат поля, противоположный край которого был окантован узкой полоской подступавшего к нему березового колка. Зубчатые края верхушек берез отчетливо выделялись на фоне заката, малиновым пожаром охватившем весь горизонт. Закат догорал, яркие краски, расплескавшиеся широкой полосой, постепенно угасали, уступая место спешащей ночи. Вот уже первые яркие звезды брызнули на ночном небосклоне холодным светом.

В тишине наступающей ночи отчетливо слышалось, как все громче, жалобней скулил щенок. Его плач больно ранил сердце Вани, не оставлял его равнодушным, невольно вызывал в нем чувство сострадания. Мальчик в очередной раз попытался подойти к суке с щенком. К его великой радости и одновременно удивлению собака подпустила к себе. Лишь в ее овальных, глубоко посаженных глазах застыли испуг и напряжение.

- Не бойтесь, не бойтесь, - тихим ласковым голосом заговорил Ваня. - Я помогу вам... Я заберу вас с собой.

Щенок перестал скулить, плотно прижался к матери. Ваня наклонился, осторожно взял его в руки. Сука еще больше напряглась и, повинуясь материнскому инстинкту, тихо зарычала, оскалилась. Мальчик, не сводя с нее глаз, невольно отступил на шаг. Собака продолжала сидеть и не проявляла агрессии. Охватившее ее минутное оцепенение ушло, она встала, слегка вильнула хвостом, взгляд ее глаз потеплел, в них уже не угадывалось прежнего испуга и напряжения.

- Вот и хорошо... Вот и хорошо..., - радостно зашептал мальчик.

Он расстегнул на груди полушубок и бережно сунул в спасительное тепло овчины дрожащий от страха и холода живой пушистый колобок.

- Теперь на полный газ, домой! - Раздался в ночной тишине возбужденный детский голос.

Эмоциональный всплеск в настроении мальчика передался и собаке. Она живее завиляла хвостом, энергичнее затрусила за своим неожиданно объявившимся хозяином.

Пройдя поле, Ваня свернул с дороги в сторону стога сена, стоявшего на опушке березового колка.

- Отдохнем немного, а там уже и дом, - обернувшись на бежавшую сзади собаку, тихо обронил он. - Еще километра три топать.

На груди, под шубой, высунув наружу черную пуговку носа, мирно посапывал щенок. Его тельце уже не бил озноб, дрожь постепенно ушла. Мальчик бережно прижимал к себе теплый живой комочек. От осознания того, что он является спасителем и жизнь этого беззащитного существа сейчас полностью зависит от него, наполняло Ваню гордостью. Одновременно в нем появлялось и чувство ответственности за его судьбу.

В стогу сена мальчик сделал неглубокую нишу, приглашая туда суку. В суете неожиданной встречи со своими четвероногими друзьями он не успел детально рассмотреть ее. Ваня пристальным, оценивающим взглядом прошелся по ней. В ярком лунном свете на фоне ослепительной белизны снежного покрова четко вырисовывалась фигура собаки, бросались ее крепкое мускулистое поджарое телосложение, острая морда с раскосыми, глубоко посаженными карими глазами, треугольно стоячие уши и толстый пушистый хвост, завернутый в полуколечко. Отдельно для себя отметил массивную лобастую клинообразную голову с четко выраженными скулами и крепкими челюстями Светло-серая густая жесткая шерсть с мягким подшерстком в лунном свете искрилась, отливала голубоватыми оттенками.

"Похоже лайка, - отметил про себя. - Но не чистопородная. - Продолжал мысленно оценивать он. - Вон и хвост завернут не полным колечком, лежит не на спине... Да и в холке уж больно мелковата, не то, что наш Байкал...". Ваня, как бы перепроверяя себя, еще раз пристальным взглядом окинул собаку. И лишь сейчас он обратил внимание на ее впалый живот и сильно отвисающие, ярко-розовые соски, покрытые корочкой льда. Со стороны они казались сосульками.

- Бедняжка, - невольно вырвалось у него. - Иди, иди ко мне.

Сука уже перестала бояться, смело юркнула в нишу к мальчику и по свойски расположилась рядом с ним. Голодный щенок, почувствовав близости матери, жалобно заскулил.

- Подожди, малыш..., - засуетился Ваня.

Он скинул варежки, наклонился к суке и стал осторожно, бережно растирать пальцами ее соски, выдыхать на них изо рта теплый воздух. Массировать и массировать. Иногда собака от боли вздрагивала и слегка взвизгивала.

- Потерпи, потерпи маленько, - успокаивал ее.

Самым шумным и непослушным оказался щенок. Он рвался из-под шубы на свободу, к матери, его скулеж уже перерос в вой вперемежку с отчаянным визгом.

- Вот же нетерпеливый и бестолковый какой, - в сердцах бросил Ваня, доставая его из-за пазухи. - Видишь, мамкины сиськи сначала надо в порядок привести... Проглот.

Голодный проглот суетливо, с разных сторон пытался прорваться к животу матери. Наконец, сука не выдержала, на ее морде появился оскал, она зарычала и цапнула зубами подбежавшего к ней щенка. Пушистый колобок с громким визгом укатился в дальний угол ниши и замолчал.

Ваня вспомнил, что в холщовой сумке еще осталось полкраюхи ржаного хлеба, который вместе с другим скудным крестьянским провиантом мать каждое утро бережно заворачивала в тряпочку, собирая сына в школу. Отдельно в сумке хранился комочек гусиного жира на случай обморожения лица. Мальчик извлек затвердевшую на морозе горбушку, попытался ее разломить. Удалось отщипнуть лишь небольшой краешек. Сука, почуяв запах пищи, вскочила, судорожно сглотнула слюну и немигающим взглядом уставилась на своего юного хозяина.

- Сейчас... Подожди немного, покормлю...

Он торопливо перекладывал краюху из одной ладони в другую, со свистом выдыхал на нее теплый воздух, усиленно разминал руками. Хлеб стал мягче, податливей. Вытащил из сумки комочек гусиного жира, согрел его в руках.

Из своего убежища выкатился щенок, жалобно заскулил.

- Вот теперь можно, - уверенно произнес мальчик. - Сначала мать, потом ты. - Он повернул голову в сторону щенка.

Ваня отламывал от краюхи небольшой кусочек хлеба, смазывал его тонким слоем гусиного жира и протягивал суке. Она мгновенно проглатывала его и, нетерпеливо перебирая лапами и издавая приглушенный звук, замирала в ожидании очередного. Мальчик мелко раскрошил в ладошке последний кусочек, перемешал все с остатками жира и поднес к скулящему и суетливо снующему вокруг него щенку. Он быстро слизал с ладони крошки, смачно облизнулся и просяще уставился черными бусинками глаз на своего кормильца.

- У меня все, - Ваня для убедительности протянул перед ним обе ладони. - Теперь пусть мамка кормит.

Щенок недоверчиво уставился на протянутые ладошки, лизнул их, потом перевел удивленный взгляд на мать. Ничего не поняв, поплелся к ней, толкнулся носом в соски. Мальчик замер в ожидании ответной реакции суки. На удивление, она не отогнала своего детеныша. Не с первого захода отыскав здоровый сосок, щенок с жадным сладострастием прилип к нему.

Ваня с упоением созерцал эту семейную идиллию. Он, полулежа на пахучем сене, вдруг остро почувствовал, как его накрывает дурманящим ароматом лесного разнотравья, хорошо знакомые, обворожительные запахи лета, нахлынувшая волна тепла и уюта обволакивают его тело, делают невесомым, уносят в далекие неземные дали. Разморенного мальчика из благостного состояния вывели четвероногие друзья. Сука резко вскочила, рыкнула на щенка, дав понять, что "кормушка" закрывается.

Остаток пути они проделали на одном дыхании. Ваня нес щенка также за пазухой. Шел он споро, широким шагом, в отличном настроении, слегка насвистывая мотив недавно услышанной песни. Позади него весело бежала собака. Иногда она вырывалась вперед, что-то вынюхивала перед собой. В деревню входили под громкий лай местных собак.

Во дворе дома началось невообразимое. Байкал - старый кобель чистопородной западно-сибирской лайки белого окраса при виде соперницы рвался с цепи, от туго натянутого ошейника его раскатистый лай переходил на хрип, на загривке вздыбилась шерсть , глаза налились кровью. Он буквально висел на цепи, опираясь лишь на задние лапы. Четко обозначился его длинный, мускулистый, с прямой линией верха и хорошо выраженной холкой корпус с загнутым в кольцо и закинутым на спину толстым хвостом. Острая морда собаки вытянулась еще больше, в злобном оскале обнажились мощные белые клыки.

- Байкал, Байкал, уймись! - Пытался успокоить взбешенного пса Ваня.

В освещенном окне избы замелькали силуэты домочадцев. Спустя несколько секунд в сенях широко распахнулась дверь, на крыльцо выскочила без верхней одежды мать.

- Ванюшка, ты?

- Ага.

- Пошто так припозднился? - Вместо ответа несся лишь неистовый лай собаки. - Он чо взбеленился, не признал тебя штоли? - Она пристально всматривалась в темень. - Погодь... А это че за псина?

- Иди в избу, мороз же, - намекая на раздетый вид матери, уклончиво ответил сын. - Я сейчас, следом... Потом все скажу...

Суку с щенком Ваня решил разместить в пустовавшем, полуразрушенном сарае, на смену которому отец уже начал рубить сруб. Принес несколько охапок соломы, придирчиво осмотрел будущее лежбище. Оставшись удовлетворенным, отыскал старый собачий поводок с ошейником, застегнул его на шее суки, свободный конец поводка накрепко привязал к оголившейся в стене сарая жердине.

- Пока посиди одна...

Мать еще раз выскочила на крыльцо.

- Ну где ты запропастился? - Раздался ее громкий, раздраженный голос.

- Иду.

В избе Ваню окружили сестры. Все, вчетвером. Он был старшим в семье и пользовался у них непререкаемым авторитетом.

- Так долго, Ваня, - обидчиво протянула младшенькая. - Обещал же прийти пораньше... - Она вопросительно уставилась на него.

Брат вместо ответа с загадочным выражением лица жестом фокусника извлек из недр своей шубы серый, с белыми отметинами пушистый колобок, который черными бусинками глаз стал пугливо озираться, потом издал жалобный писк. Картина явления щенка "народу" произвела должный эффект. Сестренки замерли с открытыми ртами и округлившимися от удивления глазами. Даже огрубевшая от беспросветной нужды и ежедневного непосильного труда мать, которую, казалось, уже трудно было чем удивить, чуть не опрокинула в кути удерживаемый ею на ухвате чугунок с картошкой. После минутного замешательства сестры громко, наперебой загалдели, в едином порыве шагнули к брату, протянули ручонки к ошалевшему щенку. Он протяжно заскулил, стал рваться из рук Вани.

- Не бойся, все свои..., - мальчик бережно прижал к груди перепуганного щенка.

- Так... Значит уже свои? - Мать ударом ухвата об пол прервала расплескавшийся по всем углам избы детский гвалт.

Сестренки от неожиданности вздрогнули, съежились, разом повернулись и остановили на ней свои испуганно-удивленные взгляды.

- А я вот не своя! - Прислонив к шестку ухват и подбоченившись, громко, безаппеляционно заявила мать. - Притащил целую ораву псин, и думает, все будут плясать от радости.

Она обвела недобрым взглядом притихших дочерей.

- Ладно, они ишо глупышки, - ее лицо стало наливаться краской. - Ну ты-то поболе их, хоть подумал бы своей дурьей башкой, как всех прокормить. - Тяжелый взгляд матери остановился на сыне. - Вас пять ртов, да собака ишо... И вот нате вам! - Она картинно развела руками. - Ишо целую ораву псин приволок за собой.

- Не ораву, а одну с щенком, - попытался оправдываться мальчик.

- Ну нет..., - замотала головой мать. - Штоб завтра же их духу не было в нашем доме!

- Не бывать этому, никому не отдам! - Дерзко выкрикнул сын, вскинув голову и не сводя с матери потемневшего взгляда. - Сам прокормлю! - Он еще крепче прижал к груди щенка.

Сестренки в знак солидарности с братом ударились в рев.

- Помрет он один, на морозе.... Без еды..., - громче всех голосила старшая.

В самый разгар причитания четырех "Ярославен" с шумом распахнулась дверь в избу, и за порог, заметно покачиваясь, шагнул отец. Он был навеселе, беспричинно улыбался.

- Что за шум, а драки нет?! - Слегка прищуренным, озорным взглядом прошелся по домочадцам.

- Папка! - Бросилась к нему младшенькая, его любимица. - Ваня такого малюсенького принес, а мамка ругает его.

- Ну, Иван? - Отец вскинул брови. - Обрисуй текущий момент!

Сын торопливо, на пределе эмоций затараторил. Перескакивая с одного на другое, сбивчиво, путанно обрисовал "текущий момент".

- Понятно...

В разговор вмешались дочери. Перебивая друг друга, бросились с жаром убеждать отца оставить суку с щенком.

- Папка, он такой миленький, - любимица уткнулась ему в пояс. - Ведь помрет без нас...- Ее тонкий голосок задрожал, плечики стали вздрагивать.

- Ну...у...у..., ревушка-коровушка..., - отец ласково погладил ее по головке.

- Папка, ты же сам говорил, что наш Байкал уже старый для охоты, - поспешил на выручку сестрам с веским аргументом Ваня. - Вот ему и будет замена. - Он не сводил почти умоляющего взгляда с отца. - Я в дороге наблюдал за собакой, она хорошо берет след, она что надо для охоты... А этого, - мальчик вытянул перед собой руку с щенком, - натаскаем, он смышленый.

Наступила минутная пауза. Глава семейства нетвердой походкой сделал несколько шагов к стоявшей у входа лавке, грузно опустился. Дети знали, что подвыпивший отец становился добряком, шутил, смеялся, его щедрость зашкаливала. Именно в этот момент они и старались обращаться к нему со своими детскими просьбами, обычно не зная отказов.

- Решено, Иван, будь по-твоему! - Резким кивком головы он утвердил свое согласие.

- Решено..., - нараспев, ядовито подхватила мать. - Залил глаза, и море по колено...

- Будет, мать! - Отец кулаком ударил по лавке, давая понять, кто в доме хозяин.

Жена побаивалась его и с некоторых пор не пыталась возражать. К неописуемой радости детей, так она поступила и сейчас.

Для Вани жизнь обрела новый смысл. Он с головой погрузился в ежедневные, ежечасные хлопоты о свих четвероногих друзьях. Просыпаясь по утрам, первым делом бежал к ним, забывая привести себя в порядок и подобающе одеться. Торопливо воткнув босые ноги в стоявшие у русской печи валенки, с накинутой на плечи шубой, без шапки, как ошалелый, выскакивал в сени, из них - стрелой к сараю. Там две живые души в томительном ожидании уже чутко вслушивались в утреннюю рань, изредка нарушаемую пением проснувшихся петухов. Наконец, скрипучая дверь открывалась, и в предрассветном полумраке вырисовывалась такая знакомая и желанная фигура их юного хозяина. Сколько неподдельной радости, восторга и любви выплескивалось в этот предрассветный час! Сука, виляя хвостом, извиваясь и повизгивая, прыгала вокруг мальчика. Потом, встав на задние лапы, передними упиралась ему в грудь и начинала лизать его лицо. Малыш, путаясь в ногах матери, также с визгом кружил вокруг хозяина, норовил высоко подпрыгнуть. Передними лапками он доставал лишь до голенища валенка и настойчиво, изо всех сил, тянул черный пятачок носа. Хотел, как и мать, благодарно облизать лицо своего благодетеля.

После бурной утренней встречи Ваня первым делом начинал кормить собак. Кроме установленной им хозяйкой дома пище он украдкой от нее добавлял часть своей. Для суки это был дополнительный кусочек хлеба, иногда сдобренный куриным яйцом или не до конца обглоданной косточкой, для щенка - более полная чашка молока с хлебными крошками. По окончании кормежки он довольный шел в дом умываться, есть и собираться в школу.

За столом мальчик торопливо глотал приготовленный завтрак, улыбался своим светлым утренним мыслям, нетерпеливо заглядывал в окно, в котором уже обозначились темно-красные отблески восхода.

- Смотри, не рехнись совсем со своими псинами, - наблюдая, как он загадочно улыбается, ворчала мать. - Одна блажь в голове. - Она продолжала заворачивать в тряпочку его школьный "паек".

Ваня не замечал ее едких слов, мысленно выстраивая планы на предстоящий день, в которых большая часть посвящалась его новым, верным друзьям.

Перед уходом в школу еще раз заглядывал в сарай.

- Пока! - Помахав рукой, на мгновение задерживался. - Ждите! - Бросал напоследок вставшим по стойке "смирно" собакам.

Зимняя дорога, укатанная полозьями саней с расположенными между ними круглыми углублениями от копыт лошадей, вела на восток, навстречу спешащему на дневную вахту солнцу. Его лучи еще не вырвались на небесный простор. Своим теплом и светом они запалили ярко-красный костер, кровавые краски которого расползлись по всему горизонту. Постепенно темные тона уступали место более светлым, с преобладанием уже розового цвета. Четкие контуры опоясавшей полнеба багряной полосы восхода стали размываться, она становилась шире, все дальше и дальше устремляясь в небесную высь. В верхней границе розовой ленты восхода заиграли голубые оттенки. И, наконец, преодолев толщу утреннего пожара, небосвод начали пронзать первые лучи солнца. Под их мощным напором плавно гасли ночные огоньки далеких звезд, безропотно уступая место дневному светилу. Вот и оно само стало величественно являться миру. Робко, стыдливо обозначив над горизонтом свой огненный краешек, оно плавно, неспешно, как бы смакуя момент истины грядущего дня, показывало свой яркий, гасящий ночной мрак диск. С его появлением все вокруг оживало, приходило в движение, начинало трепетать и тянуться навстречу ему.

Ваня при виде этой картины всякий раз замедлял шаг, иногда останавливался и зачарованно смотрел на всплывавшее над горизонтом солнце. Какой-то скрытый смысл таился в этом моменте. Потом, уже в суматохе предстоящих дел, таинство рождения нового дня, его торжественность постепенно уходили и напрочь забывались, но сейчас эти особенные, благославенные минуты рассвета всецело завораживали, как бы заставляя подняться над земным.

Уроки для Вани тянулись мучительно долго, он потерял к ним былой интерес. Все чаще устремлял мечтательный взгляд в окно, устранялся от происходящего в классе, полностью погружаясь в свои мысли. С нетерпением ждал лишь одного - звонка технички после очередного урока. Он торжественно возвещал ему о приближении самой интересной, желанной части дня - об окончании разлуки с его верными друзьями, предстоящей встрече и сладостных минутах общения с ними.

Происходящие с ним перемены стали замечать учителя и одноклассники. На их вопросы он отвечал невпопад, а то и вовсе молчал. Хорошие и отличные оценки уступали место сначала тройкам, потом и того хуже - двойкам. Первой забила тревогу классный руководитель - "математичка". Разговор с ней имел краткосрочный эффект. Оставалась крайняя мера: подключать родителей.

К великому удивлению, а еще больше - неудовольствию Вани, в один из воскресных дней "математичка" нарисовалась в их доме. Ее обстоятельный разговор с родителями происходил в его присутствие. Пришлось держать ответ по полной. Самым обидным и больным для мальчика оказался итог "задушевной" беседы: в снижении успеваемости виноваты его новые четвероногие друзья, вернее его нездоровое увлечение ими, исключающее всякий интерес к учебе.

- Я знала... Я говорила ему, эти псины не доведут до добра, - постоянно повторяла мать.

Отец был лаконичен.

- Не исправишься, не видать тебе, Иван, собак, как своих ушей, - он сурово сдвинул брови. - Понятно?

Щеки мальчика запылали кумачом, разом пересохло в горле, пропал голос. Вместо ответа закивал головой. Он знал: у отца слова с делами не расходятся.

К концу третьей четверти Иван не только наверстал упущенное в учебе, но и показал по успеваемости один из лучших результатов в классе.

В бесконечных школьных и домашних хлопотах и заботах мальчик не успел заметить, как пришла весна. В первые мартовские дни сильно вьюжило, зима еще бодрилась, надувала щеки, в бессильной злобе рассыпала и заваливала все вокруг снежной пылью. И все же в этом неистовом бесовстве уже угадывалась ее обреченность. Едва заметные признаки весны начали робко проявляться в природе, возвещая о ее пришествии: и бездонная высь небесной синевы; и более яркое, лучезарно улыбающееся из ее просторов приветливое солнышко; и звенящая, хрустальная тишина предрассветной рани, все чаще нарушаемая необыкновенно звонким петушиным "ку-ка-ре-ку"; и кусты в палисадниках, густо усыпанные серыми пятнами не в меру расшалившихся воробьев; и первые, свисающие с крыш домов сосульки; и яркие веснушки на лицах девчонок и мальчишек. О ее скором приближении свидетельствовала и громче обычного шумящая живность в крестьянских дворах, с утра до вечера наполненных мычащими, блеющими, гогочущими и прочими звуками.

Наиболее нетерпеливой в ожидании весны была детвора. Всем жутко надоело долгое домашнее заточение, все рвались на улицу, чтобы с головой окунуться в оживающие, волшебные просторы природы, насладиться сполна неповторимым духом ребячьей вольности: пробежаться по хрусткому весеннему ледку; отправить в бурные потоки звенящих ручьев свои кораблики, с восторгом наблюдая их веселый бег; послушать журчащие звуки заливистой песни скворцов; увидеть и испытать многие другие прелести просыпающегося и обновляющегося после зимней спячки окружающего мира. Чаще и чаще мелькали в окнах вихрастые головенки пацанов, напряженно всматривающихся и пытающихся понять, почему не грядут на улице желанные перемены. Однако зима всячески сопротивлялась, словно дразнила и испытывала их детское терпение. Временами казалось, что под ее напором весна сдалась и навсегда заблудилась где-то в бескрайних сибирских просторах.

В конце марта, наконец-то вырвавшись из цепких объятий зимы и решительно ломая ее устоявшиеся законы, она громко возвестила о своем приходе. Ослепительно белый, искрящийся снег потемнел, уплотнился, стал ноздреватым, потом превратился в ледяную корку, изрезанную многочисленными журчащими ручьями талой воды. По ночам отчетливо слышался шум оседавшего наста и гулкий треск льда на реке. Днем в эту весеннюю симфонию вливались звуки звонкой капели. Под напором яркого солнечного света, щедро льющегося из безбрежных просторов голубого океана, то тут, то там черными пятнами обнажались дрожащие в мареве испарений проталины и сверкающие на солнце блюдца луж. Вдоль дорог, почти освободившихся от снежного плена, горделиво вышагивали грачи, что-то громко выкрикивая. Небесную высь расчертили плывущие на север треугольники птичьих стай. Все вокруг наполнялось теплом, светом, неповторимым весенним многоголосием, все начинало трепетать, радоваться и тянуться к живительному солнцу.

В один из ясных весенних дней по возвращении из школы Ваня с разрешения отца мастерил собачью будку. На улице заметно потеплело, держать собак в сарае уже не имело смысла. Скинув с себя верхнюю одежду, он лихо орудовал топором. Доски были непозволительной роскошью. Взамен них для пола и крыши будки приходилось стесывать до середины одну из боковин напиленных отрезков толстых жердей. Заготавливали их с отцом еще по осени. Кривые шли на дрова, что по прямее - откладывались для строительных целей. Рядом крутился подросший щенок. Назвали Громом: уж больно звонким и оглушительным показался его первый лай. Его притупленная щенячья мордочка начала вытягиваться, заостряться, круглые бусинки глаз приобретали овальную форму, их темный цвет сменялся на карий, короткие кривые ножки заметно вытянулись, полукруглые уши превращались в треугольные, пуговка носа значительно увеличилась в размерах, обещая в будущем перерасти в большой мясистый черный нос, туловище заметно удлинилось, хвост стал толще, длиннее и круче завернутым. Грудь и бока у щенка выдались белыми, все остальное как у матери - светло-серого окраса. С трудом представлялось, что три месяца назад это был жалобно скулящий маленький пушистый колобок.

Чуть поодаль сидела сука, щурясь от яркого солнечного света. За это время она несколько раздобрела, у нее исчезла впалость живота, отчетливее обозначился крепкий мускулистый корпус с подтянутой линией низа и хорошо выраженной холкой. Младшая сестренка Вани настояла на том, чтобы назвали собаку Жулей. В другом углу двора, ближе к входной калитке, была вотчина Байкала. Он неподвижно сидел у своей конуры, не сводя глаз с суки. Стоило ей встать и попытаться передвинуться, как он резко вскакивал, весь напрягался, его глаза начинали фиксировать любое ее шевеление. Иногда с его стороны раздавалось грозное рычание. Он уже перестал реагировать на ее появление неистовым лаем, как это делал в первые дни. Однако окончательно так и не смирился с соперницей и не принял ее в свой круг. Его агрессивное поведение в отношении новых "жильцов" продолжало сохраняться, проявляясь лишь в новых формах.

К первомаю будка была готова. Собачье "новоселье" прошло торжественно, при самом активном участии Ваниных сестер. Они радовались больше самих новоселов. Вся эта процедура происходила с детской выдумкой, фантазией, какой-то трогательной непосредственностью.

Май лихо, на полном скаку ворвался в прохладную апрельскую полудрему. Он пришел с первыми грозами, теплыми дождями и по-настоящему жаркими днями. За пару недель все вокруг преобразилось, стало неузнаваемым. Под майским теплым, живительным дыханием природа окончательно стряхивала с себя последние зимние оковы, решительно устремляясь к обновлению. Набухшие на кустарниках и деревьях почки дружно взорвались зелеными фонтанчиками миллионов крохотных клейких листочков, которые ежечасно увеличивались в размерах, набирали силу. И вот уже зазеленели, закудрявились березовые колки, примеряя на себя весенние сарафаны и пряча под ними свою зимнюю наготу.

В такие дни невозможно усидеть в доме, неудержимо тянет в лес, на речку, в поле. Ваня в сопровождении Жули и Грома отправился на прогулку, желая попутно ознакомить их с окружавшими деревню угодьями, понаблюдать за поведением собак. Да и просто порезвиться со своими друзьями.

Шел он по обыкновению быстрым широким шагом. Дышалось легко, полной грудью, все ликовало в нем от ощущения абсолютной свободы, от накрывшего его с головой буйства майских красок, все радовало глаз и трогало до глубины души. На степных участках сквозь бурелом покрывавшей их серой мертвой травы упорно тянулась к солнцу сочная молодь. Местами молодая поросль, дружно пробившаяся из земли, устилала ее необыкновенно густым, ярко-зеленым ковром. Ваня скидывал с себя сапоги и мчался босиком по мягкому изумрудному покрывалу народившейся травы. Следом за ним с веселым лаем устремлялись собаки. На мальчика вдруг накатывал безотчетный озорной смех, он начинал кувыркаться, громко выкрикивать первые, пришедшие в голову слова. Потом, широко раскинув руки, он лежал на спине, устремив в бирюзовый простор счастливый безмятежный взгляд. Жулька и Гром налетали на него, лизали лицо, отбегали и с заливистым лаем начинали кружить хоровод. Ваня, изловчившись, хватал щенка, бережно прижимал его к груди и начинал кататься с ним по траве. Гром рычал, вырывался из рук, пытался острыми зубками достать своего хозяина, впавшего в буйную шалость. Жулька неистово крутилась вокруг Вани, налетала на него, с рычанием, игриво хватала за одежду. Вдруг она легла на траву и тоже стала кататься по ней.

Сверху им широко улыбалось майское солнце, щедро посылая волны тепла и света. Неожиданно в этом потоке волн, сначала едва различимо, потом все явственней послышалась журчащая, мелодичная песня жаворонка, черной точкой застывшего в поднебесье. Птаха, зависнув в безбрежном голубом океане, искренне радовалась открывшейся ей картине мимолетного земного счастья веселящихся на оживающем степном просторе, сполна одаривая их чарующей, волшебной мелодией весенней песни.

Дивен май в своей красе, но скоротечен его бег. Одним мгновением он пролетел для Вани Белоглазова. Весело прозвенел школьный звонок, напоминая радостной ребятне об окончании последнего урока. Позади шестой класс, впереди - выпускной седьмой. А пока долгожданные летние каникулы!


2.

Приближалась макушка лета, самая сенокосная пора. В ее разгар в деревне оставались только малые дети да немощные старики. Все, кто мог косить, держать в руках вилы и грабли, убывали на покос. Травостой в этом году выдался богатый. Денечки стояли жаркие, сухие. Косили на дальних от деревни угодьях. Когда-то, еще до образования сельхозартели на них располагалась "пашня" семьи Белоглазовых. Сейчас это колхозная собственность, сено здесь заготавливает бригада Ваниного отца.

Давным-давно уже повелось и стало неписанным правилом выезжать из деревни на дальние покосы и жить там во время страды. Терять драгоценное время на переезды считалось непозволительной роскошью. Иногда, лишь в субботние дни, почти вся бригада убывала по домам, чтобы помыться в бане и запастись продуктами.

Старшие жили в приземистой избе на две половины, рубленной еще Ваниным дедом. Молодежь приспособила для жилья старый ветхий сарай, стоявший чуть поодаль. Ребятня помельче соорудила для себя два шалаша, натаскав туда душистого сена из лесного разнотравья. Рядом с ними протянулся загон из жердей, в который на ночь определяли лошадей. Один край загона примыкал к навесу, крытому камышом. Там стояли телеги, конная сенокосилка и другой сельхозинвентарь. Несколько на отшибе в окружении берез и осин располагалась "погребушка": глубоко вырытая яма для летнего хранения продуктов с сооруженным над ней низеньким строением - маленьким квадратным, покосившимся от времени срубом.

Вставали до рассвета. Позевывая и ежась от утренней прохлады, тянулись к бочке с водой, умывались. Прихватив кто чем богат, рассаживались за общим длинным столом, сколоченным из грубо обструганных досок, потемневших от времени. В ходе завтрака бригадир проводил "наряд" на работы. Ваня горделиво взирал на сверстников, когда его отец степенно, без лишних слов объяснял присутствующим о предстоящих на день делах, кто и на какие работы "наряжается". Иногда следовали уточняющие вопросы и ответы на них.

После завтрака мужики доставали свои кисеты и начинали неспешно крутить из заранее нарезанных полосок бумаги "цыгарки", наполняя их махоркой или самосадом. Вскоре над столом всплывало седое облако табачного дыма. Подхваченное свежим утренним ветерком оно медленно уплывало в сторону пустоши и растворялось в небесном просторе. Во время перекура заводился разговор на общую тему, мужики неторопливо перебрасывались словами, иногда колкостями в адрес друг друга, сопровождаемыми незлобивыми смешками.

- Ну все, мужики, - первым вставал Ванин отец. - Коси коса пока роса.

Следом за ним, делая последние затяжки, тянулись из-за стола остальные.

Через полчаса все здесь начинало крутиться, вертеться, наполняться шумом собирающейся на покос бригады. В глухие мужские голоса вплетались звонкие бабьи выкрики и веселый ребячий смех. Потом этот людской гомон дополнялся позвякиванием уздечек, ржанием запрягаемых лошадей, звоном загружаемых в повозки кос, вил, граблей, бидонов с водой и прочей утвари. Наконец, разгулявшееся многоголосие постепенно шло на спад, и в утренней тишине отчетливо слышался скрип колес и глухой топот конских копыт. На бригадном стане оставались дед Митрофан да повариха Глаша. Дед сторожил стан, отбивал косы, чинил конную упряжь и справлял мелкий ремонт поломанного инвентаря. Главным же своим делом и одновременно страстью он считал рыбалку. На выделенной ему кляче вечерами выезжал на ближайшее озеро ставить сети, которые снимал в ранние утренние часы. Уловы были приличными, служили хорошим подспорьем для бригадного стола. После рыбалки, развесив для просушки сети, Митрофан садился с поварихой, толстой, в преклонных годах бабой, чистить и потрошить пойманную рыбу. Только после этого он приступал к исполнению всех прочих обязанностей.

Выезжавшая на покос бригада к работе приступала с восходом солнца. Под мощными утренними потоками его света лесные пустоши оживали, стряхивая с себя остатки ночной дремоты. Трава была густо усыпана капельками росы, и вся эта щедро разбросанная бриллиантовая россыпь в лучах всходящего солнца начинала сверкать и переливаться мириадами ослепительных блесток. Волшебная игра света заполняла все пространство, невольно завораживала присутствующих. Люди на мгновенье замирали, очарованные божественной красотой, не в силах оторвать свои изумленные взгляды. В реальность бытия их возвращал громкий пересвист перепелок. Ночная прохлада и дымок утреннего тумана, легким облаком распластавшегося над пустошами и полями, уплывали в лесные чащобы. Из их темных глубин все настойчивее, веселее рвалось пение проснувшихся птиц, в слаженном хоре которых отчетливо выделялся неподражаемый голос иволги. Иногда в эту раннюю лесную симфонию диссонансом грубо врывалось уханье филина да карканье ворон. Все окрест оживало, настраивалось на грядущий день.

Бабы в возрасте и ребятня помельче разбирали грабли и вилы, остальные вооружались косами. На конной сенокосилке, запряженной парой лошадей, работал Ванин отец. Ранее скошенная им и не полностью подсохшая трава сгребалась в валки, в которых она доходила до нужной кондиции. Потом обладатели граблей и вил переключались на валки с уже просохшей травой, оставляя после себя ряды копен, которые позднее будут укладываться на волокуши и свозиться к месту будущего стога сена.

Вручную косили по лесным опушкам, небольшим полянкам и болотистым низинам, где не управиться сенокосилкой. Рассевшись кружочком под раскидистым деревом, мужики перед началом работы традиционно курили "по маленькой", как всегда ведя неторопливую беседу. В ее завершение бригадир еще раз напоминал присутствующим о предстоящих делах.

- Никитич, - повернув голову в сторону крепко скроенного, уже в годах мужика, негромко произнес он. - В общем, как договорились: пройдитесь по краям пустошей и прогалам. - Бригадир кивнул в направлении редколесья, через которое просматривался небольшой, густо поросший травой лесной пятачок. - Я на своих гнедых буду гарцевать, где поровнее и просторнее.

- Сделаем, Филипп Иванович! - Последовал уверенный ответ.

Никитич, косая сажень в плечах, встал и шагнул в сторону молодой березы, на одной из веток которой висела коса.

- И сегодня порадуешь стишком? - Кто-то из числа сидящих язвительно бросил ему вслед.

- Как всегда!

Взяв в руки косу, Никитич молодецки расправил плечи, набрал полные легкие и громким басом выдохнул:

"Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

Ты пахни в лицо,

Ветер с полудня!

Освежи, взволнуй,

Степь просторную!

Зажужжи, коса,

Как пчелиный рой!"

Со смешками, шутками и прибаутками мужики разбирали косы и разбредались по распределенным между собой участкам. До полудня, с небольшими перерывами звенели косы на опушках да закрытых лесных полянах. Пройденный косарями путь расчерчивался слегка извилистыми прокосами, утыкающимися в зеленый забор леса. Местами они огибали встречные молодые деревца, кустарники, теряясь в глубинах лесных прогалов. Все вокруг было наполнено неповторимым, пьянящим до одури ароматом свежескошенного разнотравья.

Солнце уходило в зенит, и ближе к полудню начиналась нещадная жара. Его раскаленный шар, зависший над головами, словно из вулкана, низвергал лаву обжигающего зноя. Испепеляющие щупальца лучей, проникающие даже в самые темные, сокровенные закоулки леса, казалось, способны выжечь все живое на земле, дрожащей в мареве испарений. Вокруг ни дуновения. Воздух плотным горячим покрывалом накрыл одурманенные многодневным зноем леса, поля и пустоши. Попрятались птицы, смолкли их голоса. Лишь один степной орел продолжал кружить. Распластав крылья, он зависал в поднебесье темной точкой. Продолжали работать и люди. Вдруг в тишине замершего от полуденного июльского зноя леса послышались возбужденные голоса. Волнами катилось, отдаваясь эхом, долгожданное, спасительное слово: "Обед!".

"Полевая кухня" - телега с расставленными на ней бидонами, кастрюлями и прочими кухонными принадлежностями стояла под толстой кряжистой березой, высоко взметнувшей к небу свои ветки-руки, прикрывая ими присутствующих от прожигающих насквозь лучей. Грузная, под стать березе, повариха ловко орудовала черпаком, разливая из дымящегося бидона первое по мискам и котелкам подходящих к ней.

- Глашка! - Никитич устремил на нее ехидный прищур. - Ты чо нас, как кошек, одной рыбой потчуешь? - Он, не мигая, продолжал смотреть на повариху. - Твоя уха у нас уже из ушей капает!

- Еда как раз для тебя, кота мартовского!

- Нет, ну правда, все уха да уха, - кто-то из мужиков недовольно пробурчал.

Глафиру будто кнутом огрели. Взметнув над головой черпак, она безостановочно понесла в народ свое возмущение.

- Все уха... уха... Да кабы не Митрофан, вы бы одной жиденькой похлебкой свое брюхо грели... Где я наберусь для вас мяса, как его хранить по такой жаре? Солонину и ту боязно долго держать... Все съели в первые дни.

- И то правда, - сочувственно кивая головами, загалдели бабы. - Надо бы в деревню, уже остатки подъедаем...

Наступила пауза, все стали отыскивать глазами бригадира.

- Как, Филипп Иваныч, смотришь на это? - Озвучил Никитич от имени присутствующих повисший в воздухе вопрос.

- Правильно смотрю, - бригадир неспешно вытер ладонью усы. - К этой субботе, думаю, косить закончим, и перед сенометкой на денек отъедем по домам, в баньке помыться да едой запастись. Да и других дел набежало...

По опушке прокатилась волна одобрительного гула. Бабы, перебивая друг друга, возбужденно затараторили, мужики довольно закряхтели. Оживление пронеслось и среди ребятни: послышались радостные возгласы и смех.

Покончив с обедом, народ группками, по интересам разбредался вдоль опушки, отыскивая места поудобнее и прохладнее. Многим в полуденный зной хотелось вздремнуть в теньке. Уставшее от физических нагрузок, измученное невыносимой жарой тело после обеда в лесной прохладе невольно расслаблялось, груз тяготивших забот незаметно улетучивался, на душе становилось удивительно легко и покойно, с ног до головы накрывало какой-то неземной благодатью. Плоть становилась воздушной, невесомой, начинала расплываться, растворяться в окружающем пространстве, зримые образы исчезали и уносились в причудливый мир сновидений.

Вторая половина дня тянулась для Вани мучительно долго. Нестерпимо хотелось скорее вернуться на стан к своим друзьям Грому и Жульке. Его будоражила мысль о том, как он, зануздав с мальчишками коней, будет мчаться с ветерком под веселый лай собак на озеро, чтобы на полном скаку ворваться в водную благодать, окунуться и попасть в ее прохладные объятия, ощутить самые блаженные мгновенья уходящего дня. Он все чаще и чаще смотрел на солнце, с нетерпением ждал, когда оно зависнет над горизонтом, разольется по нему красной полоской, отчетливо выделяя макушки деревьев темнеющего вдали леса. Заметил, что и его друзья также нетерпеливо, с надеждой устремляли свои взоры в сторону горизонта.

И, наконец-то, этот вожделенный миг настал!

По прибытии на стан Ваня с мальчишками, как обычно, помог сгрузить сельхозинвентарь, и, сломя голову, побежал к собакам. Завидев его, дед Митрофан спустил их с поводков. Радость встречи беспредельна! Извиваясь, повизгивая, виляя хвостами, они кружат вокруг мальчика, высоко подпрыгивают, норовя лизнуть в лицо. Потом собаки пританцовывают на задних лапах, преданно заглядывают ему в глаза, с нетерпеливого повизгивания срываются на лай.

- Громушка, Жулька, - поочередно обнимая собак, нежно, с нескрываемой любовью в голосе приговаривает Ваня.

Ему с трудом удалось уговорить отца взять их сюда, и только при одном условии: они должны быть на привязи и под присмотром деда Митрофана.

- Ванюшка, ты не серчай, - раздается за его спиной. - Я их весь день на привязи держу. - Дед Митрофан оправдывается и одновременно улыбается от увиденного. - Как почуяли тебя, думал поводки порвут, вот же какие... - Он не отводит потеплевшего взгляда. - Без привязи им ноне никак нельзя... Увяжутся за тобой, а там и по лесу будут шастать, пакосничать, молодняк у всякой живности душить. Ох как с этим строго было в старину! Помню, нас, парнишек, шибко пороли за непослушание. - Дед на мгновенье умолк, собираясь с мыслями. - И мне веселее... Как ни как, а три живые души вместе. Ну и для дела польза, все ж таки не одна, три пары глаз стерегут добро.

В пятницу работали до вечерних сумерек, заканчивали покос на самых дальних пустошах. Запрягали лошадей и грузились на телеги по темноте. Малиновый закат уже отыграл. Уставшее, как и люди, солнце под вечерний отчаянный пересвист перепелок торопливо нырнуло за дальнюю полоску леса, уходя на покой. Вместе с последними отблесками его лучей исчезали и едва заметные краски догорающего заката. Все вокруг плавно погружалось в пучину ночи. На ее темном покрывале стали повсеместно проступать яркие огоньки звезд, сначала крупных, потом мелких, причудливо разукрашивая ночной купол неба. В этом хаосе мерцающих фонариков все явственнее проступала широкая полоса млечного пути, опоясывая небосвод.

Не смотря на усталость, люди были на подъеме: завтра с рассветом предстоял отъезд в деревню и короткая передышка. Бригадир объявил об этом накануне. Возвращаться должны рано утром в воскресенье. Никто не роптал на короткий отдых, все понимали, пока стоит вёдро, дорог каждый день, который потом и кормит целый год.

На стан прибывали под нетерпеливый лай собак. Ваня торопливо сгружал с телеги вилы, грабли, косы, готовый уже сорваться к своим заждавшимся друзьям. Неожиданно его и Кольку Сизова бригадир отвел в сторону.

- Тут вот какое дело, ребятишки, - несколько интригующе начал он. - У деда Митрофана бабка сильно хворает, просится завтра со всеми до дому, а потому прошу вас остаться, постеречь стан до воскресенья. - Отец внимательно посмотрел на сына, затем перевел взгляд на его закадычного дружка. - Думаю, не забоитесь, да и вон собаки будут с вами...

Пацаны уже мысленно были дома, и неожиданная просьба их смутила.

- Ну нет, не забоимся..., - после минутного замешательства заговорил Ваня. - С собаками-то точно нет, - уже уверенней заключил он.

Колька согласно закивал головой.

- Вот и молодцы! - Отец немного подумал. - Ну и чтобы совсем не заскучать, подлатайте за субботу грабли, у многих зубья поломались, а на носу сенометка. Дед Митрофан заготовки приготовил.

Ребятам не в первой заниматься ремонтом деревянных граблей, уже многим крестьянским премудростям по хозяйству обучены.

- Справитесь?

- А что тут справляться, - самоуверенно заявил Колька. - Выбивай из гнезд поломанные, а на их место сажай новые.

- Лады! - Закончил разговор отец.

Рано утром бригада в приподнятом настроении отбыла в сторону деревни, оставив на хозяйстве пять живых душ: ребят, собак да старую клячу Рыжиху, приданную в "оперативное" управление деду Митрофану. За дальним поворотом исчезла из виду последняя телега, оглашавшая округу противным скрипом колес. Стан погрузился в тишину.

- Давай, сперва займемся граблями, - предложил Ваня своему другу. - Потом по очереди на Рыжухе смотаемся на озеро искупаться.

Возражений не последовало. Они одногодки, живут по соседству, знают друг друга с горшка и понимают с полуслова. Колька в прошлом году закончил семилетку, учиться дальше не пошел. Семья, как и у Вани, многодетная, надо помогать родителям ставить на ноги младших.

Разобрав из дедова столярного сундучка инструменты, друзья приступили к ремонту ранее отобранных для этого граблей. Коля выбивал из гнезд поломанные зубья, Ваня подгонял по размеру новые, потом сажал их взамен старых. Работа спорилась. В делах и за разговорами время летело незаметно. Рядом крутились Жулька с Громом. В минуты коротких перекуров они усаживались справа и слева от Вани и преданно заглядывали ему в глаза. Он поочередно трепал их по загривку, гладил по голове. Собаки, обласканные его вниманием, вставали, виляли хвостом, норовили лизнуть руку хозяина.

К полудню с ремонтом граблей было покончено Первым купаться отбыл Колька. В ожидании его время тянулось медленно. Ваня уже сходил в лес за хворостом, несколько раз обошел с собаками вокруг стана, подолгу задерживаясь на дороге и пристально всматриваясь в сторону березовой рощи, за которой пряталось вожделенное озеро. Друг все не появлялся, волнение нарастало. Вдруг собаки повернули головы в сторону дороги, потянули носом, напряглись, заострили уши. На опушке рощи обозначилась фигура всадника, медленно приближавшаяся к стану. Собаки рванули навстречу.

Колька появился под недовольное фырканье Рыжухи.

- Что так долго? - Иван не скрывал своего раздражения.

- А я то причем..., - обиженно протянул друг. - Ты сам попробуй на этой кляче разогнаться. - Он со злостью воткнул пятки в ее бока. - Вот, даже ухом не ведет, паразитка.

Действительно, вскоре Ваня и сам убедился в скаковых возможностях этой "паразитки". Как только он не изощрялся, чтобы расшевелить Рыжуху! Рвал на себя поводья уздечки, до боли пришпоривал пятками, обзывал самыми обидными словами, но кляча не реагировала. Она лишь мотала головой, недовольно фыркала и продолжала понуро брести по дороге. Расплескав свой гнев, всадник смирился. Он мерно покачивался на хребте лошади в такт ее шагам, гоняя взгляд по сторонам дороги с медленно проплывающими мимо деревьями. От длительной жары кроны некоторых уже потеряли былую сочность, листья на их верхушках, обожженные солнцем, начали скукоживаться, утрачивать прежнюю яркость зелени, отдельные ветки расцвечиваться золотом осенних красок. По обочинам лесной дороги трусили Жулька с Громом, которых, не смотря на уговоры друга, Ваня не оставил с ним. В такие минуты он просто не мог представить себя без них. "Ну и пускай злится", - мысленно подвел окончательную черту в разладе с другом. Собаки поочередно ныряли в лесную чащу, возвращались и, глядя на хозяина, начинали нетерпеливо лаять.

- Ну не разгоню я ее..., - Ваня от досады разводил руками и с силой молотил пятками в бока непослушной клячи.

За поворотом блеснуло зеркало озерной глади. Легкий ветерок обозначился на ней мелкой водной рябью, которая на солнце начинала играть мириадами блесток. Их яркий свет ослеплял, заманчиво притягивал.

Стреножив Рыжуху, Ваня, срывая на бегу одежду, летел в окружении собак в манящую водную пучину, с головой окунался в нее, и вновь с наслаждением, азартом нырял и нырял в освежающую прохладу озера. Восторженным взглядом отмечал не отстающих от него, плавающих кругами Жульку и Грома. Над водой забавно торчали их клинообразные остроухие головы с непомерно вытянутыми мордочками и глубоко посаженными, раскосыми глазами. Мальчик выбирался на берег, ждал плывущих туда же собак. Потом вместе с ними срывался и с беззаботным, счастливым смехом мчался вдоль берега, взрывая воду фонтанами брызг. Его смех тонул в оглушительном, радостном лае Жульки и Грома.

Вдоволь насладившись водными процедурами, Ваня обессиленно опускался на песок. Широко раскинув руки, с наслаждением вытягивал на горячем песчаном покрывале уставшее тело, закрывал глаза и блаженно замирал. К нему тотчас подбегали верные друзья, шумно, с фырканьем стряхивали со своих мохнатых шуб воду, ложились рядом. И небесная благодать опускалась сюда, освобождала от грешной земной суеты, позволяла ощущать окружающий мир по другим, не здешним законам и правилам.

Обратный путь уже не казался Ване таким долгим и утомительным. Всю дорогу он остро чувствовал блаженство проведенных у озера минут, пребывал в плену ниспосланной на него благодати, заново переживал яркие мгновенья отдыха. Впереди мелькнули знакомые силуэты строений. Рыжуха зашагала веселее, временами даже срывалась на бег. Колька стоял в молчаливом ожидании, насупившись.

- Хватит тебе обижаться, - примирительно бросил Ваня. - На обиженных воду возят.

К вечеру ребята уже забыли о своих обидах, что-то весело рассказывали друг другу, смеялись, потом обговаривали предстоящие на ночь планы.

С наступлением вечерних сумерек закадычные друзья запалили костер.

- Посидим, поболтаем, время скоротаем, - изрек Колька, явно повторяя чьи-то слова, услышанные им.

- Потом печенки сварганим, - дополнил Ваня.

Ребята сидели молча. Языки пламени озорно перепрыгивали с одной хворостины на другую. Яркие всполохи костра, негромкое потрескивание прогорающих веток расслабляли, магически притягивали взоры к веселой пляске огня. На душе становилось тепло и уютно. Вот так бы сидеть и сидеть у костра и, не отрываясь, зачарованно смотреть на его волшебный свет. Вечерние сумерки уступали место ночи. Она подкрадывалась тихо, плавно погружая все окрест в пучину мрака. Стали плохо различимы обступавшие деревья и кустарники. Лишь иногда всплеск пламени выхватывал из непроглядной тьмы их причудливые тени. Сгущающаяся темень ночи давила, невольно порождая у мальчишек какие-то не ясные страхи и опасения.

- Вань, тебе не страшно? - Колька придвинулся к другу.

- Не особо...

- Может "поджиги" свои достанем, зарядим?

- Да можно...

Года два или три назад друзья вместе с другими деревенскими мальчуганами активно пробовали себя на "оружейном" поприще, точнее его самодельном производстве. Колька стащил из запасников своего отца, работавшего на тракторе СТЗ, медную трубку, в чем так и не сознался ему и, как следствие, был нещадно порот. Но трубка стоила таких жертв! Ее разрубили пополам, и из этих половинок с соответствующими конструктивными добавлениями вместе с другом Ванькой смастерили на зависть остальным пацанам свое "чудо-оружие" - дульно-зарядные пистолеты. Припасы для стрельбы организовал Ваня. Он незаметно из охотничьего сундучка отца отсыпал в бумажный кулечек дымного пороху, стырил с десяток самодельно катанных картечин, которые потом с Колькой подогнали под диаметр медной трубки, служившей стволом. Контрольный отстрел готовых "изделий" в основном прошел успешно: главное - остались целы пальцы на руках и глаза. По результатам испытаний в конструкцию внесли необходимые изменения. Усовершенствованные самопалы и припасы к ним хранили втайне от всех. Доставали их оттуда, когда шли в лес или на рыбалку. Отъезд на покос тоже посчитали весомой причиной.

Друзья извлекли припрятанные самопалы, припасы к ним, и у костра начали процесс заряжания. Прочистили и продули стволы, затравочные отверстия, привязали ниткой у отверстий по паре наполовину укороченных спичек, засыпали в стволы имеющейся меркой заряды пороха, запыжевали, с усилием протолкнули картечины по стволу до пыжа. Коробок спичек у каждого в кармане. Все, теперь вооружены, пусть трепещет зверь и враг!

Заткнув за пояса свои готовые к бою самопалы, повеселевшие друзья удобно уселись у костра и повели оживленную беседу. Приятели вспоминали разные курьезные истории из своих мальчишеских похождений, иногда заразительно смеялись. Над их головами во всю ширь распахнулось ночное небо, темная бездна которого была до отказа заполнена нагромождениями звезд. Казалось, в этом мерцающем хаосе огоньков нет свободного места, все утыкано пульсирующими бликами холодного света. Медленно догорал костер. В сгущающейся темени стал отчетливее проступать Млечный путь, разрезающий ночной небосвод на две половины. Справа и слева от него угадывались хорошо знакомые контуры отдельных созвездий.

-Колька, смотри, как вызвездило небо! - Ваня запрокинул голову вверх. - Интересно, можно сосчитать все звезды на небе?

- Вряд ли.

- Почему?

- Так в книжках пишут...

- Каких?

- Про астрономию.

- Вам в седьмом классе на уроках рассказывали про звезды?

- Да на уроках совсем маленько, - Колька о чем-то задумался, отмахиваясь веткой от наседавших комаров. - Я вот в школьной библиотеке интересную книжку про звезды нашел, целый месяц изучал.

Пацаны замолчали, устремив мечтательные взгляды в ночное небо. В наступившей тишине слышалось дружное стрекотание кузнечиков да тихий шелест листвы, перешептывающейся о чем-то на слабом ветерке.

- Хочешь, я тебе покажу созвездия? - Колька встал и отошел от догорающего костра.

- Покажи! - Ваня тоже встал.

- Вон видишь Большую Медведицу... Ну или ковш из семи звездочек. - Рука друга взметнулась в небо.

- Ну...у...у..., кто ж его не знает, - разочарованно протянул Ваня.

- Нет, ты смотри, смотри дальше. Вон чуть левее и выше расположена Малая Медведица. Ну такой... Как бы знак вопроса.

- Ну вижу...

- Хорошо! А теперь смотри правее и выше, как бы по прямой линии. Там расположены созвездия Кассиопея и Персей.

- Какие-то чудные названия...

- Видишь?

-Ну так себе...

- А над ними маленько выше и чуть левее Андромеда.

Наступила пауза.

- Вань, с первого раза не уловишь, - успокаивающе заключил доморощенный астроном. - Надо по рисункам в книжке их сперва изучать, а потом сличать с небом. И то сразу не получится.

На том друзья и сошлись, продолжая изучать ночное небо. Ваня первым оторвал от него взгляд и перевел на тлеющий костер.

- Пошли за картошкой, - спохватился он. - Самое время для печенок.

Они удались на славу! Мальчики палками разгребали еще не до конца остывшую золу костра и выкатывали оттуда почерневшие, полуобугленные картофелины. Не дождавшись, когда они остынут, поспешно брали в руки, перебрасывая их с одной ладони в другую, разламывали и усиленно дули на горячие, дымящиеся половинки. Нетерпеливую возню с ними усиливал и разыгравшийся аппетит. Трудно устоять перед хорошо знакомым с детства ароматом свежеиспеченной картошки! Обжигая руки, счищали подгоревшую корку и торопились откусить от вожделенной, дымящейся картофелины.

Вокруг них суетливо крутились собаки, взбудораженные аппетитными запахами. Они то садились, преданно заглядывая в лица мальчишек, то вновь вскакивали и начинали кружить. Поведя носом, вставали на задние лапы, нетерпеливо повизгивали в ожидании вкусных подачек.

- Колька... Горячее... Не давай..., - лихорадочно гоняя во рту раскаленный кусок, Ваня с перерывами выталкивал из себя слова.

Мальчишки жадно поедали печенки, постоянно косясь друг на друга. Вдруг разом взорвались смехом: их рот, нос и щеки были густо измазаны угольным цветом. Сытые, довольные, покормив собак и затушив остатки костра, начали вечерний обход бригадного стана. Поравнявшись с погребушкой, приспособленной дедом Митрофаном под сторожку, Ваня остановился.

- Коль, мы где будем? - Он вопросительно уставился на друга. - В сторожке или у себя в шалаше?

- Лучше в шалаше, там привычней.

- По мне также.

После обхода еще долго болтали между собой, лежа на пахучем сене.

- Жулька на привязи, а Гром без нее не убежит..., - зевая, сонным голосом в очередной раз бормотал Ваня.

Его друга тоже со страшной силой уносило в царство Морфея.

Проснулись они от неистового лая собак. Полусонные выскочили из шалаша, со страхом озираясь по сторонам. Вокруг - непроглядная тьма. Рядом хрипела и рвалась с привязи Жулька, со стороны загона доносился резкий, заливистый лай Грома, перекрываемый коротким, испуганным ржанием лошадей. Вдруг ночной мрак разорвала ослепительная вспышка и все потонуло в оглушительном грохоте выстрела. Следом раздался дикий собачий визг, болью пронзивший Ивана. Не сговариваясь, ребята метнулись в шалаш за самопалами. Из него вооруженные друзья устремились в потревоженную ночь. Ваня подскочил к Жульке, торопливыми движениями спустил ее с привязи.

- Колька, окружай их, стреляй по ним! - Полетело в ночную пучину первое, что пришло в голову мальчику.

Он выстрелил первым. Негромкий хлопок выстрела эхом загулял по ночному лесу. Вскоре, чуть сбоку, послышался такой же хлопок. Вспышка выстрела выхватила на мгновенье из окружавшей тьмы фигуру стрелявшего друга. Подбегая к навесу, Ваня заметил, как две тени мелькнули в сторону загона, потом послышалось всхрапывание лошадей и топот копыт. Вслед им летел злобный лай Жульки, остановившейся возле скулящего Грома. Мальчик бросился к ним.

- Ваня, ты где? - Долетел из лесной темени приглушенный голос Коли.

- Давай... Сюда...

За спиной послышался треск сухих веток и тяжелое дыхание друга.

- Колька, посвети, - Иван протянул кусок бересты, содранной им с сухой поваленной березы.

Чиркнула спичка, и неровный свет коптящей бересты высветил фигуры собак и склонившегося над ними мальчика.

- Кажется, Грому ухо зацепило... Вон Жулька зализывает ему рану. - Ваня опустился на колени возле собак. - Похоже, из дробовика саданули, гады, - заключил он.

Убедившись в сохранности всего вверенного им под охрану, друзья направились к шалашу. По пути Ваня нарвал на обочине дороги подорожника. Жульку он вновь посадил на привязь, а Грома забрал с собой в шалаш.

Остаток ночи они не сомкнули глаз. Ваня занимался с Громом. Усадив его на колени, пальцами прижимал к пробитому дробиной уху два листа подорожника. Собака поначалу пыталась вырваться из объятий, но потом успокоилась, смирившись с участью больного пациента. Коля возился с самопалами, заряжая их. Вооруженный "до зубов", он периодически спускал с привязи Жульку, и они вместе делали обход бригадного стана.

Наступил долгожданный рассвет. Поднявшееся над горизонтом солнце, заливая все вокруг ярким светом, весело возвестило о рождении нового дня. Его радостно приветствовал многочисленный птичий хор.

Вскоре со стороны дороги послышались стук копыт, крип тележных колес, голоса людей: на стан возвращалась бригада. Ваня первым делом подбежал к отцу. За другом последовал и Коля. Они, перебивая друг друга, отчаянно жестикулируя, эмоционально пересказывали ночное происшествие.

- Вот что, ребятишки, - обратился к ним бригадир. - Зовите деда Митрофана, и вместе пройдем к тому месту.

Друзья по ходу комментировали отдельные детали происшедшего.

- Дверь в сторожку вы подперли? - Остановившись у погребушки, спросил дед Митрофан.

Мальчишки переглянулись, удивленно пожали плечами и одновременно выдохнули: "Нет".

Вона какие дела..., - неопределенно протянул дед.

Внимательно осмотрев прилегающую к сторожке, загону и навесу местность, он остановился, снял кепку и, почесав затылок, вынес свой вердикт.

- Не...е...е... Это не конокрады. На кой ляд им эта старая дохлятина Рыжуха. Тут, Филипп Иваныч, дело посурьёзней...

Немного подумав, продолжил свои мысли вслух.

- Сдается мне, что это лихие людишки... Зарились на нашу сенокосилку, и заранее все прознали... Только не учли, что сторожить останусь не я, а парнишки с собаками. Думали, закроют меня в сторожке, и шито-крыто. Вот только не по ихнему все дальше пошло, пришлось драпака делать...

- Похоже, так оно и было, - согласился с ним бригадир.

- Иваныч, а парнишки-то молодцы! - Дед весело подмигнул враз раскрасневшимся от похвалы друзьям.

- Да мы что..., - невольно вырвалось у Вани. - Без Жульки с Громом мы бы не управились!

Быстро пролетела любимая летняя пора с ее сенокосной страдой, заготовкой дров, грибов, ягод, незабываемыми походами в ночное, рыбалкой и многими другими крестьянскими хлопотами вперемешку с мальчишескими забавами. Об этом осталось только вспоминать с налетом легкой грусти. Впереди ждала школа со своими малоприятными после расслабляющих летних каникул заботами. У Вани начинался выпускной седьмой класс. От этой мысли на душе становилось немного волнительно и одновременно радостно. Радостно и волнительно от того, что за школьным порогом открывалась новая, необычная, долгожданная взрослая жизнь, в которую так торопится юность. Одноклассники показались Ване какими-то повзрослевшими за летние каникулы, более степенными, без былого разухабистого ребячества. Наверно, каждый осознавал себя выпускником, человеком, окончательно вступившем в пору юности.

Ивану не терпелось похвастаться перед одноклассниками, показать свою гордость - верных четвероногих друзей. Гром уже перерос Жульку и со стороны казался взрослым псом. В глаза бросалось его крепкое мускулистое поджарое телосложение, особенно корпус - длинный, мощный с прямой линией верха. Заметно выделялась и массивная голова с хорошо выраженными скулами и крепкими челюстями. Рана на ухе затянулась, напоминая о себе лишь небольшим темным пятнышком.

В один из погожих сентябрьских дней Ваня появился в школе с Громом и Жулькой, о которых много и увлеченно рассказывал своим одноклассникам. Он гордо шествовал в окружении своих друзей по школьному двору. Ему казалось, что все сейчас смотрят только на них. Это был его звездный час!

Постепенно вокруг них стали собираться пацаны. На девчонок эта картина почему-то не возымела действия.

- Они не чистопородные лайки, - вынес собакам "приговор" одноклассник Генка. - У моего отца их три, все чистопородные, и отовсюду едут к нам за щенками.

- Ну и что с того, что не чистопородные, - обиженно возразил Ваня. - Не знаю, как ваши показывают себя в деле, а мои порвут любых чистопородных!

Он всем видом дал знать, что возражения и дискуссии на эту тему здесь неуместны. Да и для споров уже не оставалось времени: прозвенел школьный звонок. Ваня торопливо пристегнул к ошейникам собак поводки и привязал их к школьному забору напротив окон своего класса.

На уроке русского языка писали диктант. Иван постоянно отвлекался, ежеминутно заглядывал в окно, отыскивая взглядом верных друзей, терпеливо дожидающихся своего хозяина. Не смотря на замечания учительницы, не мог сосредоточиться, делая в тетради одну ошибку за другой.

Следующей была физкультура. Мальчишки азартно гоняли футбол по школьной спортплощадке. В самый разгар игры к Ивану подбежала запыхавшаяся, перепуганная техничка тетя Дуся.

- Ваня, там стая собак окружила твоих, ой какая свара начинается...

Ваня рванул на выручку друзей, не чувствуя под собою ног. Следом за ним устремились пацаны, гонявшие с ним футбол.

Живой клубок собачьих тел бешено крутился у забора. Стоял невообразимый лай и визг. В сумасшедшем собачьем водовороте мелькали серые, белые, черные, рыжие, пегие драчуны. Из всех школьных окон торчали разномастные головенки любопытных школьников. Иван, не раздумывая, с разбега врезался в гущу собачьих тел, пиная и оттаскивая местных дворняг, наседавших на Грома с Жулькой. Дворняги остервенело огрызались, в злобном оскале бросались на отчаянного подростка. Ему с трудом удалось разогнать разгоряченных в драке местных псов. Жулька с Громом, изрядно покусанные и не остывшие от азарта схватки, продолжали скалиться, рычать, рваться с поводков для отмщения своим удирающим обидчикам.

- Ваня, у тебя штанины порваны, - выкрикнул кто-то из пацанов.

Он молча махнул на это рукой.

- Ну, что я говорил? - С гордостью в голосе заговорил Иван, отыскивая взглядом одноклассника Генку. - Выстояли против такой оравы... Если бы не на привязи, они бы всю стаю в клочья разорвали!

Он перевел свой потеплевший взгляд на Жульку с Громом.

Осень была на исходе. Забылись уже теплые солнечные денечки чудной поры бабьего лета с ее медленно плывущими в воздухе паутинками, осенней задумчивостью леса, хрустальной прозрачностью водоемов и обилием сбивающихся в стаи птиц, готовящихся к отлету в теплые края. Прошла и утомительная череда затянувшихся пасмурных дождливых дней с их скукой, сыростью, грязью и бездорожьем. На смену им грянули заморозки, временно сковывая ледяной коркой раскисшую от дождей землю и разбрасывая по траве причудливые кружева изморози. Исчезли тенистая прохлада и густота окружающих деревню лесов. С первыми, еще не устойчивыми морозцами березы и осины, одетые в яркие осенние золотисто-багряные сарафаны, начали дружно обнажаться. Нехотя сбросив под напором наступающих холодов свои богатые наряды, они сиротливо жались друг к другу, стыдясь своей наготы. Во всем угадывались грусть и обреченность перед грядущим зимним сном. Вот и сама зима заявила о своем скором приближении, рассыпав повсюду мягкий, пушистый снег. Под лучами яркого солнца накрывшая землю кипенно белая снежная масса начинала искриться, до боли в глазах заливая всю округу ослепительным светом. Усилившиеся ноябрьские морозы одели в ледяные доспехи озера и речку. Скованные льдом и устланные снежным покрывалом они уже практически не выделялись на местности и не радовали глаз былым бирюзовым блеском.

В конце ноября отец Вани засобирался на охоту. Вечером в своем домашнем закутке он снаряжал патроны. Рядом с ним сидел и сын, старательно вырубая из голенища старого валенка пыжи.

- Пап, ну возьми меня с собой, - уговаривал он отца.

- В другой раз, Иван. Сперва с Никитичем в разведку сходим. Тут намедни в Петровом болоте высмотрели семейку кабанов. Может подфартит...

- Ну, пап, возьми...

- Сказал нет! Маловат еще для такой охоты. Раненый кабан, особо секач, страшней любого зверя. Вот твоих собак возьму, проверю в деле.

Ваня разом оживился, его щеки раскраснелись, в глазах появился радостный блеск.

- Да они сработаются с Байкалом... Они что надо... Они не подведут!

В томительном ожидании день казался ужасно длинным, время как будто остановилось. Ваня уже несколько раз выходил из дому и до боли в глазах всматривался в дорогу, теряющуюся в глубине подступавшего к деревне леса.

И лишь в вечерних сумерках, заканчивая управляться со скотиной, он услышал со стороны дороги долгожданный скрип санных полозьев и усталое фырканье лошади. Торопливо распахнув ворота, застыл в напряженном ожидании. Первыми во двор вбежали собаки, за ними медленно вкатились сани с охотниками. Они были навеселе, возбужденно переговаривались, довольно похлопывали руками.

- Помогай, Иван, добычу выгружать! - Сообщил радостную весть отец.

В санях лежало два крупных подсвинка, прикрытых сверху сеном. Мужчины стали переносить их в сарай для освежевания и разделки туш. При виде добычи собаки, не остывшие еще от азарта прошедшей охоты, зарычали, на их загривках вздыбилась шерсть, на мордах появился оскал.

- А из твоих собак выйдет толк! - Никитич, широко улыбаясь, по отечески похлопывал Ивана по плечу. - Азартные, хорошо работают в паре и поодиночке, удерживают зверя. - Сыпал похвалы благодарный охотник.

- Хороши оказались, - подтвердил отец. - А вот у Байкала уже не тот азарт и хватка. - С сожалением в голосе заключил он.

- Папка, я же видел, говорил какие они... Они что надо!

Горячая волна радости и гордости за своих друзей накрыла Ивана.

Дни летели поразительно быстро. До отказа заполненные учебой они мелькали в бесконечной череде, сливаясь в один бурный временной поток. С третьей четверти началась подготовка к выпускным экзаменам. Добавился еще и груз домашних хлопот: тяжело заболел отец. Он буквально таял на глазах, все чаще старался прилечь, что раньше было не типично для него. Многие заботы по хозяйству теперь легли на плечи Ивана. Для мальчишеских забав и развлечений времени не оставалось.

Заканчивался последний месяц зимы. Февраль - разгульная пора метелей и вьюг. Снегу наметало под самые крыши домов. У низеньких пятистенчиков из снега торчали одни печные трубы. За ночь все окрест укрывало толстым, ослепительно белым покрывалом. Под снежной толщей едва угадывались приусадебные постройки и скирды сена. В этой белой монотонности все казалось необычным, непривычным, воспринималось по-особенному. Разыгравшееся в простиравшейся вокруг снежной пустыне буйство зимних красок изумляло, подчеркивало ее бесконечность.

Почти каждое утро в деревне начиналось с расчистки снега. Люди с рассветом брались за лопаты и упорно освобождали себя и свою живность из снежного плена, пробивая в белой громаде глубокие коридоры. В последую щую ночь очередная вьюга после безумной пляски вновь рассыпала свои щедрые дары, безжалостно уничтожая плоды вчерашнего труда.

Мать будила Ивана до рассвета. Торопливо окропив под умывальником сонное лицо, он уходил на "раскопки". Иногда они растягивались на часы: после ночной круговерти двор засыпало под самую перекладину ворот. Нательная рубашка становилась мокрой от пота, прилипала к спине. Закончив расчистку снега, переодевался и спешил к столу, на который мать уже выставляла дымящуюся тарелку супа и ломоть хлеба. Наспех поглотав, хватал сумку с учебниками и "сухпаем", выбегал на улицу.

За ночь дорогу заметало полностью, идти было трудно. Лишь на ее лесных участках кое-где угадывался санный след. По большей части приходилось брести по пояс в сугробах, выбиваясь из сил. В школу приходил с опозданием, усталый, с пунцовым лицом, смахивая со лба обильный пот.

- Ванюша, посиди, отдохни маленько, не торопись на урок, - сердобольная тетя Дуся, школьная техничка, участливо смотрела на него и жалостливо вздыхала.

- Теть Дусь, вот на уроках и посижу, отдохну.

Силы в молодом теле восстанавливались быстро. Заканчивался школьный день, и прежний бодрый и энергичный Ваня спешил в обратный путь домой.

Зима выдалась необычно снежной и морозной. Ее концовка - самое голодное время для обитателей леса, особенно хищников. Голод гнал их поближе к человеку, заставлял в поисках пищи преступать "красную черту". На разбойничью тропу вышли волки. В окрестных деревнях и селах начал пропадать скот и птица. Исчезали и зазевавшиеся собаки. Возбужденные легкой добычей серые хищники с каждым днем становились все более дерзкими, наглыми, перестали испытывать перед людьми страх.

Вечером, управившись по хозяйству, Ваня как обычно сидел за столом и готовился к предстоящим урокам. Едва слышно потрескивал фитиль в керосиновой лампе, ее неровный свет дрожащими бликами отражался в оконном стекле, разрисованном морозными узорами. Тихо подошел отец, присел к краешку стола и долго не сводил грустный взгляд с сына.

- Иван, я вот о чем хотел сказать..., - как-то расплывчато начал он. - Ты бы поостерегся, как говорится, береженого и Бог бережет... - Отец продолжал сохранять в разговоре прежнюю неопределенность. - Нынче волки совсем расшалились, как бы беде не быть... Ты походи в школу пока вместе со своими собаками, так оно надежней.

- Хорошо, папка, так и сделаю.

Дорога в школу и обратно вместе с Громом и Жулькой теперь казалась легче, веселей, а путь короче. На время уроков собак оставлял с разрешения тети Дуси в ее подсобке. Она же присматривала за ними и подкармливала их. Перепадало им и на переменах, когда они оказывались объектами повышенного внимания со стороны многочисленного племя любопытных школьников, особенно младших классов.

В тот памятный день Ваня, как всегда, в дружной компании своих верных друзей возвращался из школы домой. Солнце клонилось к закату, щедро расплескивая остатки дневного запаса своих красок. Под ногами чуть слышно поскрипывал снежок, морозный воздух, пронизанный мириадами мельчайших, искрящихся в лучах света кристалликов льда, румянил щеки, слегка пощипывал нос, уши. Дорога, местами переметенная, весело петляла вдоль опушки леса, временами теряясь в его темных глубинах. Смолистый запах сосняка освежал и бодрил, дышалось легко и свободно. К вечеру ветер усилился, сильнее загудело в верхушках деревьев, низом, по открытым местам, тянула поземка. Впереди в просветах деревьев замаячили островки густых тальниковых зарослей, тянущихся по краю болотца и вплотную примыкавших к сосновому лесу, который дорога рассекала пополам и выводила на просторную поляну. Вдруг поведение собак начало меняться: они замедлили бег, потом остановились, замерев в напряженной стойке, потянули носом воздух, улавливая в нем какие-то тревожные запахи и звуки. Громко фыркнув, собаки сорвались с места, с рычанием устремились к опушке леса и остановились там. Вытянувшись струной в направлении болотца, обратились в слух. Их волнение передалось и Ване: он также устремил тревожный взгляд в сторону кустов тальника. Скорее интуитивно, зафиксировал в них легкое шевеление. Жулька с Громом грозно зарычали, на их загривках вздыбилась шерсть. Спустя секунды, в кустах замелькали серые тени, справа и слева от дороги, на расстоянии ружейного выстрела, стали вырастать волчьи фигуры. Шесть пар желтых, с прищуром глаз впились в вышедших из сосняка. Сидевший справа от дороги самый крупный зверь - матерый крупными прыжками выбежал вперед, сел на дорогу. Матерая забежала сзади, тоже села, закрывая выход в лес. Четыре переярка, по два справа и слева, остались ждать сигнала старших.

"Окружили", - похолодело внутри Вани. В груди лихорадочно забилось сердце, в голове цветным калейдоскопом замелькали обрывки мыслей. Усилием воли он заставил себя мобилизоваться, взял на изготовку деревянную лыжную палку без кольца, которую постоянно брал с собой в дорогу.

Собаки, справа и слева от хозяина, замерли в ожидании смертельной схватки. Их морды обнажились в зверином оскале, мышцы до предела напряглись, загривки взъерошились, с грозного рычания они срывались на лай. Волки пристально и оценивающе следили за каждым шевелением своих потенциальных жертв, выжидая их опрометчивые движения. Человек и собаки тоже выжидали.

Первыми не выдержали волки: на сближение пошли матерые. Их примеру последовали и переярки. Кольцо сужалось, напряжение нарастало. Собаки с бешеным лаем выбегали навстречу своим смертельным врагам, потом возвращались на исходную. Ваня вертелся по сторонам, до хрипоты кричал, грозно размахивал над головой палкой. Волки проходили несколько метров, садились, ждали, вставали и снова шли. Стал уже отчетливо виден хищный блеск их желтых глаз.

Гром все-таки не выдержал нараставшего напряжения, начал горячиться, с диким рычанием, лаем выбегать вперед. Ваня подтягивался за ним, стараясь не отпускать далеко от себя. Молодой пес опрометчиво шел на сближение к устремленным к нему волкам. Матерая, выждав удобный момент, в молниеносном прыжке настигла его. Туда же метнулись два переярка. Жулька, повинуясь материнскому инстинкту, отчаянно бросилась на выручку. Наперерез ей полетели два других переярка, сбили с ног. Покатившись кубарем, она изловчилась и встала на лапы. Замерев на мгновенье в безобразном зверином оскале, собака и волки сошлись в смертельной схватке, сшибаясь грудью, расходясь и вновь сходясь в поединке. Они с остервенением и дикой злобой рвали друг друга, роняя клочки выдранной шерсти и окропляя ослепительную белизну снега пятнами крови. Исход драки решил подбежавший матерый. В сильном прыжке он повалил Жульку на спину, мощными клыками распорол ей живот.

Ваня находился ближе всего к Грому. Когда матерая наскочила на него, юношу сорвало с места, он молнией метнулся к сцепившимся в мертвой хватке собаке и волчице. С хрипением, громким звериным рычанием они покатились по снегу. Тотчас этот клубок катающихся тел увеличился до четырех: еще два переярка бросились на добычу, пытаясь в драке доказать свое превосходство. Гром держался достойно, ему пока удавалось уворачиваться от смертельных удушающих хваток врагов. Вовремя подоспел Иван. С разбегу, не мешкая, он ткнул лыжной палкой в бок подвернувшейся под руку волчице. Матерая оторвалась от собаки, оскалившись и клацая клыками, отбежала в сторону. Дрогнули и переярки, начали отступать. Волки, почувствовав силу подоспевшего на помощь человека, побоялись продолжать схватку. Поджав хвосты, они отбегали подальше от дороги.

Ваня с Громом переключились на другую группу волков, пытавшихся утащить свою добычу. Матерый в сопровождении переярков уносил в сторону ближних кустов поверженную Жульку. Клубок кишок, вывалившихся из ее живота, тащился за убегающим волком, оставляя на снегу кровавую полосу. Поразительной была скорость, с которой Гром нагонял убегающих с добычей волков. Иван и сам не помнил, когда ставил такие рекорды по бегу. Молниеносный напор, решительность, безумная отвага и смелость позволили человеку и собаке выйти победителями. Волки, бросив вожделенную добычу, уходили в кусты. Гром не стал их преследовать. Добежав до края болотца, он вернулся.

По растерзанному телу Жульки пробегали последние предсмертные судороги. Ивану показалось, что ее еще можно спасти. Он дрожащими руками заправил кишки в распоротый живот собаки, начал поспешно раздеваться. Стянув с себя рубашку, обмотал ею тело Жульки, оделся. Гром скулил, тыкался мордой в ее голову, лизал нос, отбегал и снова все повторял.

Ваня опустился на колени перед умиравшей собакой.

- Жуля... Жуля... Жуля... Я спасу... Я спасу..., - сквозь рыдания твердил одно и тоже.

Он бережно взял ее на руки, прижал к груди.

- Я успею... Я спасу..., - продолжал он верить в чудо.

Юноша безостановочно, на пределе сил, не чувствуя усталости, торопливо шел домой с бесценным грузом на руках. Из глаз текли слезы и замерзали на щеках от крепчавшего мороза. Мысль о волшебном спасении Жульки не покидала его, продолжая будоражить сознание и заставляя верить в невозможное.

На подходе к деревне Ваня остановился, со страхом и надеждой заглянул в глаза собаки. По их остекленевшему, безжизненному виду стало ясно, что она мертва, но он с безумным упорством и не убитой до конца верой продолжал ее нести.

Впереди юношу ждала еще большая утрата. За неделю до последнего школьного звонка умер отец. Незадолго до кончины он, предчувствуя ее неизбежность и скорый приход, подозвал к себе сына.

- Иван..., - едва слышно начал он разговор. - Я хотел, чтобы ты... пошел учиться дальше... в техникум. - Слова давались ему с трудом. - Парень ты смышленый... - Отец тяжело дышал, из глаз по впалым небритым щекам покатились слезы. - Мать одна не потянет вас... Ты теперь кормилец...

Окончание учебы и выпускные экзамены прошли как в тумане: их необычность, вся торжественность заслонились горьким чувством утраты родного человека. Последние напутствия учителей о ждущей выпускников впереди взрослой жизни воспринимались Иваном уже не отвлеченно. Для него, действительно, наступала взрослая жизнь. Взрослая жизнь по необходимости.

3.

Шла вторая половина 1940 года. Стали все чаще поступать тревожные сообщения с окраин страны: сначала с востока о событиях на Халхин-Голе, потом с запада о вооруженном конфликте на советско-финской границе. О последнем довелось послушать из уст односельчанина - его непосредственного участника.

В конце сентября в деревню вернулся комиссованный из армии Федор Илюшин. Два года назад его всем колхозом провожали на срочную. Ивану врезалось в память, как тогда на всю округу голосила Ульяна Илюшина - мать Федора, одна тянувшая сына. Сейчас она вся светилась от радости. Её меньше всего огорчало, что сын вернулся со службы покалеченный. Главное - живой, да еще с медалью "За отвагу" на груди. Герой! И единственный такой в деревне!

К дому Илюшиных потянулся народ. Мужики и бабы постарше заходили в избу, молодежь и детвора толпились у окон. Вскоре приземистый пятистенчик Илюшихи уже не вмещал всех желающих. Толпа во главе с хозяевами выплеснулась во двор, погода позволяла, дни стояли сравнительно теплые. Всем миром стали дружно накрывать столы. Из ближних и дальних изб односельчане несли кто что мог: лавки, табуретки, выпивку, закуску. И пусть стихийно собранные столы не ломились от разносолов, за ними царило искреннее веселье и радость общения.

Федор сидел раскрасневшийся от выпитого и нахлынувших на него чувств от долгожданной встречи с родными земляками. Ему еще не приходилось быть в центре внимания всей деревни, ловить на себе восхищенные взгляды мальчишек и девчонок. Пацаны, не стесняясь, вплотную подходили к нему и завороженно смотрели на медаль, на которой серебром отливали танк с башенками и летящие над ним самолеты. Федор в очередной раз поправлял на груди медаль, великодушно разрешая детворе потрогать ее руками. Илюшиха, бесконечно гордая за сына, постоянно вскакивала из-за стола, громко смеялась.

Иван со сверстниками стояли чуть в сторонке. Им тоже жутко хотелось посмотреть вблизи на медаль. Поглядывая друг на друга, они гордо держали паузу. Федор обратил внимание на кучку переминающихся с ноги на ногу юношей.

- Мальчишки, как вы подросли! - Невольно вырвалось у него. - Парни уже! - Он весело подмигнул им. - Ну вот, скоро и вам черед постоять за Россию матушку!

Над столами висело облако табачного дыма. Курильщики не давали ему до конца рассеяться. Осушив стаканы, они вновь начинали дружно крутить "цыгарки" и вести неторопливый разговор.

- Скажи, здорово надрали задницу белофинам? - В очередной раз допытывался пьяненький дед Митрофан.

- Надрали..., - Тоже в очередной раз, но уже без прежнего пафоса в голосе отвечал Федор. - Вот только за это головушек сколько положили... - Он ненадолго задумался. - А сколько раненых поморозило?

Федор молча допил из стакана самогонку, обвел присутствующих тяжелым взглядом. В воздухе повисла неловкая пауза, потом послышалось чирканье спички.

- Дружков-то моих немало там, в снегу, осталось навсегда лежать, - он глубоко затянулся. - Хоть мы сибиряки и привычные к морозам, но и среди нас хватает обмороженных, считай половина из госпиталей разъехались по домам без ног...

Федор в полной тишине докурил самокрутку.

- Я хоть на своих двоих заявился, пущай и с деревянной помощницей, - он кивком головы указал на самодельную трость, прислоненную к углу дома. - Мне в правую садануло осколком, да еще пальцы на ней изрядно обморозил. Врачи хотели оттяпать, но я ни в какую... Наотрез отказался, и правильно. - В подтверждение своей правоты Федор притопнул правой ногой.

После горькой исповеди израненного солдата земляки наполнили стаканы и до дна осушили за помин души погибших за Отечество.

Зима была на удивление малоснежной, морозы же стояли крепкие. Установившийся в ноябре неглубокий снежный покров не обновлялся до января. Местами земля, не укрытая им, потрескалась от морозов. Обезображенная шрамами, она терпеливо ждала, когда ее укутают толстым саваном. Снегу подсыпало лишь после нового года. Природа вздохнула с облегчением, все вокруг заблестело, заиграло на солнце яркими зимними красками.

Ивана потянуло на охоту, побродить по свежевыпавшему снежку. Прихватив отцовскую "тулку", он ранним утром в сопровождении Грома и Байкала зашагал в сторону леса. Засидевшиеся на привязи собаки, почуяв свободу, с радостным лаем весело закружили вокруг хозяина. Потянув носом морозный утренний воздух и навострив уши, стремительно уносились вперед - навстречу только им ведомым запахам и звукам. Вскоре они возвращались, начинали суетливо рыскать по сторонам, азартно бросаться обнюхивать попадавшиеся им следы, потеряв к ним интерес, громко фыркали, перебегали к другим, пытаясь найти те единственные, свежие, интересующие охотника. Разочаровавшись и в этих, они, нетерпеливо подвизгивая, подбегали к хозяину, преданно заглядывали ему в глаза. Не дождавшись от него команды, собаки вновь на махах устремлялись в волнующую их даль.

На востоке забрезжил рассвет. Над верхушками деревьев приближающегося леса протянулась бледная полоса, постоянно розовея, увеличиваясь в размерах и отодвигая от горизонта темную завесу ночи. Яркий свет холодных звезд, беспорядочно рассыпавшихся по небосклону, стал тускнеть. Над лесом все сильнее разгорался малиновый пожар восхода, упорно расползаясь по горизонту и захватывая полнеба. В его пламени постепенно гасли звезды. С первыми лучами солнца, весело возвестивших о рождении нового дня, природа начала оживать, окончательно стряхивая с себя ночную дремоту. В их ярком свете заблестели макушки деревьев, потом заиграли причудливыми блестками припорошенные кусты и, наконец, до боли в глазах заискрился укутавший землю снег.

Лыжи бесшумно скользили по мягкому пушистому покрывалу. На пути выросли первые деревья. Лес встречал охотника в торжественной тишине. Иногда она нарушалась голосами уже проснувшихся птиц: озабоченным стрекотанием сорок; приглушенным карканьем ворон; звонким пересвистом синиц. В эти звуки временами врывалась барабанная дробь дятлов, озабоченных поиском пищи. Лениво выползшее из-за горизонта огромное краснощекое солнце, все настойчивее заглядывало в самые потаенные уголки леса. Снежная целина на опушке и лесных полянах была расчерчена отчетливо различимыми строчками следов лесных обитателей. Все их ночные похождения были старательно вписаны в зимнюю лесную книгу. В этой палитре следов преобладали заячьи. Они беспорядочно петляли вокруг кустов тальника, молодых обглоданных осин, уводили к опушке и терялись в полях. Туда же вели и ровные строчки лисьих следов. На отдельных лесных полянах наблюдались дорожки бродивших здесь косуль.

Попадавшиеся на пути следы Иван пока оставлял без внимания. Собаки же с каждым новым следом волновались все сильнее, они становились почти неуправляемыми. Пришлось взять их на поводок. Ваня шел к колхозному картофельному полю, с которого по осени не успели выкопать всю картошку: сначала зарядили долгие дожди, потом разом ударили первые морозы. Неподалеку от него находился заброшенный сад. По рассказам деревенских мужиков там частенько встречались следы кормёжки и кабаньи тропы. С них он и решил попытать своё охотничье счастье.

Впереди замаячили просветы между деревьями. Редколесье быстро закончилось, и охотник вышел на окруженное со всех сторон лесным забором поле. Пересекая его наискосок, он наткнулся на свежую кабанью тропу, ведущую в сторону заброшенного сада. Собак как будто подменили, они пришли в возбужденное состояние, хрипели, рвали поводки. "Пора!" - Решил Иван, отстегивая разгоряченных собак. Они с ходу взяли след и вскоре исчезли за ближайшим кустарником.

Охотник энергично заскользил на лыжах сбоку от тропы, временами останавливаясь и вслушиваясь в утреннюю лесную тишину. Собаки пока не подавали голос. Иван ускорил шаг. На пути всё чаще встречался густой кустарник, идти становилось труднее. "Забиваются в самые непролазные чащобы", - раздражённо подумал он, смахивая со лба обильный пот, градом катившийся по щекам. Сердце бешено колотилось, рвалось из груди, дышалось всё тяжелее. Вдруг из глубины заболоченного участка леса послышался приглушенный лай собак. Иван остановился, снял шапку, весь обратился в слух. Собачий лай с каждой секундой становился звонче, заливистей, потом и вовсе перешёл на захлебывающийся и срывающийся на визг. "Вышли на лежку, погнали", - машинально отметил про себя. Голоса собак начали смещаться вправо. Охотник рванул наперерез. Приходилось продираться через буреломы и сплошные заросли кустарника. Иван снял лыжи: пройти на них через эти кущери было невозможно. "Скорей бы начались открытые места", - с надеждой подумал он. Однако шум погони всё больше и больше удалялся в темнеющую глубь леса. Юноша настойчиво продирался через вставшие на его пути крепи, по его спине текли ручьи пота, в висках отдавались пульсирующие удары крови. Он с жадностью хватал ртом морозный воздух и судорожно втягивал в легкие, изредка останавливался, стягивал с себя шапку, обнажая влажные, спутавшиеся волосы, от которых валил густой пар. Захватив рукою снег и растерев им мокрое от пота, пунцовое лицо, он продолжал идти дальше. Туда, откуда всё тише раздавался лай собак.

Через пару часов напряженного пути оптимизм Ивана пошел на спад. "Зря я связался с этими кабанами", - с досадой подумалось ему. Однако мысль о Громе и Байкале, вступивших по его воле в смертельную схватку со зверем, отрезвила, заставила мобилизоваться и настроиться на боевой лад. Он с новой силой продолжил погоню.

Несмотря на усталость, пудовым грузом давившей на охотника, он реже делал остановки, чтобы окончательно не потерять голоса собак. Вскоре ему стало казаться, что их лай доносится отчетливей, становится ближе. "Неужели остановили...", - пронзила обнадеживающая мысль. Он несколько раз останавливался, чутко вслушивался, перепроверяя себя. Действительно, лай собак был громче, звонче, раздавался с одного места. Охвативший охотничий азарт разом отодвинул усталость, заставил ещё чаще биться сердце, по всему телу разливая волнение и легкий озноб. От предстоящей встречи с долгожданным зверем кровь ударила в голову, стали невольно подрагивать руки.

Иван подходил с подветренной стороны тихо, крадучись, с ружьём на изготовку. В стволах "тулки" ждали своего часа два патрона с круглой пулей. Лай собак уже раздавался совсем рядом. "Пока держат", - промелькнуло в голове.

На крохотном лесном прогале, плотно окруженном кустами, стоял секач и настороженно оглядывал беснующихся вокруг него собак. На его мощной голове притупленной формы рельефно выделялись большие заросшие темный щетиной уши. Массивное двухметровое туловище было покрыто длинной густой шерстью. Секач внимательно следил за каждым движением лаек, поворачивая в их сторону мощное рыло с высоко поднятыми губными складками, в которых четко различались клыки. Он изредка пошевеливал длинным хвостом с крупной кистью на конце. Собаки стояли на пути кабана, чуть поодаль от него, не переставая лаять. Гром горячился, с грозным оскалом пытался наскакивать на зверя, Байкал проявлял осторожность, держал дистанцию. На попытки секача продвинуться вперед лайки отвечали повышенной агрессивностью и усиленным лаем.

До него оставалось не более тридцати метров. Иван, прикрываясь кустами, пытался сократить дистанцию до минимума, подкрадываясь к зверю сзади. В нескольких шагах от оголенного участка леса секач его учуял, резво метнулся в сторону ближайших кустов. Иван, боясь упустить его из виду в лесной чащобе, поспешно вскинул ружьё. Два выстрела один за другим звонким эхом прокатились по лесу, перекрывая истошный лай собак. Секач замедлил бег, потом споткнулся на передние лапы, толкнулся рылом в снег. "Попал, подстрелил!" - Ликующая мысль пронеслась в голове стрелка. Забыв об осторожности, охваченный азартом бросился в сторону кабана на лесной прогал. Спустя несколько секунд секач встал на ноги, резко развернулся и помчался на опешившего Ивана. Расстояние между ними катастрофически быстро сокращалось. Юный охотник, от неожиданности охваченный столбняком, тупо смотрел на приближение зверя, плохо соображая, что делать. Вдруг он пронзительно осознал: ружьё не перезаряжено. От этой мысли внутри всё похолодело, непослушными руками начал лихорадочно нащупывать в карманах патроны. Собаки рычали, хрипели, с неистовой силой набрасывались на секача, рвали за гачи. В какой-то момент Гром вырвался вперед, потом стремительно метнулся на разъяренного зверя, мертвой хваткой вцепившись в его ухо. От дикой боли секач замедлил бег, остановился, стал мотать головой, пытаясь оторвать от себя злобную лайку. Этих мгновений и хватило Ивану на перезарядку ружья.

Стрелял он почти в упор. На сей раз выстрелы были смертельными: секач распластался у его ног. Собаки, ещё не остывшие от схватки, злобно рвали секача, тело которого продолжало вздрагивать от предсмертных судорог. Иван трясущимися руками насилу оторвал Грома от поверженного зверя и в порыве нахлынувших чувств обнял собаку.

- Громушка, спаситель ты мой, спасибо родной..., - раздался в лесной чаще взволнованный голос юноши.

Весна была ранней, снег сошел быстро, сначала обнажились грязно-серые пригорки и темные ленточки дорог, а потом и вся степь, по которой повсюду расплескались многочисленные блюдца сверкающих на солнце луж. В глаза бросались разбросанные вокруг деревни черные квадраты полей. По ним на распаханной осенью зяби важно бродили грачи, периодически взмывая в небо и блестя на солнце вороненым крылом. В теплые дни всё вокруг тонуло и дрожало в мареве испарений.

Земля на полях быстро теряла влагу, посевную провели раньше обычного. Установившаяся жаркая погода и обильные весенние дожди ускорили и сенокос, который наступил практически следом за посевной. Покос, как и в прошлые годы, начинали с выезда всей бригадой на дальние угодья. Вместо скончавшегося Филиппа Ивановича ее возглавил его друг Никитич, или как сейчас его уважительно величали - Андрей Никитич. После традиционного субботнего домашнего отдыха и помывки в бане бригада в воскресенье ближе к полудню вернулась из деревни на стан. Все пребывали в хорошем настроении, весело шутили, смеялись, собираясь начать рабочий день. Без длинных проволочек дружно выехали на покос, также дружно приступили к уже хорошо знакомому и привычному делу. Работа спорилась, после отличного отдыха тело не чувствовало прежней усталости и напряжения. В самый её разгар со стороны бригадного стана показался верховой на бегущей рысью лошади. Он шумно вылетел на опушку леса, как раз туда, где на конной косилке нарезал круги бригадир Андрей Никитич.

- Дядя Андрей, велено срочно всем собраться в деревне, у сельсовета, - сходу, скороговоркой выпалил юный всадник, не слезая с коня.

Никитич остановил лошадей и направился к прискакавшему вестовому. Следом за бригадиром потянулись все остальные, кто был поближе.

- Как в деревню? - Недоумевал Андрей Никитич - Мы же только оттуда...

- Не знаю, мне велено это передать... Срочно всем в деревню, к сельсовету, - продолжал талдычить мальчуган.

- Кем велено? Почему?

- Не знаю, мне велено...

- Да подожди ты со своим велено, - раздраженным голосом оборвал его бригадир. - Ну-ка, слезай с коня.

В соскочившем с лошади мальчике Никитич узнал младшего Грачевых, живших неподалеку от него.

- Вот теперь давай без спешки, с толком, чувством, расстановкой.

- Егор Кондратич послал на конях меня, Петьку и Ваську Силкиных звать в деревню всех, кто на покосах и пашне. Велено всех срочно...

- Велено срочно - это понятно, - Никитич кивнул головой. - Почему велено? Пожар в деревне?

- Нет пожара... Сказывают, кто-то из району, с исполкома, приезжал и приказал Егору Кондратичу...

- Да...а...а... Дела..., - неопределенно протянул бригадир. - Ну что ж, будем собираться... Думаю, по пустякам не зовут.

Всю дорогу до деревни народ высказывал самые разные предположения о причине их срочного возвращения. Наибольшей фантазией и словоохотливостью отличались бабы, что только не выплескивало на общий суд их буйное воображение. Мужики вели себя сдержанней, больше молчали, о чем-то сосредоточено думали, не переставая дымить самокрутками. Общим было одно - недоброе предчувствие, поселившееся в груди у каждого.

При въезде в деревню всем просилось в глаза, что у изб, мимо которых проезжали подводы, не копошилась детвора, не сидели на завалинках старики. Пугающей тишиной встречала окраина родной деревни. Неясная тревога и беспокойство закрадывались в каждого. Ехали молча, напряженно всматриваясь в давно знакомые всем очертания домов и приусадебных участков. Ближе к центру деревни стал слышен глухой людской гомон. За крутым поворотом показались и сами люди. Площадь перед сельсоветом была полностью заполнена односельчанами. Люди стояли небольшими группками, с суровыми лицами, некоторые с заплаканными глазами, негромко переговариваясь друг с другом. При виде подъезжающих подвод в толпе прошло оживление.

- Бригада Никитича прибыла, - раздались голоса.

На крыльце сельсовета показался его председатель - Егор Кондратьевич Тимаков, высокий сухощавый мужик лет пятидесяти с наголо обритой головой. Близоруко щурясь, он отыскал среди прибывших Андрея Никитича и сухо кивнул ему головой.

- Товарищи! - Разнесся над толпой его звонкий голос. - В общем я уже выступал... Теперь вот все собрались, буду ещё раз говорить.

Он пристальным взглядом окинул присутствующих, поднял вверх правую руку, прося у односельчан внимания.

- Война, товарищи, началась, - голос Егора Кондратьевича слегка дрогнул. - Сегодня фашистская Германия напала на нас, вероломно, по разбойничьи. Теперь у нас одна беда и боль на всех, забота и обязанность по защите нашей Родины тоже одна. Мы все должны сплотиться и под руководством партии и товарища Сталина дать достойный отпор врагу. - Выступающий выдержал небольшую паузу, оценивающе прошелся по лицам односельчан. - По поручению представителя райисполкома довожу до вас, что с сего дня объявляется мобилизация для всех лиц призывного возраста. Пока накладывается бронь только на механизаторов и, в первую очередь, комбайнёров до полной уборки урожая. Всем остальным военнообязанным быть готовыми явиться в военкомат согласно утвержденным спискам.

На несколько секунд установилась мертвая тишина, потом заголосили сразу несколько баб из числа только что прибывших. Их поддержали другие женщины - матери и жены подлежащих призыву мужчин. Притихшая поначалу толпа людей стала оживать и волноваться, по ней пронесся ропот, нарастая с каждой минутой. Всё отчетливей доносились женские выкрики и причитания вперемешку с детскими плачем, возбужденные голоса мужчин, приглушенное бормотание старух. В этот момент площадь напоминала растревоженный муравейник.

Иван со сверстниками стояли отдельной группкой, молча наблюдая происходящее.

- Чё всполошились, чё заголосили? - Первым не выдержал Колька Сизов. - Ну сунулись на нас фашисты... Да Красная Армия быстро им по сопатке врежет, полные штаны наделают!

- Конечно! - Горячо поддержали Кольку все остальные товарищи.

Уборочная подходила к концу. К этому времени мужчин в деревне заметно поубавилось. Ушедших на фронт работников заменяли женщины и подростки. Ивана и Кольку Сизова определили штурвальными на прицепной комбайн "Коммунар". Комбайнером был Иван Уваров, сорокалетний мужик веселого нрава и первый на деревне гармонист. По полям их комбайн таскал Колькин отец - Семен на своём латанном-перелатанном тракторе СТЗ. Работа часто останавливалась из-за многочисленных поломок, трактор и комбайн как будто соревновались между собой по части своих "болячек".

- Ну что, сучара, опять захромал и закашлял, - незлобиво выговаривал Иван Уваров. - Давай, тезка, тащи наше оружие. - Он подмигивал штурвальному и кивал в сторону деревянного ящичка с инструментом.

У комбайна постоянно рвались приводные цепи, о замене их на новые не могло быть и речи. По нескольку раз приходилось клепать одни и те же звенья. Их хватало только до первой серьезной нагрузки, и снова все повторялось.

- Родненькие, ну потерпите вы маленько, - громко выстукивая молотком по металлическому балансиру, умолял их комбайнер. - Ещё два поля осталось. - Он сокрушенно вздыхал. - Эх... Успеть бы до больших дождей и распутицы.

На смену сухим и солнечным денькам катило ненастье, начинавшееся пока с коротких небольших дождей. Быстро меняющаяся погода не оставляла выбора: приходилось убирать остатки урожая и по сырому полю. В такие дни "рекорды" по поломкам ставил трактор, из последних сил волоча за собой комбайн по грязному полю. Надрывался и натуженно ревел мотор, выбрасывая в небо темные облачка выхлопных газов. В какой-то момент его сердце не выдерживало этих перегрузок, и стальной конь замирал в поле. Семен Сизов с трехэтажным матом шел выяснять причину остановки.

Оставалось убрать последнее поле с пшеницей. Погода словно сжалилась над хлеборобами, подарив им в завершение уборочной страды пару солнечных денечков. Перед выездом в поле присели перекусить. Рядом крутился Гром, ожидая, не перепадет ли что-нибудь и ему. Ваня, как всегда, делился со своим другом, которого взял с собой на окончание уборки.

- Вот, парни, и подходит к концу наша кочевая полевая жизнь, - непривычно грустным голосом заговорил Иван Уваров, обращаясь к своим юным помощникам. - Заканчивается уборка, а с ней и бронь. - Он перевел взгляд на Семена Сизова. - Короче говоря, скоро долгая дорога и совсем другая жизнь ждут нас с тобой, Семен. У Кольки с Ванькой, слава Богу, ещё не подошли годки...

Семен тяжело вздохнул и покачал головой в такт невесёлым мыслям. Наступила гнетущая тишина.

- Ну да ладно, как говорится, жизнь продолжается, - первым нарушил молчание Уваров. - А посему об ней и подумаем. - Он прошелся по лицам сидящих рядом с ним. - Похоже, что с войной наступает и голодное времечко, а у нас полны избы едоков мал мала меньше. Хоть на первое время какой-то бы запас им оставить надобно... - Его внимательный взгляд ещё раз смерил присутствующих. - Давайте сегодня маленько отсыплем и на наши семьи.

Колька Сизов в миг пересохшим горлом тяжело сглотнул слюну и перевел округлившиеся глаза на отца. Семен, не утруждая себя и других излишними рассуждениями и опасениями, отреагировал быстро и по-житейски просто, понятно.

- А кто, окромя нас, кормильцев, позаботится об них?

В течение дня Ваня с Колькой, пока не появлялась очередная подвода c фургоном под зерно, периодически наполняли из бункера ведра и относили их вглубь леса. На месте заброшенного муравейника, окруженного плотной зарослью тальника, они сделали небольшое углубление и застелили его брезентовым пологом, на который и ссыпали принесенную пшеницу. Свернув края полога и накидав сверху нарезанных веток тальника, друзья в сопровождении Грома быстро возвращались на поле. К вечеру кучка с зерном заметно подросла.

Ближе к закату у комбайна неожиданно появился колхозный учетчик Данила Рябов, худой, долговязый мужик пятидесяти с гаком лет, имевший обыкновение не здороваться. При встрече окидывал человека липким взглядом и, либо проходил молча, либо начинал с ним разговор с вопроса. В деревне не любили и сторонились его. Он постоянно совал свой нос в чужие дела, пытаясь выискивать во всем негатив и доводить до сведения вышестоящих товарищей. За глаза его называли шнырем.

- Копошитесь ишо? - Данила с трудом вынул из стремени застрявшую ногу и прищуренными глазками пробежал по лицам комбайнера и тракториста, сидевших на краю поля в ожидании ребят. - Когда думаете заканчивать?

- Придется попластаться здесь до глубокой ночи, - ответил Иван Уваров.

- Где твои штурвальные? - Последовал очередной вопрос.

Маленькие бегающие глазки Данилы пристально обшаривали комбайн и трактор.

- Да в лесу..., - не совсем уверенным голосом начал Иван. - где-то там нашли кусты боярки, пошли пособирать ягод.

Учетчик, не полагаясь на поступивший ответ, обошел вокруг комбайна с трактором, остановился, что-то хмыкнул себе под нос.

- Тэкс..., дела идут, контора пишет, а работничков при деле нет, - после минутного молчания забрюзжал Данила. - Не лады.

- Что не лады, и на минутку отойти нельзя? - Взорвался Иван - Ведь не взрослые, а пацаны ещё...

- Я смотрю, пацаны твои уже и тропку натоптали к лесу.

Данила взял лошадь под уздцы и пошел по дорожке следов, ведущей в лес. У молодой березки, особняком росшей на опушке, он остановился, привязал коня.

Иван и Семен невольно переглянулись, у того и другого от напряжения все сжалось внутри.

- Да сейчас они придут, - нарочито громко произнес Иван Уваров. - Говорю же, перекур у нас...

Колька с Ваней, уже подходили к опушке, когда услышали громкий голос своего комбайнера. Тут же приметили и долговязую фигуру учетчика. Пацаны, не сговариваясь, присели на корточки и, преодолев секундное замешательство, поползли к куче сухого валежника, спрятали в нем пустые ведра. Из лесной чащи к ним вовремя подбежал запропастившийся Гром. Ваня притянул его к себе и, указывая на незваного гостя, прошептал: "Чужой, фас!". Собака, навострив уши, замерла в стойке, зарычала и сорвалась с места.

Данила Рябов обомлел, увидев вылетевшего на него из кустов разъяренного пса. Всё произошло настолько молниеносно и неожиданно, что он прирос к земле и впал в ступор. Из темного провала его рта рвались не слова, а какие-то странные звуки, округлившиеся от страха глаза выползали из орбит. Шнырь несуразно размахивал перед собой руками, бестолково крутил головой. Со стороны казалось, что он тронулся умом. И лишь после того, как Гром начал рвать полы брезентового плаща, Данила Рябов стал приходить в себя.

- Собаку... Собаку уберите, - завизжал он на всю округу.

Друзья, наблюдавшие через редколесье за происходящим, давились от смеха, прикрывая ладошками рты.

- Твою мать, кому говорю, уберите эту псину..., - пиная ногами воздух, продолжал вопить Данила.

Ваня специально медлил с командой, ждал, когда шнырь дойдет до "кондиции".

Данила изловчился схватить валявшуюся рядом палку и, отгоняя им наседавшую на него собаку, попятился в направлении лошади. Иногда он разворачивался, делал стремительные пробежки, потом вновь пятился, отчаянно размахивая перед собой спасительным оружием.

- Не зови Грома! - Горячо зашептал Колька на ухо другу. - Пускай сядет на свою клячу и улепётывает отсель.

Всё произошло именно так, как и предполагал Колька. Шнырю удалось-таки оседлать испуганную лошадь и рвануть с места в карьер.

- Я покажу вам, мерзавцы! - Сквозь собачий лай слышалось в вечерней тишине. - Вы у меня попляшете... - Неслись по полю угрозы обиженного шныря, отдаваясь эхом в окутанном сумерками лесу.

На краю поля вслед ему ещё долго летел громкий смех четырех хлеборобов. Мало по малу все успокоилось. Ваня обнял Грома и в порыве нежных чувств выпалил благодарно: "Спасибо, друг!"

- Да...а...а..., если бы не он, сидеть бы нам на нарах и смотреть на небо в клеточку, - серьёзно заключил Иван Уваров.

К концу 1941 года в деревню стали приходить первые похоронки. Из домов, в которые с черной вестью заходил почтальон, рвался раздирающий душу женский плач. В такие дни люди ходили подавленные, не слышен был смех. Людское горе не было чужим, оно невольно задевало и ранило каждого, ещё сильнее холодело в груди у матерей и жен, проводивших своих сыновей и мужей на фронт. В эти моменты и стар, и млад, каждый по-своему, особенно остро понимал, какая страшная беда обрушилась на всех, и какое нечеловеческое терпение понадобится для её преодоления.

Первая декада декабря закончилась радостной и обнадеживающей вестью о разгроме немцев под Москвой. Это было первое с начала войны сообщение, вселяющее робкую надежду на её победное окончание. Односельчане в первые дни при встречах друг с другом с просветленными лицами очень часто обсуждали нашу первую победу, связывая с ней скорое возвращение с фронта домой своих родных и близких.

- Коля, если наши будут и дальше долбить немчуру, как под Москвой, твой батя скоро вернется с фронта, - возбужденно убеждал друга Иван.

- Может быть, - уклончиво ответил Колька Сизов. - Уже больше месяца нет писем от него, мать вся извелась, посмотрим, как оно будет... - Подытожил он дрогнувшим голосом.

Первые месяцы войны показали, как они ошибались в своих юношеских максималистских прогнозах о её ходе и возможных результатах. Сейчас обстановку на фронте уже оценивали более критично, а о дальнейших перспективах её развития, говорили с осторожностью и определенными оговорками.

- Ну ты не раскисай, - подбадривал друга Иван. - Я намедни с Федором Илюшиным разговаривал. Он сказал, что у них на финской такое часто бывало. Подумаешь, месяц...

- Я понимаю. Вот как это матери объяснить?

Наступила тишина. Каждый о чем-то напряженно думал.

- А ещё мне Федор сказал, что у них на фронте попервой тоже не всё гладко шло, - первым нарушил затянувшуюся паузу Иван. - Зато потом, когда финнов крепко прижали, они быстро запросили мира. - В его голосе зазвучали оптимистичные ноты. - Вот и немцы, скорее всего, быстро начнут у нас пощады просить. Как говорится, русские долго запрягают, но быстро ездят!

Заметно поубавилась и оскудела русская деревня к лету 1942 года. Ненасытный молох продолжал в геометрической прогрессии безжалостно пожирать свои жертвы. Обескровленные в начале войны войска требовали взамен убывших всё новых и новых рекрутов. Были мобилизованы уже все годные к строевой мужчины до пятидесяти лет, но фронт требовал ещё. Очередь дошла и до юнцов.

В мае 1942 года Ване Белоглазову, Коле Сизову и их товарищам, которым уже исполнилось восемнадцать лет, пришли повестки на фронт. Ваня в очередной раз перечитывал принесенную из сельсовета повестку, обязывающую его через 3 дня в полдень прибыть на сборный пункт в райвоенкомат. Ниже сообщалось об ответственности за опоздание или неявку и немедленном освобождении его от работы с полным расчётом и выдачей заработка на две недели вперед. Слегка подрагивающими руками он переворачивал серый бумажный прямоугольничек, далее требовавший от него остричься наголо и иметь при себе соответствующие документы, вещи и продукты питания на двое суток. От волнения буквы расплывались, содержание текста не сразу доходило до сознания. Вдруг с шумом распахнулась входная дверь, и в избу влетела бледная, взлохмаченная мать.

- Сейчас была у Сизовых, Кольке повестку принесли, - с порога начала она.

- И мне тоже...

- Как тебе? - Мать словно с разбегу натолкнулась на каменную стену, остановив удивленно-испуганный взгляд на сыне.

- Как... Как... Мы же годки с ним.

- Покажи, - она округлившимися глазами продолжала недоверчиво смотреть на него, втайне надеясь на глупую шутку сына.

Мать то отодвигала на вытянутую руку страшную для себя бумажку, то вплотную приближала её к мертвенно-бледному лицу, беззвучно шевеля побелевшими губами.

- Нет! - Вдруг раздался её пронзительный крик. - Не пущу...

Она уткнулась лицом в грудь сына, безутешно зарыдала. Сбежались Ванины сестры, тоже заревели в полный голос.

На следующий день матери Ивана и Коли, втайне от них, пошли в сельсовет.

- Егор Кондратич, родненький, помоги, - одновременно в два голоса, едва переступив порог сельсовета, запричитали посетительницы.

Председатель поднял на них красные от бессонницы глаза, ожидая тяжелый разговор.

- Егор Кондратич, как же так, наших главных кормильцев забираете, - первой плаксивым голосом начала мать Ивана. - Ведь у нас семеро по лавкам, мал мала меньше... - Её голос задрожал, на глаза выступили слезы. - Мой как два года помер, у неё на фронт ушел. - Она кивнула в сторону соседки! - Неизвестно, где и как поныне...Как-то не жалеючи получается...

- Простите меня, бабы, и ты Мария, и ты Анна, - председатель встал и, не отворачивая глаз, поочередно смотрел на пришедших к нему матерей. - Не могу я вам помочь.

- Почему? - Подключилась к разговору Анна Сизова. - Слово твоё значимо... Боишься? - Она остановила на нем свой взгляд.

- Не в этом дело. Время сейчас пришло такое. Не поможет моё заступничество, да и делать я этого не буду.

Наступила гнетущая тишина. В раскрытые окна врывался озорной, вволю разгулявшийся ветерок, принося с собою запахи уходящей весны и шелест молодой листвы.

- У меня два сына на фронте, - Егор Кондратьевич тихим голосом продолжил разговор. - От одного в декабре сорок первого, от второго в феврале сорок второго получил письма... А уже май... Я сам прошусь на фронт, но отказывают из-за возраста.

Он замолчал, опустив голову. И снова звенящая тишина сковала комнату. Даже за окнами она не нарушалась выходками похотливого ветерка.

- Вот такой грозный час грянул для нас. Ежели не устоим, сотрут в порошок... Терпите и мужайтесь, бабы.

На следующий день Иван узнал, что его и Колькина матери ходили в сельсовет отпрашивать их от фронта. Он взбесился, рывком распахнул входную дверь, ураганом ворвался в избу. Она сидела за столом.

- Мать, как ты могла идти в сельсовет, просить за меня? - Он даже не понял, что впервые назвал её не мамой, а матерью.

Вместо ответа она подняла на него глаза, наполненные слезами, потом уронила голову на стол и зарыдала.

Охватившие Ивана эмоции схлынули, ему стало жалко её.

- Ну не надо, мам..., - мысли в голове сына путались, не находились нужные слова. - Все идут на фронт, и я должен быть там.

Он шагнул к ней, стал неуклюже гладить по голове, только сейчас обратив внимание, что она сильно припорошена сединой.

- Мам, ну ничего со мной не случится. Пока еще дома, подсоблю вам по хозяйству, сделаю всё, что успею... Всё будет нормально.

До отправки на сборный пункт оставалось двое суток. За это время нужно было, в первую очередь, починить прохудившиеся крыши сараев, распилить и поколоть привезенные неделю назад дрова. Иван работал от зари до зари. Около него постоянно крутился Гром, которого в оставшиеся дни решил не держать на привязи. В минуты перекура они сидели рядом, друг подле друга.

- Скоро, Громушка, расставаться будем, - от этой мысли ему становилось не по себе, болью отдавалось в груди.

Иван гладил собаку по голове, та преданно заглядывала ему в глаза. Он скорее на подсознательном уровне чувствовал, что Гром понимает все его мысли. Это угадывалось и в поведении собаки: она буквально всюду сопровождала его, не отходила ни на шаг.

- Жди меня, Громушка, - Иван прижимал его к себе. - Думаю, через годик вернусь, и мы с тобой еще такую охоту устроим...

Собака начинала нетерпеливо повизгивать, потом срываться на лай.

- Всё правильно, соглашаешься со мной, - продолжал хозяин свой грустный монолог. - Стереги моих, помогай, тяжело им будет без меня...

На глаза юноши невольно навернулись слезы, он поспешно вытер их рукой, оглядываясь по сторонам.

- Будь они прокляты, фашисты, сколько горя нам всем принесли. Буду безжалостно бить их, сволочей...

Ивану хотелось выговориться наедине со своим другом, освободиться от тяготивших его в последние дни мыслей.

- Не получится у вас, гадов, подмять под себя, кукиш с маслом вам. - Ваня непроизвольно свернул фигу и показал её воображаемым врагам. - Сейчас, Громушка, нужно выстоять, потерпеть всем, и снова будем вместе.

Собака своими умными глазами продолжала неотрывно смотреть на хозяина.

В день отъезда Иван проснулся раньше обычного. Мать уже вовсю хлопотала на кухне. Умывшись, он присел на краешек стола, воспринимая сегодня как-то по особому её привычную утреннюю суету. Заметив это, мать присела рядом с сыном, вздохнула. На её глаза выступили слезы, она украдкой смахивала их. Сидели молча, погруженные в свои невеселые раздумья.

- Ванюш, может быть мы с Таней всё-таки проводим тебя до военкомата? - Мать первой нарушила молчание.

- Мам, давай не будем об этом, - сын заглянул в её глаза. - Ведь договорились уже... Не будем рвать душу долгими расставаниями.

Горестно вздохнув, она не стала возражать.

- Пойду во двор, прогуляюсь, - Иван встал из-за стола.

- Ага, - она согласно кивнула головой. - Ванюш, ты потом..., - мать невольно споткнулась на этом слове, испытав секундное замешательство.- Посади на привязь Грома, а то он не отцепится от тебя, убежит следом за тобой.

- Хорошо, мам...

Её слова ещё сильнее разбередили ноющую от скорого расставания душевную рану. В последние дни эта боль не покидала его: он просыпался и засыпал с нею. Умом он понимал неизбежность предстоящего, но сердце бунтовало и не могло смириться с грядущей разлукой, утратой связи с самыми родными для него, со всем тем, что с детства было дорого и любимо.

Гром уже сидел на крыльце, весь в нетерпеливом ожидании. Появление Вани вызвало у него бурю радости, хозяин и собака сполна выплеснули свои чувства взаимной любви и привязанности. Походив в сопровождении Грома по двору, Иван присел на ступеньки крыльца. Рядом с ним примостился его верный друг.

- Сегодня, Громушка, и расстаюсь с родным домом, со своими домашними, - он ещё раз грустным взглядом прошелся по двору, расположенным на нем постройкам. - И с тобой тоже...

Вскоре к дому Ивана подъехала подвода. Возница громким "тпр...р...р" остановил лошадь, погрузился в ожидание. Спустя несколько минут начал нетерпеливо покрикивать в распахнутые окна дома, поторапливая отъезжающих.

Вся семья "на дорожку" присела на длинную лавку, стоявшую у входной двери.

- Ну, с Богом, - первой встала мать Вани, суетливо перекрестив его.

Потянулись к выходу. Во дворе, отстав от родных, Иван бросил им вдогонку: "Идите, я сейчас".

Навстречу ему рвался с цепи Гром. Он был в крайней степени возбуждения, таким, каким раньше его не видел.

- Прощай, Гром! - Иван опустился перед ним на колени, обнял, отчетливо ощутив биение ударов сердца и дрожь собачьего тела. - Спасибо, ты всегда был мне преданным и верным другом! Я..., - у него перехватило горло, в глазах заблестели слезы.

Ваня ещё раз крепко обнял своего друга, порывисто встал и, не оглядываясь, зашагал к калитке.

Гром поспешил за ним, но ненавистная цепь крепко удерживала его. Он рвался изо всех сил, висел на ней, вновь и вновь предпринимая попытки разорвать свои оковы. Со двора неслись жуткие хрипы, отчаянное повизгивание и жалобный лай, временами переходящий в протяжный вой. Собака на прощание как будто хотела и не могла сказать что-то важное своему хозяину, о чём-то его предупредить.

Ваню Белоглазова и Колю Сизова провожали до околицы. Туда же подъехали и другие подводы с рекрутами. Настал последний, самый тягостный момент расставания. Родные облепили новобранцев, они буквально висели на них, плач и причитания неслись со всех сторон. Последней с Иваном прощалась Татьяна. Он торопливо шептал рыдающей сестре: "Ты старшая, уже взрослая, скоро шестнадцать лет... Помогай маме, ей будет тяжело... И Грома не обижайте...".

Лошади бежали резво, всё дальше и дальше унося от родного гнезда крестьянских мальчишек, сделавших сегодня первый шаг навстречу всепожирающему пожару войны, охватившему Отечество. В них ещё продолжали жить голоса родных и близких, еще отдавались болью рыдания матерей и сестер. Ивану казалось, что он слышит и плач своей собаки.


4.

Призывников с ближайших мобилизационных пунктов везли на узловую станцию для отправки в военно-учебный лагерь. Железнодорожный перрон начал заполняться народом. Разномастные подводы, до отказа заполненные людьми, шли и шли с различных сторон. Скоро станция уже напоминала огромный людской муравейник, потревоженный по чьей-то злой воле. На всю округу стоял невообразимый шум: громко ржали испуганные кони; противно скрипели давно не мазанные колеса повозок; рвались из сотен обнаженных человеческих глоток полупьяные крики, время от времени перекрываемые истошными женскими воплями; из станционных глубин, опутанных паутиной рельсов, неслись пронзительные гудки маневрового паровоза, сопровождаемые грохотом колес на стыках стальных путей; надсадно всхлипывал мотор работавшего неподалёку трактора. Всё окрест было пронизано какой-то особой, не типичной для этих мест людской суетой с её надрывным многоголосием, пугающими шумами. И вдруг это гудящее, вопящее пространство взорвали звуки гармони: сначала рванула одна, следом другая. Не прошло и пяти минут, как их меха, то жалобно, то весело и заливисто, завздыхали в разных углах перрона, послышались нестройные человеческие голоса, пытающиеся петь под звучащую мелодию. Из всего этого акустического хаоса выделялся высокий звонкий голос юноши, дружно подхватываемый женским хором:

Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя родня набежала,

Тут и вся моя родня набежала.

А куда ж ты, паренек, а куда ты?

Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты,

Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты.

Худой, высокий паренёк лет шестнадцати с лицом, вусмерть забрызганном веснушками, и рыжей лохматой шевелюрой, притоптывая в такт песни, лихо разворачивал меха гармони. Обступившие его бабы и девки во всю мощь рвали своё горло.

Из другого конца перрона неслась "Катюша". Незамысловатый мотив этой песни не оставлял людей равнодушными, невольно заставлял окружающих включаться, всё увеличивая и увеличивая хор поющих. И поплыло, загуляло вдоль перрона:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.

Не успела "Катюша" смолкнуть, как со стороны вокзала хриплый мужской голос выводил:

Наверх, о товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый "Варяг",

Пощады никто не желает!

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимая.

Готовятся к бою орудий ряды,

На солнце зловеще сверкая.

У привокзальной коновязи в длинный ряд выстроились подводы с лошадьми. На одной из "пришвартованных" телег, свесив с неё обрубки ног, сидел в тельняшке, с лихо заломленной на затылок бескозырке уже отвоевавшийся морячок. Его пальцы скользили по клавишам гармони, голова почти ложилась на неё. Потом он резко вскидывал её, и хмельным, затуманенным взглядом обшаривал раскинувшееся перед ним гудящее людское море.

Так уж исстари повелось в нашем Отечестве: не может русский человек в минуты радости и горя, встречи и расставания обойтись без гармони и песни.

Эшелон пока не прибыл, новобранцы продолжали жить свободными минутами, ещё не стесненными кандалами солдатского военного лихолетья. Они как будто хотели остановить, замедлить это время и, забывая о штормовом будущем, полностью раствориться в отпущенных им мгновеньях настоящего, хрупкой ниточкой связывающего их со всем устоявшимся, привычным для них, полной грудью надышаться особенным, не повторимым воздухом родных мест, навсегда прочувствовать, запомнить всё то, что ещё продолжало окружать, жить и удерживать в их орбите. Будущие защитники Отечества, доброй половине из которых не суждено будет вернуться с полей войны, пытались сказать своим родным и близким что-то самое главное, сокровенное, крепко обнять и расцеловать любимых, дать напутствие своим "кровиночкам", по полной осушить с друзьями "стременную", помолчать и вспомнить самое дорогое на сердце.

Коля Сизов остановил свой взгляд на молодой паре. Юный призывник, явно робея и стесняясь окружающих, украдкой целовал свою подругу - молодую девчушку со сбившимся на затылок платком. Он и она вели себя скованно, краснели, смущенно оглядывали присутствующих: они ещё не проявляли свои чувства на людях, им было понятней и ближе миловаться в тиши деревенских закоулков, вдали от чужих глаз.

- Эх..., - протяжно выдохнул из себя Николай. - А мы с тобой, Ванёк, девку даже ни разу не поцеловали и не потискали...

Иван не понимающе уставился на товарища. Тот кивнул в сторону парня и девушки, прильнувших друг к другу.

- Вон ты о чем..., - он слегка усмехнулся. - Ничего, Коля, после победы наверстаем.

Оглушая присутствующих пронзительными предупреждающими гудками, на станцию прибывал паровоз, тянущий за собой вереницу "телячьих" вагонов. Громко выдохнув из своего стального чрева клубы белого пара, он замер. Вдаль перрона загуляла неоднократно повторяемая команда: "Приготовиться к посадке".

Разом началась вселенская суета, неразбериха, словно по людскому морю катился девятый вал. Со всех концов перрона душераздирающе заголосили бабы и девки. Из этого гудящего, вопящего, суетящегося клубка человеческих тел вырывался почти безумный женский крик: "Не пущу... Уже две похоронки пришли...".

- По вагонам! - Неслось над беснующейся толпой.

Поочередно душное, дощатое пространство товарняков стало заполняться новобранцами. Некоторых с силой отрывали от повисших на них родственников и тычками в спину загоняли в вагоны. Окружающее пространство утонуло в рыданиях, грубом трехэтажном мате, истерических воплях.

С трудом завершив посадку, служивые на её заключительном этапе грубо отгоняли от дверей вагонов провожающих. Резкие гудки паровоза заставили отлипнуть от вагонов самых назойливых. Состав дрогнул и, медленно набирая скорость, покатил прочь от осаждающей вагоны толпы, увозя в неизвестность очередную порцию новобранцев. За уходящим эшелоном бежали обезумевшие от горя матери и жены, над головами провожающих взметнулся лес рук, не опускавшихся, пока последний вагон не исчез в вечерней дымке горизонта.

К станции назначения состав прибыл ранним утром. Из распахнутых дверей вагонов сначала выплыли облака прогретого за ночь, спертого воздуха, затем посыпались призывники, накрепко вцепившись в свои сидора. Люди поёживались от утренней прохлады, зевали, крутили головами, озирали заспанными глазами незнакомую местность. Справа и слева от платформы взметнулись в небо кряжистые сосновые великаны, за ними, в глубине сосняка, начинался мачтовый лес. Его макушки постепенно озарялись розовым светом. Огненные стрелы всходящего солнца всё настойчивее и глубже вонзались в темнеющую пучину небосвода, прогоняя ночь. Она ещё сопротивлялась, не хотела разом уступать место грядущему дню, пытаясь задержаться в лесных чащобах, но ее попытки были тщетны: всё окрест, до самых дальних лесных закоулков, быстро заполнялось ласковым живительным солнечным светом.

Идиллию рождения нового дня нарушили грозные окрики военных, сопровождавших новобранцев. Их стали разбивать на десятки, выстраивать вдоль состава. После ряда пересчитываний и сверок поступила команда: "Шагом марш!". Длинная колонна людей с котомками за плечами, подобно гигантской змее, медленно вползала в глубины сосняка. Лесная дорога уводила этот разномастный, разнокалиберный народ в военный лагерь, в котором для них начиналась новая жизнь, подчиненная суровым законам военного времени.

Из прибывшего в лагерь пополнения призывную молодежь выделили в отдельную группу. Отобранный молодняк построили на каком-то лесном пятачке, располагавшемся в стороне от казарм запасного полка. Перед строем появилась группа военных из числа среднего и младшего начсостава. От нее отделился невысокий, крепкого телосложения командир средних лет в звании старшего лейтенанта. Он представился начальником карантина. В своем коротком выступлении обрисовал стоявшему перед ним пополнению его ближайшую перспективу - пятнадцатидневный карантин, санобработку, медосмотр с последующим распределением по подразделениям запасного полка.

- А пока будете располагаться здесь, - он махнул рукой в сторону двух, рядом стоявших приземистых бараков, наполовину вросших в землю. - Все подробности до вас доведут ваши командиры. - Начальник карантина внимательно всматривался в лица подчиненных. - Старшина Климов, приступить к расквартированию!

Молодое пополнение поделили на две части, каждая по численности около роты. Личному составу вновь образованных карантинных подразделений представили командиров. После короткой процедуры знакомства, новобранцев повели в бараки.

В полутемном помещении встретили резкие запахи полупрелой древесины и хлорки, щедро посыпанной в проходах между нарами, которые справа и слева тянулись длинными рядами до другого торца барака, также имевшего дверь наружу. Трёхъярусные нары были сколочены из плохо ошкуренных сосновых бревнышек, наполовину стесанных со спальной стороны. Верхний ярус нар практически упирался в небольшие оконца, едва пропускавшие солнечный свет. Стекла во многих из них были разбиты и щерились на божий свет треугольными зубьями осколков, местами еще с зимы прикрытых уже пожелтевшим сосновым лапником. Нары тонким слоем устилала серая, стертая почти в труху трава вперемешку полузасохшими ветками березняка и лапами сосняка. Тучи комаров кружились под потолком, пикировали с назойливым писком, норовили впиться в лицо, шею, руки. Интерьер будущего жилища произвел на новобранцев удручающее впечатление. Они недоверчиво крутили головами, удивленно переглядывались и в очередной раз обшаривали помещение, надеясь отыскать хоть что-то достойное для нормального проживания в нем.

По разные стороны от входа располагались каптерка и помещение для дежурных и караульных. У каптерки стоял старшина Климов, худощавый, среднего роста, с розовым шрамом на правой щеке. "Наверно, из госпиталя, шрам свежий", - отметил про себя Иван. Не смотря на моложавый вид, голова служивого была изрядно отмечена сединой. Он жестом подозвал к себе старшего караула по карантину.

- Товарищи призывники! - Зычный голос заставил замолчать присутствующих. - Занимайте места на нарах, обустраивайтесь. - Старшина колючим взглядом прошелся по лицам новобранцев. - Вещи, мешки и прочее не оставлять без присмотра, чтоб потом не плакаться и не размазывать передо мной свои сопли. - Выдержал паузу. - Любителей поширмачить, пощипачить, пошакалить и прочих пакостников предупреждаю: буду нещадно гноить в нарядах, не проймет, будем судить по законам военного времени. - Он рукой указал на нависавшего над ним огромной глыбой сержанта с пудовыми кулаками. - Это старший караула, он для начала с такими раздолбаями проведет задушевную беседу, не дойдет, вышвырнет из казармы в лес комариков покормить.

- Дык их здеся ещё поболе будет, - кто-то съехидничал под смешки окружающих.

- Р...р...разговорчики! - Старшина метнул негодующий взгляд в сторону балагура. - Ты у меня ещё посчитаешь их, и скажешь, где поболе...

Ваня, Коля и два знакомых им по школе паренька из соседнего села расположились на втором ярусе. При обустройстве не обошлось без конфликта: Иван вынужден был "доходчиво объяснить" парню, посягавшему на его место под солнцем, что он не прав. Этот момент попал в поле зрения младших командиров, наблюдавших за обустройством новобранцев.

- Ко мне! - Старшина, грозно нахмурив брови, пальцем поманил к себе "победителя". - Что, дурную силушку некуда девать?

Иван, потупившись, молчал.

- Сейчас я подскажу, куда её надо с пользой приложить, - старшина ещё раз смерил взглядом провинившегося. - Давай-ка со своим приятелем, - он ткнул пальцем в сторону Кольки Сизова, - потаскай в бочки воду из колодца, для умывания понадобится.

Иван в своё оправдание пытался что-то вякнуть.

- Р...р...разговорчики! - Оборвал его старшина. - Исполнять!

Друзья, оставив на попечение школьным товарищам свои вещи, понуро побрели выполнять приказание. На выходе караульный вооружил их ведрами и объяснил, откуда и куда таскать воду.

Таскать её предстояло в деревянные бочки, выставленные в ряд напротив летнего умывальника, скорее места, где предлагалось умываться. Само это место располагалось неподалеку от барака и представляло собой несколько столбов с приколоченными к ним на одном уровне тремя рядами наполовину стесанных жердей, к которым крепились умывальники. Большая часть их отсутствовала, а имевшиеся скособоченные, помятые уже не интересовали умывающихся. Торцы столбов венчались навесом из двух широких, грубо сколоченных ёлочкой плах. На земле под умывальниками с уклоном был установлен деревянный желоб, нижний конец которого утыкался в сливную яму, почти до краев заполненную стоками. Наполовину разобранный узкий деревянный настил вдоль желоба практически утонул в грязи. В воздухе стояли резкие запахи нечистот. Они усиливались до откровенной вони, когда ветер начинал дуть со стороны островка кустов, в которых располагался туалет, сооруженный из жердей, вернее их остатков, уцелевших после суровой зимы и чудом не попавших в печь в качестве дров. Отхожее место было загажено "доверху" и с трудом могло использоваться по своему прямому назначению.

Увиденное сегодня в карантинном бараке и самой ближней округе от него обескуражило друзей, зародило у них первые сомнения в правдивости идеологически насаждаемой картинки, вещавшей об образцовом быте и внутреннем порядке в Красной Армии.

Утро для новобранцев началось пока ещё с необычной для них команды: "Подъём!" Некоторые просыпались и непонимающе таращились на стоявших в проходе между рядами нар младших командиров. Команду приходилось неоднократно дублировать. Вышедший из себя старшина кричал сержантам и караульным: "Стаскивать с нар, всех до единого на улицу". Матом, тычками, пинками освободили карантинное помещение от последних лежебок и симулянтов.

- Всем умываться и на построение, - во всю мощь легких орал старшина.

Вокруг хорошо знакомых со вчерашнего дня Ивану и Николаю бочек сгрудилась толпа. Утреннюю гигиену каждый понимал по-своему и сообразно этому претворял её в жизнь: одни, поплескав из бочки в лицо, отходили; другие, зачерпнув деревянным ковшом воду, раздевались по пояс и просили товарищей полить из него.

Через полчаса новобранцы стояли в строю.

- Тэ...э...экс, - прохаживаясь вдоль него, тянул старшина. - Сегодня приводите себя в подобающий вид и с сего момента начинаем солдатскую жизнь. - Он внимательно посмотрел на стоявших перед ним. - По сему, до полудня моемся в бане, стрижёмся, бреемся, и с обеда нас ставят на котловое довольствие, идем в столовую, ну и, соответственно, вечером туда же, на ужин.

- Одевать в форму будут после бани? - Последовал из строя вопрос.

- Не тара-пися, - выразительно деля слово пополам, язвительно выдохнул старшина. - Пока в карантине, будешь своё рваньё донашивать.

В баню запускали повзводно. Наспех содрав с себя одежонку, торопились в парную. В ней вскоре было уже не протолкнуться. Заядлые парильщики раз за разом плескали из ковша воду на каменку, которая огрызалась слабым шипеньем и едва заметным облаком пара.

- И всё? - Разочарованно вопрошали любители попариться.

Убедившись в безнадежности этого мероприятия, народ, матерясь и чертыхаясь, устремлялся в моечную. Получив на всё про всё деревянную шайку теплой воды, новобранцы с таким же раздражением отваливали в сторону. В углу стоял пузатый бак со щёлоком, который использовали за отсутствием мыла. Люди, не успев как следует отмочить себя от грязи, уже получали команду на выход. Вся эта помывка напоминала какую-то бешеную круговерть, не понятно для чего устроенную.

После бани следовали бритьё и стрижка. Тут же выискивались доморощенные брадобреи и парикмахеры, готовые за дополнительную плату продуктового характера привести любого желающего в "подобающий вид". К полудню основная масса новобранцев уже обретала этот вид.

По команде старшины построились на обед.

- Не своевольничать, исполнять команды, соблюдать порядок, - напутствовал он стоявших перед ним новобранцев.

В столовую шли по расположению запасного полка, постоянно крутили стриженными головами, с любопытством оглядывая встречавшиеся на пути строения. Военный городок вызывал противоречивое впечатление: многим казалось, что они увидят здесь высокие светлые просторные и красивые казармы, строгие штабные здания с развевающимися над ними красными флагами, аккуратные кирпичные домики для командного состава с замысловатой сетью ведущих к ним дорожек, щедро посыпанных песком, и другие радужные картинки, ранее увиденные в фильмах. Вместо этого им попадались значительно больших размеров, чем их карантинные бараки, серые, вросшие в землю казармы с двумя торцевыми входами и с грязными, расхристанными стеклами в окнах, разбросанные вокруг на некотором удалении землянки с забавно торчащими над ними трубами, бревенчатые домики с потемневшими тесовыми крышами в окружении дощатых заборов. Над всем этим скоплением деревянных домишек возвышалось просторное кирпичное здание, стены которого были густо облеплены разнокалиберными деревянными щитами с красовавшимися на них портретами советских вождей, плакатами и лозунгами. Рядом, у входа, стоял врытый в землю щит с кинорекламой.

Окончательно добил всех вид столовой, вернее того места, что называлось ею. Новобранцы ожидали увидеть просторное, чистое и светлое помещение, в котором аккуратно расставлены уже сервированные столы, со снующими между ними столовскими работниками в ослепительно белых куртках и халатах. К великому изумлению, их встретили длинные ряды вкопанных в землю столбов, к которым на высоте полутора метров крепились поперечины с настеленными и прибитыми к ним гвоздями двумя широкими плахами. Над ними нависали на уровне верхнего среза столбов две такие же плахи, сколоченные под углом друг к другу, выполнявшие функцию навеса. Земля под столами была истоптана, взрыта, перемешена с остатками пищи, сухие участки сменялись лужицами черной вязкой жижи. Столы-плахи, похоже, никогда серьезно не мылись, были скользкими, отталкивали своим грязно-серым цветом. Из-под столов и от них самих в нос шибало запахом тухлых яиц.

Прибывшие в столовую новобранцы оторопели от увиденного, стояли и молча гоняли невеселые мысли. В груди у всех нехорошо заныло, сделалось как-то необъяснимо тревожно, сумеречно. Отчетливо послышался чей-то сокрушенный вздох и последовавшие за ним слова: "Ну и ну... Какой бардак...".

За столами задержались отдельные военные. Они старательно выскребали из алюминиевых мисок остатки пищи и отправляли в рот. Покончив с порцией, старательно облизывали ложки, потом прятали их в карманы или засовывали за обмотки. Уходить не спешили, продолжали пялиться на прибывший молодняк. Дюже любопытные и не спешащие на службу подходили, начинались расспросы, следовали от них советы "бывалых".

- Карантинные, теперь ваша очередь! - Долетело со стороны кухни.

Заняв крайние к пустырю столы, стояли в ожидании раздатчиков. Они уже семенили от раздаточных окон кухни и хлеборезки со стопками алюминиевых мисок, подносом с горкой нарезанного хлеба, большим металлическим тазом с варевом и торчащим из него ковшом. Раскатав по столу миски и разложив рядом с ними кусочки хлеба и сахара, раздатчики начинали скрести по дну таза ковшом, потом с шумным шлепком вываливать в миски отмерянные порции. Новобранцы глянули на них как-то подозрительно косо, но особого изумления не испытали. Пока в их сидорах хранились остатки домашней пищи, жизнь продолжала казаться сносной.

В первую же неделю карантинной жизни проявили себя любители "пощипачить". Как-то утром после подъёма сразу несколько новобранцев обнаружили, что их котомки разрезаны и из них исчезли продукты. Потерпевшие со своей печалью тут же побежали к старшине.

- Раззявы, - раздалось на весь барак. - Ведь предупреждал же...

- Дык мы...

- Дык мы, дык мы, - оборвал он их. - Вот теперь включайте по серьезней свои шарики и ролики, чтобы найти эту паскуду.

Старшина приказал всем построиться в проходе со своими уже изрядно отощавшими сидорами, раскрыть их.

- Идите и проверяйте у всех содержимое.

Пострадавшие шли гуськом друг за другом вдоль строя, поочередно заглядывая в раскрытые мешки коллег.

- Ну что? - Нетерпеливо спросил старшина по окончании процедуры.

-Не нашли своего...

- Правильно, и не найдете, щипач не дурачок.

Поступила команда выйти всем со своими котомками из помещения.

Старшина с младшими командирами, караульными и потерпевшими начали тотальный шмон в бараке.

- Вряд ли и это что-то даст, - ворчал по ходу осмотра старший караула. - Ежели он, сука, бывалый, ворованное уже давно не в бараке.

И всё-таки часть похищенных продуктов нашли в одной из печек, стоявших у входов в барак. Они были спрятаны в самом дальнем углу топки, а со стороны створа печи, прикрывавшегося листом жести, для маскировки прикрыты сухими веточками березняка.

- Не успел или не захотел, сука, всё выносить из барака, - продолжал высказывать свои догадки старший караула.

- Может и так, - подключился старшина. - Ты своим караульным передай привет от меня, пусть не дрыхнут, а смотрят в оба, как полагается.

- Передам...

Вскоре подозрение старшины и потерпевших пало на одного паренька, но прямых доказательств его причастности к пропаже продуктов не было. Решили по внимательней присмотреться к нему. Втайне от старшины "обиженные" задумали спровоцировать подозреваемого на возможные воровские подвиги, чтобы затем поймать с поличным и вынести свой суд.

- Вот что, парни, - собрав вокруг себя друзей по несчастью, тихо заговорил один из пострадавших, верховодивший ими - Надо бы по соседству с этой подлюкой завести разговор, что мы вроде как остатки продуктов держим уже не на своих местах, а перепрятали на верхние нары в стене, поближе к входу, ну где проход внизу до печки выложен камнями. - Он кивнул головой в названном направлении.

- Не понял..., а зачем туды? - Уставился один из участников сходки.

- Сейчас всё обскажу, не гони. Ежели он клюнет на наш разговор и полезет туды, сцапаем гадину и спустим с верхотуры вниз головой прямо на каменья. Извернется от увечья, быстрехонько выволокём на улицу, вроде как оказать помощь. Ну а там уже...

Говоривший покрутил головой по сторонам и ещё тише продолжил.

- А там в укромном месте "посадим на копчик", как ране наши старики вершили свой суд над ворюгами. Так отобьем, так встряхнем ему все внутренности, что вскорости и зачахнет...

Возражений не последовало, приступили к реализации озвученного плана.

Подозреваемый, действительно, клюнул на предложенную наживку. Спустя двое суток глубокой ночью он, по-воровски крадучись, полез на третий ярус за мифическими продуктами. Как только ночной гость распластал пузатый мешок, набитый разной дрянью, его тут же скрутили "бдящие" парни. Ворюга ещё не успел опомниться, как ему в рот вогнали кляп, удавкой из обрывка веревки захлестнули завернутые за спину руки, столкнули с нар вниз головой. Следом соскочили "бдящие" парни, быстро развязали руки, вынули кляп, как будто их и не было вовсе. Произошло настолько молниеносно, без особого шума, что даже не все храпевшие поблизости новобранцы проснулись. Спустившиеся вниз парни "заботливо" засуетились вокруг задергавшегося в конвульсиях "бедолаги". Один из них побежал сообщать о "несчастном случае" караульному. Разбудили старшину. Он, не одеваясь, в нижнем белье, с зажженной сальной плошкой в руке поспешил к месту происшествия. Нагнувшись к лежавшему, узнал его.

- Кто видел и может пояснить, что здесь случилось? - Раздался заспанный голос старшины.

- Дык видеть толком не видел, боле слыхал, - затянул один из "бдивших".- Что-то зашумкало подле меня, ну я и проснулся. Открыл глаза то и увидал, как он вскарабкался на самую кромку нар... Я даже не успел ничо спросить, как он сорвался и полетел вниз головой...

- Говоришь, сорвался...

- Дык так оно... Вона и другие подтвердят...

"Другие" дружно закивали головами.

- Ну раз сорвался, - в голосе старшины послышалась плохо скрываемая усмешка - Давайте его в санчасть, - обратился он к стоявшим рядом караульному и "очевидцам". - Может откачают...

Не откачали. Зафиксировали несчастный случай со смертельным исходом.

С карантинщиками начали проводить отдельные занятия, в основном политбеседы. На этом "фронте" преуспевал худой, седовласый, с землистым лицом политработник в чине капитана. После обеда их отводили на располагавшийся рядом пустырь, на котором когда-то соорудили несколько рядов вкопанных в землю лавочек. Использовали этот пятачок в качестве и курилки, и спортплощадки, и места для проведения различных собраний. Капитан прикреплял к росшей на краю площадки сосне политическую карту мира, медленно прохаживался, ожидая, когда народ рассядется и будет готов внимать. На лавочках места хватало не всем, ленивые опускались тут же на корточки или садились прямо на землю, подвернув ноги калачиком. Кто порасторопней и жадней до работы тащил или катил с опушки валявшиеся там чурбаки и восседал на них. Лектор, дождавшись, когда все угнездятся и угомонятся, расправлял под ремнем складки на гимнастерке, выгибал грудь колесом, задерживал дыхание и начинал выбрасывать из себя давно усвоенные им политические штампы, разбавляя их иногда необходимым содержимым текущего момента. За завесой политической шелухи и трескотни со всей очевидностью просматривался тревожный характер происходящего на фронтах. Как ни пытался изворотливый политработник сглаживать острые углы, искусно лавировать, а где-то вообще замалчивать и маскировать факты, выдавая желаемое за действительное, тем не менее ему не удавалось скрыть в полном объеме суровую фронтовую реальность. Ее не обязательно знать рядовым бойцам Красной Армии, она будет отвлекать их от повседневной боевой и политической подготовки. Пусть они не беспокоятся, за них думает и решает великий и мудрый вождь.

Обстановка, действительно, была безрадостной, более того - пугающей. В середине мая захлебнулась наша наступательная операция в Крыму, завершившись падением Керчи и потерей убитыми и пленными около 180 тысяч бойцов. Ещё большая драма развернулась под Харьковом, где бездарные попытки руководства Красной Армии организовать с 12 мая наступление бесславно завершились 23 мая "барвенковским" котлом. Только безвозвратные потери нашей армии составили около 300 тысяч человек. Общие же потери исчислялись более полумиллионом солдат и офицеров, лишением армии значительного числа тяжелой техники. В итоге, неудачные операции на юге привели к серьёзному ослаблению Юго-Западного и Южного фронтов. Сложилась катастрофическая ситуация: открывались "ворота" для стратегического наступления фашистских войск в нефтяные районы Кавказа и выходу к Сталинграду.

По окончании политбеседы Иван, обращаясь к Коле Сизову, тихо говорил: "Как-то всё скользко у него, чего-то юлит, не договаривает...". Эти слова отражали мнение большинства новобранцев, интуитивно чувствовавших всю фальшь и неискренность прошедшей политговорильни.

Заканчивался месяц май, а с ним и предполагаемый срок карантинного заточения. Постоянно шли разговоры, что из-за сложной обстановки на фронте вот-вот досрочно сформируют маршевые роты, батареи и направят в составе маршевого пополнения в действующую армию, а в высвобожденные казармы переведут карантинщиков. Дни летели, изменений не происходило. Менялось лишь в худшую сторону настроение и здоровье новобранцев. У них началось почти массовое расстройство желудков. Жара, дикая антисанитария, не соблюдение многими элементарных правил гигиены делали своё подлое дело. Домашние припасы закончились, а скудные столовские пайки, зачастую отвратительного качества, явно не удовлетворяли потребности молодых растущих организмов. Некоторые уже не гнушались попадавшимся им на глаза отбросами, гнильем и прочей пищей сомнительного происхождения. Ленились также ходить к колодцу за свежей водой, пили прямо из бочек мутную, застоявшуюся. Всё чаще и чаще можно было замечать у входов в карантинный барак желтые дорожки, причудливо "расчерченные" дизентерийщиками: одни не успевали отбежать подальше, другие считали выбранное ими расстояние оптимальным. Караульные, как ни гоняли эту публику, в корне изменить ситуацию не могли. Санчасть была переполнена, брали только откровенных доходяг. Остальные лечились народными средствами: драли кору черемухи, росшей вдоль забора военного городка, сушили и готовили отвар. Годилась и полынь. Из неё тоже делали горький настой и, кривясь, с матюками пили.

К поносу добавилась ещё одна беда: вши. В условиях существовавшего карантинного быта от них невозможно было уберечься. Завшивели все, повально. Досаждавшие по ночам комары уже казались по сравнению со вшами детской забавой. Они расползались по всему телу, особенно по местам с волосяной растительностью, сплошным шевелящимся ковром устилали облюбованные участки тела, вызывали зуд, дикое раздражение. Люди остервенело чесались, не выдерживали, раздевались, давили копошащихся тварей на одежде, яростно смахивали с тела.

В один из дней всех карантинщиков построили и повели к казармам запасного полка. Вздох облегчения прошелся по рядам, начались пересуды.

- Отставить р..р..разговорчики! - Зычным голосом гаркнул старшина. - Думаете, в учебной роте для вас наступит рай?

Карантинная жизнь уже опостылела, все рвались из этого отстойника, происходящее представлялось сейчас хоть какой-то движухой наверх из этой помойной ямы. Будет хуже или лучше, не задумывались.

Перед казармами уже выстроились маршевые роты в полном снаряжении. Готовившие их к отправке командиры суетливо бегали перед строем, без конца считая, сверяя и перепроверяя присутствующих. Маршевики были старших возрастов, по-отечески, с сочувствием поглядывали в сторону карантинного молодняка, облаченного ещё по гражданке. Новобранцы своими пестрыми лохмотьями резко выделялись из общего строя. Они с завистью смотрели на маршевиков в новеньком обмундировании, с туго набитыми солдатскими вещмешками за спиной, со скатками через плечо. На ногах у всех чернели новенькие, скрипучие ботинки с накрученными поверх почти до колен обмотками, на головах восседали лихо сдвинутые набок пилотки с ярко красными эмалевыми звездочками.

- Скорей бы и нам вот также, - с нескрываемой завистью произнес Коля Сизов.

- Проводим их, и нас сразу обмундируют также, - подал голос долговязый сосед.

- Также... Держи карман шире! - Возразил ему ушлый паренёк - В бэушном ещё побегаешь, пока будет также.

- Сказывают, не сразу выдают новенькую форму, - поддержал кто-то из рядом стоявших.

На плацу выстроился военный оркестр в урезанном составе. Со стороны штаба показалась группа военных во главе с полковником - командиром запасного полка.

- Ррравняйсь, смирно! - Взорвалось в воздухе, отдаваясь эхом. - Ррравнение на средину! - Послышался громкий стук каблуков.

Майор средних лет с ладно скроенной фигурой печатал шаги навстречу полковнику.

- Товарищ полковник! Подразделения полка по случаю убытия на фронт маршевого пополнения построены! Заместитель..., - всё остальное было неразборчиво.

- Здравствуйте, товарищи!

- Здравия желаю, товарищ полковник! - Сотни глоток распороли полуденную тишину военного городка.

- Вольно! - резко прозвучало в ответ.

Командир запасного полка был уже в годах. Невысокий, коренастый, весь плотно сбитый, он смотрелся моложе своих лет. Свою речь начал как-то по-домашнему, обращаясь к уходящим на фронт со словами "сынки". Полковник старался избегать политической трескотни, пафосных фраз, говорил простыми, всем понятными словами, чувствовалось, что они идут от сердца, выстраданы им.

- Вам выпала тяжкая доля: выступить на защиту Отечества в самый трудный для неё час. Не посрамите, сынки, свою честь, честь русского солдата! Помните, как наши предки, не щадя живота своего, обороняли нашу землю от супостатов. Нет, я не призываю вас умирать. Наоборот, сумейте победить врага и остаться живыми. Только так мы быстрее приблизим нашу победу.

Говорил он недолго, некоторые слова давались ему с трудом, голос начинал заметно дрожать.

Следом за ним выступал политработник. Его речь была полной противоположностью. Конечно, на неё накладывала отпечаток его должность, и всё же можно было попытаться подобрать обычные слова, трогающие сердца слушателей. Вместо этого звучали славословия в адрес партии и вождя, мощным потоком лилось политическое словоблудие с его обезличенными штампами, сотрясали воздух уже набившие всем оскомину лозунги, летели и летели пустые, бездушные звуки, равнодушно воспринимаемые окружающими. В строю стали раздаваться едкие реплики, смешки, люди крутили головами, вздыхали и нетерпеливо перебирали ногами. Наконец, ко всеобщей радости, затянувшаяся говорильня закончилась тем, с чего и началась - дифирамбами родной партии и великому вождю.

В завершение церемонии проводов грянул оркестр. Под хорошо знакомые всем, заставляющие учащенно биться сердце, звуки марша "Прощание славянки" маршевые роты не стройными рядами уходили на фронт. Уходили в пожар войны, в самое его жаркое пламя 1942 года.

После проводов маршевиков новобранцев в освободившиеся казармы не запускали, они продолжали томиться в строю, ожидая команды.

- Товарищ старшина! - Какой-то самый нетерпеливый выкрикнул из строя. - А чо с нами-то? Почему не пущают в казарму? До ночи будем здеся?

- Р...р...разговорчики! - Оборвал его старшина Климов. - Куда вас вшивых в казарму? - Он обвёл взглядом обреченно стоявших перед ним оборванцев. - Ждём команду в баню...Там помывка, санобработка, переодевание. - Металл в его голосе поубавился.

На этот раз лимит на пар, воду и время помывки был значительно увеличен. Раздевались на улице перед баней. Снятое с себя тряпьё бросали в пылавший в нескольких метрах костер. Справа и слева от входа в моечную стояли два солдатика с ведрами. Всех входящих заставляли поднимать руки, после этого служивые окунали свои квачи-палки с привязанной на конце ветошью в ведро с желтой вонючей жидкостью и, начиная с головы и вниз, тыкать ими во все растительные места. С пытавшимися увернуться от этой процедуры особо не церемонились: колотили по голове или тыкали в лицо своими деревянными квачами, с которых обильно стекал дезинфицирующий раствор.

В парной каменка встречала выплескивавшуюся из ковша воду уже грозным шипением и исторгала густые клубы пара. Любители попариться, умудрившись по пути в баню наломать веток и соорудить веники, яростно колотили ими по телу, кряхтели, мычали и издавали другие звуки удовлетворения. Пусть и не домашняя баня с раскаленным, ядреным паром, но уже что-то близкое к ней!

Горячей воды в моечной удавалось урвать по две-три шайки. В них добавляли несколько ковшей щелоку, и с наслаждением омывали своё истерзанное вшами и комарьём тело. Просили друг друга пройтись по спине вехоткой. Терли распаренное, обласканное щелочной водой тело до красноты и кровавых царапин. Опрокинув на себя таз холодной воды и удовлетворенно крякнув, выскакивали из моечной.

На выходе встречали старшина с помкомвзводами, стоявшие между двумя кучами бэушного обмундирования. Оценивающе смерив вынырнувшего из моечной голыша- новобранца, они из одной кучи вытаскивали расхристанную пару ботинок, из другой - застиранные, залатанные, иногда и рваные нижнее бельё, гимнастёрку, галифе, пилотку. Ремень доставался не каждому.

Сконфуженные обладатели такого "богатства" отходили в сторону и начинали поспешно примерять его на себя.

- Товарищ старшина! - Обиженно тянул плюгавенький жалобщик, облаченный в солдатские обноски. - Ботинки вона каки больши, слетают с ног...

- Зашнуруешь потуже, не слетят.

- А у меня подошва почти отваливается...

- Починишь.

- Гимнастерка вот разодрана на спине...

- Зашьёшь.

- У меня звёздочки на пилотке нет.

- Нарисуешь.

- А у меня...

- Всё, хватит канючить, - взрывался старшина. - Шагом марш отсюда! Не задерживать остальных.

Переодетые новобранцы с удивлением рассматривали друг друга, иногда усмехались, отпускали едкие реплики, чаще всего в адрес маломерков или верзил. На них форма смотрелась уродливо. Коротышки, закатав рукава и брюки и не обращая внимания на раздававшиеся в их адрес смешки, откровенно потешались над верзилами, у которых частично прикрытые верхние и нижние конечности несуразно торчали из рукавов гимнастерок и штанин наполовину застегнутых брюк.

Казарма была до отказа заполнена запахами хлорки, карболки и других дезинфицирующих веществ. Особенно не пожалели хлорки: ею щедро усыпали проходы, стены, нары, ютившиеся у выходов печки, входные двери. Убранство казармы мало чем отличалось от карантинного барака. По обеим сторонам от торцевых входов тянулись такие же трехъярусные нары, над которыми нависали уже знакомые по бараку небольшие закопченные оконца с зияющими отверстиями разбитых стекол. Главное отличие заключалось лишь в размерах: казарма была значительно длиннее, повыше и просторней, строилась в расчете на две роты. Каждая из них занимала половину помещения со своим торцевым входом, справа и слева от которого располагались ротная каптерка и комната для дежурного и дневальных. Здесь новоявленным красноармейцам предстояло жить и осваивать воинские премудрости ближайшие три месяца, если, конечно, не последует приказ о досрочной отправке маршевых рот на фронт.

Весь следующий день проходил в решении в организационных вопросов, потом обустройстве в казарме, выполнении многочисленных хозяйственных работ. Из вчерашних карантинщиков сформировали две роты, по четыре взвода в каждой. Предупредили, что это временно, возможны последующие реорганизации.

Ваня, Коля и их школьные товарищи оказались все вместе: в третьем взводе первой роты. Красноармейцам представили командира роты, его заместителя и помкомвзводов. Из карантинных командиров в первую роту попал только старшина Климов. Ему предстояло также исполнять обязанности старшины роты. Ребята к нему уже привыкли и в целом воспринимали доброжелательно. "Строгий, но справедливый, с пониманием мужик", - отзывались о нем новобранцы. Настороженно восприняли помкомвзвода сержанта Нечаева. Он, как и старшина, уже успел повоевать и с ранением попасть в госпиталь, а оттуда - в военный лагерь. Долговязый парень лет тридцати, немногословный, вечно хмурый и с постоянно подергивающейся головой - последствием перенесенной контузии, имел несколько отпугивающий вид и производил на окружающих неоднозначное впечатление. Командиру роты старшему лейтенанту Подгорнову и его заместителю лейтенанту Силину также было около тридцати лет. Оба щёголи, в безупречно подогнанной, с иголочки форме важно прохаживались перед строем и хмуро поглядывали на своих подчиненных, большая часть которых была далека от уставного вида, более того, смотрелась нелепо в солдатских обносках. Тот и другой ещё не нюхали фронтового пороха, совсем недавно перевелись в военно-учебный лагерь из Сибирского военного округа.

- Ну... Эти замучают уставами и шагистикой, - вслух делился своими опасениями Коля Сизов.

- Похоже на то, - поддержал его сосед по строю.

- Строевая выправка и опрятный внешний вид - это то, что отличает военного от гражданского, - в подтверждение высказанных опасений поучал своё воинство командир роты. - И не будем об этом забывать!

- Вы бы, сперва, не забывали дать пожрать как следовало, а потом уж про нашу видуху трезвонили, - возмущался другой сосед, тощий, как глиста, с серым нездоровым лицом.

Началась армейская жизнь. Она проходила в усиленной боевой и политической подготовке по 8-10 часов в день. Сводилась в основном к изнурительным строевым занятиям на плацу, зубрёжке уставов и наставлений РККА. В течение первых двух недель вообще не было и намека на изучение материальной части оружия, не говоря уже о проведении практических стрельб. Новобранцы недоумевали, глухо роптали, потом стали открыто возмущаться, задавать вопросы своим непосредственным командирам.

- Товарищ сержант, а нам оружие когда-нибудь покажут? - Осмелился Иван задать вопрос помкомвзводу.

- Покажут, когда оно появится, - удивил всех своей солдатской прямотой его ответ.

- Как появится? Оно же должно быть..., - в изумлении замер Иван.

- Много ещё, что должно было быть,- раздраженно бросил сержант Нечаев.

Подергивание его головы заметно усилилось, взгляд сделался ещё более хмурым.

- Завтра-послезавтра обещали передать, - после затяжной паузы более спокойным тоном сообщил он опешившим красноармейцам.

Параллельно с занятиями проводилось знакомство комбата, командиров рот и их заместителей с новобранцами. Они определяли их физическое развитие, здоровье, выясняли уровень образования, наличие военно-учетных специальностей и другое. По итогам прошедших собеседований из каждой роты отобрали с десяток-полтора человек для формирующейся минометной батареи. В остальном структура рот заметных изменений не претерпела.

- Оставшиеся будут проходить обучение в составе стрелковых рот, - на построении довел до личного состава решение вышестоящего командования старшина Климов.

- Значит, в пяхтуре будем, - вырвался из строя чей-то голос.

- В пяхтуре, в пяхтуре, - успокоил старшина.

Через несколько дней в роту доставили десятка полтора раздолбанных, донельзя убитых "трехлинеек". Их вместе с каким-то ещё неведомым вооружением, завернутым в холстины, занесли в комнату для дежурного и дневальных, где стояло несколько деревянных оружейных шкафов.

- Товарищ старшина, а что окромя винтовок ишо завезли, - полюбопытствовал один из красноармейцев.

- Секретное оружие, - ухмыльнулся старшина. - Выдадут вам на тактические занятия.

Имевшееся в распоряжении запасного полка оружие и снаряжение, в первую очередь, старались передавать в формировавшиеся на завершающем этапе обучения маршевые роты. За ними закреплялись самые опытные методисты по всем видам боевой подготовки, проводились усиленные занятия по тактике, отрабатывалось боевое слаживание. В лагере на днях готовилось к отправке на фронт ещё несколько маршевых подразделений. Высвобождавшееся вооружение передавалось для обучения приходившим им на смену.

Через месяц пребывания в запасном полку новобранцы стали остро ощущать чувство голода. Постоянно хотелось есть. Кто-то не выдерживал и при случае убегал покопаться в кухонных отбросах. Эти походы обычно заканчивались жуткой дизентерией и госпитализацией. Считалось настоящим праздником назначение в кухонный наряд. Разными правдами и неправдами пытались попасть в него, постоянно осаждали старшину и помкомвзводов с настойчивыми просьбами, уверяя, что лучше них никто не справится с кухонными обязанностями. В роте стали наблюдаться первые случаи куриной слепоты. Доходяги, вытянув перед собой руки, как тени, бродили по ночной казарме. Красноармейцы в свободные минуты часто заводили разговоры о еде, с головой окунались в воспоминания о сытой житухе на гражданке, со сладострастьем пересказывали моменты чревоугодия, смакуя кулинарные достоинства стола. Иван не выдерживал подобные разговоры, вставал и уходил подальше от этих "гастрономических" балаболов.

После ужина из столовой выходили с ещё больше обострившимся чувством голода, кое-как собирались строем, шли смурные, раздраженные.

- Веселей, веселей, шире шаг! - Бодрил всех старшина. - Запевай!

Сначала вяло, не стройно, потом всё больше набирая силу, гремело и гуляло в тишине военного городка:

Гремя огнём, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет.

Песня заканчивалась. В строю негромко, ехидно заметили: "После такой кормежки товарищу Сталину скоро некого будет вести в бой".

Начались долгожданные занятия по изучению материальной части оружия. На взвод доставалось по три-четыре "трехлинейки" и паре учебных гранат РГД-33.

- Винтовка Мосина образца тысяча восемьсот девяносто первого года, калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра, - негромко вещал облепившим его красноармейцам сержант Нечаев, демонстрируя видавший виды экземпляр основного оружия бойцов РККА. - Пятизарядная, заряжание может осуществляться как из обоймы, так и поштучно в магазин.

Новобранцы с открытыми ртами слушали тактико-технические данные русского чудо-оружия. С ещё большим интересом усваивали порядок разборки и сборки винтовки.

- Главное, нужно научиться правильно разбирать и собирать затвор, - поучал помкомвзвода. - Поначалу кажется сложным, но после тренировки поймете, что всё здесь просто. И не забывайте: сборка всегда проводится в обратном порядке.

Он по нескольку раз, неспешно, демонстрировал обучаемым операции по разборке и сборке винтовки.

- А теперь посмотрим, как вы усвоили это, - сержант прошелся учительским взглядом по внимавшим ему ученикам. - Ну-ка, Белоглазов, разбери и собери её. - Он передал ему винтовку.

Иван сначала робко, невпопад, потом всё более уверенными движениями воспроизводил процедуру разборки-сборки.

- Молодец! - Удовлетворено выдохнул помкомвзвода. - Сейчас проверим другого.

Ваня с раскрасневшимся лицом, гордый и довольный собою отступил назад.

Следом за познанием матчасти оружия сплошняком пошли занятия по тактике. После завтрака перед первым выходом в поле старшина построил роту.

- С сегодняшнего дня будете учиться владению оружием, прежде всего тактике рукопашного боя, - зычным голосом объявил он. - Сейчас повзводно в оружейку, там дежурный покажет ваше оружие. - Старшина прищурился, слегка осклабился. - Большинству достанется секретное оружие. - Его глаза озорно блеснули. - Помощникам командиров взводов приступить!

Выходившие из казармы красноармейцы первого взвода удивленно крутили перед собой деревянные макеты винтовок, переводили недоумевающий взгляд на старшину, потом снова впивались в "секретное" оружие, стараясь постичь его тайну. Удивление перерастало в разочарование, лица становились кислыми.

- Вот так, товарищи красноармейцы, - уже с посерьёзневшим видом и без сарказма в голосе заговорил старшина. - Сначала повоюете с этим оружием, а там, думаю, и до настоящего очередь дойдёт.

Вскоре прибыли на открытую площадку в окружении сосен и берез, лишенную всякой растительности, стертую в пыль сотнями солдатских сапог и ботинок. На ней в ряд выстроилось несколько соломенных чучел врага.

- Пока будете воевать с ними, - сержант Нечаев кивнул в сторону соломенного противника. - Сейчас покажу как.

Он снял с плеча стоявшего рядом с ним красноармейца винтовку с примкнутым штыком, покрутил её перед собой и поудобнее перехватил руками. Оценивающе смерив безмолвно стоявшего перед ним врага, ринулся на него в атаку. Перед самым носом противника, виртуозно манипулируя винтовкой, со словами "Бей, коли" лихо вогнал трехгранный штык в соломенное чучело на уровне живота.

Потянулись ежедневные изнурительные занятия по тактике. Они сводились в основном к отработке штыковой атаки на соломенные чучела. В промежутках между ними тренировались в бросках учебных гранат. Тупое единообразие занятий по боевой подготовке раздражало новобранцев, вызывало у них ропот и неприятие.

- Товарищ сержант, разве на фронте только и ходят в штыковые атаки? - Как-то на одном из перекуров прорвало Колю Сизова. - Вы же были там, расскажите...

Сидевшие рядом красноармейцы взвода оживились, почти хором стали упрашивать сержанта Нечаева рассказать о пережитых им реальных фронтовых буднях. Помкомвзвода долго сидел молча, нервно покусывая сорванную травинку.

- О чём рассказывать..., - неопределенно начал он. - Война пошла как-то не так, как нам говорили и показывали... - Его взгляд погрустнел, голос стал глуше. - Фашисты вооружены до зубов, полно техники, всё у них отработано, слаженно. Как противостоять такой армаде, когда у тебя одна "трехлинейка", да и к той патронов не хватает... - Сержант снова замолчал.

В наступившей тишине отчетливо слышался шелест молодой листвы берез. Они перешептывались о чем-то своём, сокровенном, далеком от людских страстей.

- А в штыковую атаку мне ходить не довелось, - продолжил свой разговор сержант. - Бывают они, если есть кому идти, кто уцелел от танков, бомбежки и артогня...

- Товарищ сержант, а практические стрельбы будут у нас?

- Будут позже, ближе к концу учебки, когда начнут формировать маршевые роты.

В жизни учебной роты по сути ничего не менялось, также день за днем проходили в ожесточенной схватке с соломенными чучелами. Обозначилось лишь одно изменение: заметно увеличилось количество политбесед. Их проводил всё тот же политработник, хорошо знакомый всем ещё по карантину. Его речи по-прежнему оставались ложно-пафосными, с массой недомолвок, откровенных приукрашиваний и лакировок.

Между тем в начале июля обстановка на фронте складывалась крайне тяжелая и с каждым днем продолжала катастрофически усложняться. Перешедшая в наступление в конце июня в направлении Острогожска 6-я армия вермахта прорвала оборону 21-й и 28-й армий Юго-Западного фронта. Между Брянским и Юго-Западным фронтами образовалась широкая брешь, через которую открывался путь к Дону и Воронежу. В начале июня войска группы армий "Юг" вышли к Дону на широком фронте западнее и южнее Воронежа. Противнику 7 июля удалось захватить почти всю его западную правобережную часть. Возникли благоприятные предпосылки для успешного стратегического наступления немецких войск по плану "Блау".

Не лучше обстояли дела и на севере страны. Провалилась начавшаяся в январе 1942 года Любанская операция по деблокированию Ленинграда. Она закончилась попаданием в котел в конце июня 2-й ударной армии Власова. Только безвозвратные потери наших войск составили более 40 тысяч человек.

Наконец-то, пришли затерявшиеся где-то долгожданные письма из дому. Сразу два. Ваня с нескрываемым волнением вскрывал первое из них и стал жадно читать. Рядом за таким же занятием сопел Колька Сизов. Письмо писала старшая сестра Ивана. В начале своего повествования она посылала многочисленные приветы от всей родни, соседей и знакомых, потом описывала последние деревенские новости, сообщала, что в семье все здоровы, чего и ему желают. В заключительной части письма шли расспросы о службе, о самочувствии, настроении, ну и, конечно, пожелания крепкого здоровья и чаще писать. Второе письмо взбудоражило и расстроило. В нем сестра сообщала об исчезновении Грома. "Ваня, - писала она, - после твоих проводов Грома будто подменили. Он почти два дня ничего не ел, не пил, всё время рвался с цепи, скулил и выл. Мы не могли его успокоить, он не слушался нас. Рано утром мамка обнаружила его пропажу. Ему как-то удалося перекрутить цепь у ошейника, и он сбежал. Мы искали его по всей деревне, но не нашли. Наказали Егору Кондратичу поспрашивать про Грома. Он часто ездит в район и други места. После он нам сообщил, что таку собаку видали у школы, которую ты заканчивал, и у военкомата, куда вас отвозили. Сказывают, она ни к кому не ластится и не идет. Ваня, ты не расстраивайся, Гром обязательно найдется, мы по любому его сыщем. Мамка просила не писать тебе об этом, но я не послушалася. Я думаю, ты должон знать об этом".

Иван несколько раз перечитывал письмо, словно пытаясь отыскать в нем разгадку исчезновения своего четвероногого друга. Потом он резко вскочил с лавочки и стал нервно прохаживаться по площадке у казармы. К нему тотчас подбежал Коля Сизов.

- Что-то случилось дома? - Тревожным голосом выдохнул он.

- Гром пропал.

- Как пропал?

- Ну... убежал. Пишут, что перекрутил цепь у ошейника.

- Фу...у... ты, а я уже подумал...

- Где теперь искать его?

- Ты не заводись, найдется.

- Хотелось бы верить...

- А ты верь.

На юге страны обстановка на фронтах катастрофически ухудшалась. Немецкие войска вышли на оперативный простор и рванули к Волге, а также к нефтеносным районам Кавказа. Казалось, уже нет сил остановить эту стальную лавину фашистов. Вражеские танковые клинья, поддержанные мотопехотой, легко сминали передовые заслоны и глубоко вонзались в наши тылы. Войска повсеместно отступали. Временами оно представляло собой беспорядочное бегство. Испуганные, неуправляемые толпы красноармейцев разрозненно брели по обожженным степям юга страны. И требовались неимоверные усилия, чтобы прекратить среди них панику, остановить эту солдатскую массу, временно утратившую веру в победу, сплотить и организовать надежную оборону.

Поступил приказ о досрочном формировании маршевых подразделений и отправке их на фронт.

- Вот и наш черед подходит, - вздохнул Иван после ознакомления новобранцев с соответствующим распоряжением командования запасного полка.

После медицинского осмотра учебная рота поредела. Среди красноармейцев провели "выбраковку" откровенных дистрофиков и серьёзно больных. На построении объявили обновленный состав маршевой роты. Вместо выбывших включили новобранцев раннего набора, большую часть которых составляли находившиеся на излечении и выписанные из санчасти и городских больниц. Командный состав роты остался прежним.

Прозвучала команда: "Разойдись!". Строй рассыпался, маршевики на время предоставленного им перекура торопились занять места в тени: был жаркий день. Солнце, зависнув над головами, нещадно палило, выливая на людей лавину нестерпимого зноя. На перекуре начались знакомства с новичками, расспросы.

Ваня Белоглазов, Коля Сизов и сержант Нечаев присели на лавочку под старой кряжистой березой. В последнее время они сблизились друг с другом. Помкомвзводу импонировали эти работящие, простые, бесхитростные и совестливые ребята, отличавшиеся своей дисциплинированностью и исполнительностью. Друзья же разглядели в своем командире, с виду хмуром и немногословном, человека большой души и доброго сердца. Его требовательность не переходила границы уважительного отношения к подчиненным, он никогда не кичился и не злоупотреблял своим должностным положением, поступал справедливо, по совести, наказывая за дисциплинарные проступки не унижал человеческое достоинство.

Не боялся сержант и резко высказываться о царивших вокруг бардаке, несусветных глупостях и подлостях вышестоящего руководства. Не удержался и на этот раз.

- Э...э...х, - протяжно вздохнул он. - А ведь прибывают сюда новобранцы практически все здоровые. - Покачал головой. - В этих скотских условиях по причине начальственного недосмотра, несносной кормежкой мы сами многих делаем не пригодными к строевой службе, превращаем в доходяг и инвалидов. - Немного подумал. - Лучше бы уж сразу на фронт отправляли...

Дни пролетали в бешенном темпе. Шла усиленная боевая подготовка сформированных маршевых подразделений. Только на этом этапе обучения "вдруг" вспомнили, что солдаты должны ещё и уметь метко стрелять в бою. Начались практические стрельбы из винтовок, метание из укрытия боевых гранат. С боеприпасами была напряженка. Для отработки упражнений выдавали по три патрона, боевые гранаты и вовсе удалось метнуть не каждому. На перекурах после стрельб маршевики оживленно комментировали их результаты: одни эмоционально восторгались своими меткими выстрелами, другие сокрушенно вздыхали и пытались оправдывать допущенные промахи.

Несколько дней перед ротой даже демонстрировали ручной пулемёт ДП-27. Усвоить на должном уровне его матчасть не удалось: всё происходило в спешке, мимоходом. Избранным красноармейцам позволили сделать из него короткие очереди.

На завершающем этапе боевой подготовки на полигоне запасного полка отрабатывали тактику боя во взаимодействии с минометной батареей. Под звуки редких разрывов мин маршевые роты с криками "Ура!" лихо устремлялись на врага, завершая атаку обязательной рукопашной, демонстрируя возможности непобедимого русского штыка. После двух-трех таких атак командование уже считало взаимодействие подразделений "слаженным".

В последних числах июля объявили долгожданную дату отправки маршевого пополнения на фронт. Накануне маршевики в жарко натопленной бане отскребали, отмывали себя от лагерной пыли и грязи, стриглись "под ноль", готовили свое тело к новому обмундированию, ждавшему в соседней к бане пристройке. В ней со своими помощниками их встречал старшина роты Климов. Чистые, распаренные, сверкающие лысыми головёнками маршевики, прикрыв руками свой "стыд", белозубо пялились на старшину, застыв в вожделенном ожидании. Вскоре у их ног оказывался такой желанный, выстраданный ими узелок с новенькой солдатской формой. Схватив это богатство, стянутое солдатским ремнём, маршевики отходили в сторону и, затаив дыхание, начинали знакомиться с его содержимым. Из узелка с вороненым блеском вываливались новенькие ботиночки в придачу с длинными ленточками обмоток, брюки-галифе с брючным ремнем, гимнастерка, пилотка со звездой, две пары нательного белья, носовые платки и другая мелочёвка. За всем этим следовал торжественный обряд облачения в новенькое обмундирование. На сей раз жалоб со стороны одевавшихся не поступало, старшина наметанным глазом безошибочно определял нужный "калибр". А вот без эмоциональных оценок внешнего вида своих товарищей здесь не обошлось. Красноармейцы с сияющим блеском в глазах восторженно "охали", "цокали", тянули большой палец вверх.

Остаток дня проходил в подгонке полученной формы, упаковке положенного снаряжения, продуктового довольствия. И ещё - в дружном написании писем родным и близким.

На следующий день после завтрака подразделения запасного полка выстроились по случаю убытия на фронт очередного маршевого пополнения. Ритуал отработан, все знакомо до мелочей. Звучали уже знакомые речи, пожелания, напутствия. Для Ивана внове, пожалуй, были лишь явственная острота ощущений на себе завистливых взглядов появившейся на днях новой партии карантинщиков в пестрых гражданских нарядах, да необычность своих собственных сегодняшних чувств. Ушли и они с командой: "Ша...а...а...гом, а...а...рш!", поданной командиром роты. Грянул оркестр, заставляя быть собранней и синхронней в движениях с идущими рядом с тобой товарищами, предлагая к дружным, чеканным шагам. Постепенно они становились глуше, подразделения переходили со строевого на походный шаг. Смолкли звуки оркестра. Маршевые роты, растянувшись длинной колонной, уходили за пределы военного городка.

Уходили погибать, чтобы жизнь продолжалась.


5.

Эшелон из лесных сибирских глубин уже несколько суток упорно полз на Юго-Запад, подолгу задерживаясь на узловых станциях. Там менялись паровозы и паровозные команды, цеплялись новые вагоны, в которые шумно грузились сформированные для отправки на фронт партии красноармейцев. Обновленный состав, получив диспетчерское "добро", под пронзительный свист паровозных гудков продолжал движение. На отдельных перегонах паровоз, окутанный клубами отчаянно выдыхаемого им пара, оглушительно гремя стальными колесами на стыках рельсов, летел как ошалелый. Ведомые им вагоны скрипели, стонали, раскачивались из стороны в сторону, из проемов полуприкрытых дверей, узких оконцев, всех щелей "телятников" сквозили тугие потоки воздуха. Потом, словно одумавшись, состав замедлял свой бег и тащился как едва живой. На каких-то полустанках совсем замирал, пропуская вперед еще более спешащие на Воронежский фронт эшелоны.

За уральским хребтом и природа, и погода выглядели заметно другими: густые хвойные леса уступили место лесостепи, а на смену свежей предутренней бодрости пришла нестерпимая духота не успевающего остынуть за ночь раскаленного воздуха. Вокруг бушевал жаркий август 1942 года. Чаще и чаще стала мелькать выжженная на солнце рыжая степная равнина, изрезанная многочисленными оврагами, на склонах которых сиротливо жались друг к другу чахлые деревца и кустарники. Все живое тонуло в лаве раскаленного зноя, дрожа и расплываясь в мареве испарений. Остатки еще не сгоревшей в пекле живности отрешенно и безучастно созерцали происходящее.

Смертельно жарко было и на приближавшемся фронте. Образованный в начале июля 1942 года Воронежский фронт неимоверными усилиями пытался сдерживать натиск врага. В течение июля, участвуя в Воронежско-Ворошиловградской стратегической оборонительной операции, он сковывал превосходящие войска противника, противодействуя его наступлению в направлении на Сталинград и Кавказ. Суточные потери фронта составляли свыше 4,5 тысяч человек. Такой огромной ценой был несколько ослаблен натиск врага на Воронеж. В целом же не удалось изменить общее развитие обстановки и остановить продвижение вермахта на юг. Враг продолжал дальнейшее наступление на Ростов-на-Дону и Сталинград. В двадцатых числах июля немецкие войска заняли Ростов и двинулись на Кавказ. На сталинградском направлении в августе развернулись упорные бои в Большой излучине Дона.

Близость фронта уже угадывалась во всем. Станции и полустанки были забиты эшелонами и кишащими людскими муравейниками. Навстречу следовали составы с ранеными, оборудованием эвакуированных заводов и фабрик, гражданским персоналом, в сторону фронта - маршевым пополнением и военной техникой. Удивительно, как еще удавалось кому-то регулировать эти огромные железнодорожные потоки и заставлять их двигаться. Вдоль путей на восток пылили многочисленные гурты скота с погонщиками, трактора с прицепным сельхозинвентарем, вереницы повозок и колонны пеших из гражданского населения, убегавшего от войны. Все проселочные дороги заполнил этот хаотично движущийся поток, со стороны напоминавший гигантскую змею, медленно уползающую в глубины России.

В небе стали появляться немецкие самолеты с разрисованными на крыльях крестами. Перегруженные "юнкерсы" с тяжелым гулом проплывали на восток к своим заранее установленным целям. Сопровождавшие их "мессершмиты" иногда выпадали из строя и устремлялись к земле, проносясь на бреющем полете вдоль проходящих эшелонов и колонн беженцев. Выпустив несколько пулеметных очередей, уходили догонять бомбардировщики. Люди в панике разбегались по сторонам в поисках спасительных укрытий, падали, снова вскакивали и гонимые животным страхом бежали дальше. Ошалевшие от испуга лошади дико ржали и уносились в степь, затаптывая встречных и переворачивая повозки с детьми, женщинами и стариками. На дорогах и в кюветах оставались лежать безжизненные тела людей, опрокинутые повозки с мертвыми лошадьми, разбросанный домашний скарб. Жуткие картины происходящего вгоняли в оторопь, оставляли в сердце незаживающие раны.

За сутки до прибытия по эшелону с маршевым пополнением хорошо поработала тройка "мессершмитов". Они безнаказанно кружились и кружились в дикой карусели, поливая вагоны свинцом. Расстреляв весь боезапас, стервятники удалились. На ближайшем полустанке состав остановили, из вагонов начали выносить убитых, выводить раненых. Новобранцы тогда впервые увидели смерть своих товарищей.

В недавно образованном запасном армейском полку царила полная неразбериха. Фронт быстро откатывался на восток, и полк готовился к очередной смене дислокации. Командный состав был до предела взвинчен, реагировал на все происходящее крайне эмоционально, не стесняясь в выражениях.

- Твою мать, зачем мне стрелки? - С выпученными глазами орал комполка на стоявшего перед ним майора. - Наша задача - формировать для фронта минометные и артиллерийские подразделения.

- Не по моему приказу формировался эшелон, - оправдывался майор.

Поняв всю бесперспективность этой перепалки, тем более перед лицом построенного на огромном пустыре маршевого пополнения, командиры сбавили градус своих эмоций.

Командир полка тут же, на пустыре, собрал своих подчиненных и начал с ними живо обсуждать сложившуюся ситуацию. Прибывшее пополнение покорно ждало свою судьбу.

- И здесь полный бардак, - тяжело вздохнув, заключил Коля Сизов.

Импровизированное совещание быстро закончилось. Команды минометчиков и артиллеристов-сорокопятчиков, прибывших с пополнением, увели в сторону казарм. Комполка прошелся перед строем оставшихся маршевиков, потом остановился, пристально всмотрелся в лица стоявших перед ним красноармейцев, словно пытаясь безошибочно вычленить нужных ему бойцов.

- Командуйте, майор! - Коротко бросил полковник.

- Равняйсь, смирно! - Не по годам звонким голосом рубанул майор. - На...а...а...право! - Он выдержал паузу. - Ша...а...а...гом арш!

Стоявший перед ним строй дрогнул, пришел в движение, направляясь в сторону штаба полка. Вскоре колонны маршевиков остановились напротив двухэтажного кирпичного здания старой постройки. Объявили перекур.

- Товарищ сержант! - Обратился Иван к своему помкомвзвода Нечаеву. - А дальше куда нас?

- Наверно, сейчас начнет работать фронтовая комиссия. - Сержант немного подумал. - Посмотрят ваши дела, возможно, побеседуют... Думаю, из тех, кто пограмотней, сформируют для ускоренной подготовки команды минометчиков и артиллеристов. Может быть, еще какие-то команды, исходя из заявок... Ну а основную массу, скорее всего, сразу отправят на фронт. Он сейчас трещит по швам. Вот и будут затыкать дыры...

Услышав от сержанта о возможном формировании команд минометчиков и артиллеристов, Коля Сизов оживился, начал горячо убеждать Ивана попробовать перейти в эти подразделения. Друг отнесся к этой затее прохладно, все аргументы отметал, настаивал на своем.

Действительно, в этот же день со стрелковым пополнением начала работать фронтовая комиссия. Входившим маршевикам после знакомства с личным делом члены комиссии задавали интересующие их вопросы.

- Вань, это же не пехтура, а артиллерия... Понимаешь разницу? - Продолжал настойчиво убеждать друга Коля Сизов.

- Нет, по-моему, лучше быть стрелком, - Ваня оставался непреклонен. - Не по мне это...

- Да по тебе только со своими собаками возиться... Совсем свихнулся от них, - в сердцах выкрикнул Коля.

Друзья в ожесточенном споре друг с другом и не заметили, как их полемика привлекла внимание пожилого командира в чине капитана из состава комиссии.

- Спокойней, спокойней, товарищи! - Остановил он раскипетившихся друзей. - Говоришь, только с собаками возиться... Постой, постой..., - капитан что-то вспомнил и начал лихорадочно перебирать лежавшие перед ним бумаги. Отыскав нужную, пробежался по ней глазами, потом поднял взгляд на Ивана.

- Давай ко мне, есть разговор, - он движением руки указал на табурет.

Иван робко присел и выжидательно уставился на капитана.

- У нас есть указание, срочно отобрать группу для отправки на обучение в качестве вожатых собак, - он ткнул пальцем в лежавшую перед ним бумагу.

Иван разом встрепенулся, его глаза загорелись, щеки зарделись румянцем.

- Дак каким таким вожатым? Что делать-то нужно будет?

- Вот там все и узнаешь, - вынес окончательный вердикт капитан.

В группу вожатых набрали пятнадцать человек. Отъезд предстоял на следующий день в один из тренировочных лагерей в тылу Западного фронта. Ваня отпросился у старшины, возглавлявшего их группу, попрощаться с Колей Сизовым и другими земляками, которых оставили в запасном полку для ускоренной подготовки артиллеристов-сорокопятчиков.

Самое тяжелое расставание предстояло с другом детства.

- Иван, прости меня, - Коля полными слез глазами виновато смотрел на друга. - Это из-за меня, моего поганого языка все так случилось... А так бы вместе...

- Брось, Коля, - перебил его Ваня. - Не кори себя, видно уж судьбе так угодно. Трудно мне будет без тебя...

- И мне тоже...

Друзья, не стесняясь друг друга, заплакали, крепко обнялись.

- Ну я пошел... Все, уже время...

Иван, не оборачиваясь, зашагал к ожидавшим его новым товарищам.

Старший группы старшина Нефедов был уже в годах, и оказался человеком угрюмым, неразговорчивым. Большую часть пути он сидел у полуоткрытой двери вагона и безбожно смолил самокрутки, временами заходясь в долгом, надрывном кашле. Из его давно и насквозь прокуренных легких рвались какие-то пугающие сухие звуки. Подавив удушливый приступ кашля, старшина вытирал ладонью выступавшие на глаза слезы и с прежним упоением продолжал вгонять в себя новые порции табачного дыма. Не успевал рассеяться в вагоне горьковатый, ядреный запах табака, как он заученным движением руки доставал из кармана толстый кисет, отрывал полоску бумаги и начинал увлеченно крутить очередную "козью ножку". Повертев ее перед собой и убедившись в добротности произведенного им изделия, набивал его под завязку махоркой. Прикуривал не сразу, несколько минут сидел в раздумье, устремив отстраненный взгляд в дверной проем вагона. Потом ему надоедало это состояние отрешенности, он возвращался в окружавшую его реальность, вспоминал о заготовленной им "цигарке" и тянулся за коробком спичек. Вагон вновь наполнялся сизым махорочным дымом.

На расспросы своих подчиненных старшина Нефедов отвечал молчанием или уклончиво бросал: "Скоро сами узнаете". Всех интересовала их будущая служба, которая казалась какой-то загадочной, представлялась во многом непонятной по меркам военного времени. К концу пути на одной из стоянок все же удалось немного разговорить старшину.

- Как же, воюют на фронте вожатые, - выдыхая табачное облако, просвещал любопытствующих Нефедов. - Вот взять, к примеру, вожатых ситов или собак-миноискателей. - Он глубоко затянулся, неспешно выпустил из носа две струи дыма. - Куда вас определят, не знаю. Сдается мне, вожатыми ситов.

- А кто такие ситы? - Почти хором последовал вопрос.

- Собаки-истребители танков.

- Это как истребители танков? - Загуляло многоголосое недоуменье.

- Тащат на себе мины и подрывают танки.

Наступила мертвая тишина. Бесхитростный ответ старшины поразил всех дичайшей жестокостью заложенного в нем смысла, вызвал неприятие, отторжение услышанного. Ивана резануло по сердцу.

- Да нешто можно так поступать? - С болью выдохнул он.

И снова установилась звенящая тишина.

- Можно. Если уж люди подрывают себя вместе с танками, то почему собакам нельзя...

К месту назначения прибыли рано утром. Рассвет только едва угадывался на востоке бледной узкой полоской света. Она быстро разрасталась, все сильнее наливалась ярко-красным цветом. Вскоре уже весь горизонт заполыхал в малиновом пожаре.

Иван ступал на территорию тренировочного лагеря с тяжелыми чувствами. Мрачные думы, терзавшие его всю ночь, не отпускали, холодом отдаваясь в груди, заставляя тоскливо сжиматься сердце. Он пытался думать о другом, но мысль о том, что ему предстоит посылать собаку на смерть, неизменно возвращалась, вынуждая его всякий раз внутренне содрогаться. Иногда Ивану удавалось убедить себя, что эти опасения лишь возможный, но отнюдь не обязательный поворот в его судьбе. В такие моменты у него светлее и чище становилось на душе, легче дышалось. Но проходило какое-то время, и будоражащая черная мысль ядовитой змеей вползала в его сознание, заставляя вновь и вновь содрогаться и цепенеть от ужаса предстоящего.

Прибывших разместили в приземистом бараке, приспособленном под казарму. Ее обстановка мало чем отличалась от тех, в которых уже приходилось жить красноармейцам. Небольшие размеры барака позволяли установку здесь лишь двухъярусных нар, большая половина которых еще пустовала. Видимо, в ближайшее время ожидалось прибытие новых групп.

На первом же построении красноармейцам сообщили, что их будут готовить по ускоренной программе в качестве вожатых собак-истребителей танков. Оправдывались самые мрачные ожидания Ивана. Он как-то разом сник, весь сгорбился, его взгляд потускнел, стал отрешенным, ко всему происходящему потерял былой интерес. Все вокруг воспринималось им картинами из чьей-то другой жизни, которую ему предписано судьбой безучастно наблюдать сейчас со стороны. Одна спасительная мысль стучала в его голове: "Напишу рапорт, уйду на фронт".

На следующее утро прибыли остальные группы красноармейцев, отобранных для подготовки вожатых собак-истребителей танков. В течение всего дня решались вопросы распределения и обустройства. Ивана зачислили во второй взвод, который расположился в бараке, заселенном ими еще в первый день прибытия. Курсантам представили командный состав. Второй взвод возглавил младший лейтенант Терентьев, круглолицый розовощекий юнец, лет девятнадцати от роду. Невысокого роста, худой, с мальчишеским пушком над верхней губой он практически не воспринимался в качестве командира. Противоположностью ему был командир Ваниного отделения сержант Елистратов. Пожилой, коренастый, степенного вида сибиряк с седым ежиком волос. При своем относительно невысоком росте он производил впечатление надежного, уверенного в себе крепыша, перед которым не устоит и верзила. Чистое лицо сержанта и открытый взгляд его светло-серых глаз с затаенной в них грустинкой как-то невольно располагали к нему людей.

Взводный и командиры отделений начали детальное знакомство с личным составом. В процессе собеседования Ивана с сержантом Елистратовым выяснилось, что они земляки. Оба были заметно взволнованы и обрадованы знакомством, пошли расспросы, разговоры о родных, милых сердцу краях, с которых их сорвала война.

- Отец тоже на фронте?

- Не, помер еще до войны...

- Кто дома остался?

- Мать с сестрами.

- У меня жена и пятеро дочерей... Старшая сейчас на курсах медсестер, рвется на фронт, - сержант тяжело вздохнул.

Наступила долгая пауза.

- Вот ведь как в жизни бывает, - начал свои грустные мысли вслух сержант Елистратов. - Раньше по тайге бродил, промышлял пушного зверька, а теперь охочусь за двуногим зверьем, за ихними танками...

Сказанное сержантом отвлекло Ивана от нахлынувших воспоминаний и вернуло в жестокую реальность сегодняшнего времени.

- Товарищ сержант, прошу отправить меня на фронт, - Иван достал из нагрудного кармана сложенный в четверо листок бумаги и протянул его командиру отделения.

Он прочитал его содержание, перевел свой взгляд на юного земляка и несколько секунд неотрывно, изучающе смотрел ему в глаза.

- Объясни причину.

- Я сам хочу воевать, идти в бой, а не прятаться за собак, - отчетливо послышалось учащенное дыхание говорившего.

- Вон ты как все повернул...

- Да не смогу я, товарищ сержант, послать собаку на смерть, - почти выкрикнул Иван.

- Почему раньше не отказался, когда тебя определили в эту команду?

- А нам ничего не объясняли, только тут все узнали, что за вожатые...

- Давай так, - сержант ненадолго задумался. - Только не кипятись, послушай меня.

Иван согласно кивнул головой.

- Вот ты тоже охотник, пускай не промысловик, - начал командир отделения. - С собакой ходил на зверя, к примеру, на кабана?

- Ходил.

- Хорошо. Ведь ты тоже, можно сказать, сознательно посылал ее на смерть. Не жалко было? Сколько же их бедолаг было порвано на таких охотах...

- Ну вы тоже сказали... На то они и собаки охотничьи, чтобы их на зверя засылать.

- Сказал, сказал, Ваня. Ты только одного не уразумеешь, что сейчас на нас наваливается зверь еще похлеще. Нету у страны пока много пушек и другой техники, чтобы остановить его. Приходится от безысходности вот так собак использовать. Пришла беда, Ваня, надо все использовать для остановки врага, иначе всем нам крышка. А станем посильней, нам и собаки в этом деле не понадобятся.

Иван сидел и молчал, переваривая услышанное. В словах сержанта виделась своя логика и правота, с которой в сложившейся ситуации трудно было не согласиться.

- Вот так, Ваня, надо переступить через себя. Наш враг не знает жалости, не разводит такие нюни. Не сдержим его, не бывать матушки России. Об этом надо думать.

Молчание затягивалось. Сержант не пытался вырвать из притихшего подчиненного признания правоты своих слов. Из своего опыта он знал, что до полного понимания спорной проблемы всегда требуется определенное время.

- В общем так, Ваня, - сержант Елистратов встал. - Рапорт твой останется у меня, верну его после победы. - Он слегка улыбнулся. - А теперь приступай к исполнению своих новых обязанностей.

- Понял..., - вставая вслед за командиром, не совсем убедительно протянул Иван.

- Как надо отвечать по уставу?

- Есть!

- Вот так-то! Иди!

Первое знакомство со своими будущими питомцами было волнительно для Ивана и его товарищей по отделению, выстроившемуся шеренгой напротив вольера с собаками. В ушах звенело от беспрестанного лая, а в глазах пестрело от снующей в клетях разномастной оравы дворняг, среди которых иногда мелькали помеси и породистые псы. Инструктор начал распределять собак. Ивану досталась дворняга, по окрасу удивительно похожая на Грома, который, судя по письмам из дому, так нигде и не объявился.

- Можно, я буду Громом называть ее? - Обратился Ваня к инструктору.

- Зачем Громом? У пса уже есть кличка Пират и он хорошо отзывается на нее.

- Я думал...

Мы здесь уже подумали за вас. Правда, Пират?

Пес завилял хвостом, ткнулся носом в инструктора.

- Молодец! - Он погладил дворнягу. - Это теперь твой хозяин, прошу, как говорится, любить и жаловать.

Инструктор пристегнул к ошейнику собаки поводок, передал его Ивану. У него учащенно забилось сердце, на щеках выступил яркий румянец. Половодье чувств и воспоминаний нахлынуло на юношу, в нем с новой силой проснулась не утраченная, не забытая любовь к Грому. Иван широко раскрытыми и немигающими глазами смотрел на преданно уставившуюся на него дворняжку, и ему показалось, что сейчас происходит долгожданная встреча именно с Громом, которая навязчивым видением преследовала его все это время расставания, являлась в снах и подспудно жила в мыслях каждого дня. От волнения он весь напрягся, его рука непроизвольно опустилась на голову питомца, скользнула по спине. Поток эмоций захлестнул Ивана, на лице попеременно обозначались удивление, растерянность, радость и легкая грусть. В закружившем его вихре переживаний он так и не смог сосредоточиться на чем-то конкретном, самом важном для себя.

В лагере в спешном порядке начались тренировки собак. На южном направлении никак не удавалось стабилизировать фронт. Бронетанковые клинья фашистов глубоко вонзались в нашу оборону. Для остановки вражеской стальной лавины бросали последние резервы, все, что могло хотя бы на время замедлить ее движение. Активно использовали для этого и отдельные отряды собак-истребителей танков. Потери среди них были огромные, фронту срочно требовались новые формирования.

Занятия начинались с раннего утра. Будущих вожатых с их питомцами поначалу ознакомили со специальным полигоном. Здесь располагалось несколько трофейных немецких танков, пара из которых была на ходу, другие, разбитые в боях, намертво застыли напротив вырытых окопов. Чуть в стороне стояли три наших танка "Т-26".

В первый день инструкторы повзводно объясняли в общих чертах программу предстоящей подготовки.

- В общем так, товарищи курсанты, - прохаживаясь вдоль строя, пояснял лейтенант. - Вместо обычных трех месяцев нам предстоит осилить все за пару месяцев, поэтому заниматься будем, что называется доупаду, как людского, так и собачьего. - Он остановился, внимательно оглядел присутствующих. - Конечно, не всем собакам удастся успешно освоить этот курс, будем проводить выбраковку. Кстати, иногда приходится отсеивать и направлять на фронт курсантов.

- А курсантов пошто? - Кто-то выкрикнул из строя.

- Об этом с вами будет отдельный разговор, - не комментируя поступивший вопрос, продолжил инструктор. - Наша первейшая задача - научить собаку проползать под днищем стоящего танка. - Он махнул рукой в сторону разбитой трофейной техники. - Как это сделать, тема отдельных занятий. Потом мы должны научить их не бояться выстрелов, взрывов, проползать под танком с работающим двигателем и соответственно движущимся. А это, товарищи, очень непростая задача, понадобится много терпения и выдержки.

Лейтенант на несколько секунд замолчал, театрально вскинул вверх правую руку с оттопыренным указательным пальцем.

- Но самое сложное - научить собаку делать все сказанное выше с подвесным зарядом. Ох как не любят они таскать его на своей спине, брыкаются изо всех сил. Вот здесь и приходится выбраковывать значительную часть. Конечно, собака собаке рознь, как и у людей... У каких-то из них вызывают испуг работающий мотор, сам движущийся танк, звук выстрелов, взрывов и так далее. Приходится и с такими расставаться.

- Дык так их и останется с гулькин нос к концу учебы, какой прок в ней? - Снова полетел вопрос из строя.

- Прок будет только в том случае, если вы мобилизуете всю свою выдержку, будете терпеливы к своим питомцам, научитесь их понимать. Есть такое мнение: у лучшего дрессировщика и лучшие воспитанники.

День за днем шли изнурительные тренировки собак. Раннее утро начиналось со встреч со своими питомцами. Завидев Ваню Пират мигом оживал, приходил в трепет. Из открытого вольера он кидался ему на грудь, утыкался в лицо своим влажным носом.

- Ну будет, будет, Пират, - Иван, не отворачивая лица от собачьих "поцелуев", гладил пса по голове, спине, ласково трепал по загривку.

Бурно выплеснув первые эмоции, они приступали к делу. У вожатого оно заключалось в том, чтобы, соблюдая адское терпение, целый день методично дрессировать заявленным приемам, у его питомца - усваивать их и многократно повторять.

Первое время Ивану трудно было смириться с тем, что собаку приходилось по два-три дня морить голодом для отработки у ней устойчивого рефлекса бежать под танк и искать там пищу. Специальные помощники из нижнего люка танка, под который вползал голодный пес, кормили его мясом. Доброе сердце Вани иногда не выдерживало преданно смотрящих на него голодных глаз собаки, и он украдкой давал ей кусочек хлеба. Однажды увидев это, сержант Елистратов подозвал к себе вожатого.

- Зачем ты это делаешь? - Сурово прозвучал вопрос.

Иван, потупив голову, молчал.

- Ты пойми, собака по-другому не усвоит прием. Твоя доброта здесь - это саботаж. Понял меня?

- Так точно.

- Иди и действуй строго по инструкции.

- Есть.

Выработать у Пирата привычку заползать под танк с работающим двигателем не составило большого труда. Куда сложнее оказалось заставить его вбегать под днище движущегося танка. Первое время собака панически боялась ползущую на нее стальную махину, боязливо убегала в сторону. Ваня, сцепив зубы, уже несколько дней пытался заставить ее выполнять этот прием, все безрезультатно.

- А ты попробуй, чтобы она сзади забегала под танк, так даже лучше считается, - подсказал ему инструктор.

И, действительно, процесс пошел. Пес не с первого раза, но все же насмелился вбегать сзади под движущийся танк. Вожатому осталось только неоднократными приемами закрепить успех.

Проверку на боязнь шума взрывов и выстрелов Пират прошел успешно. Впереди оставались тренировки пса с прикрепляемым ему на спину подвесным зарядом. К этому времени не у всех вожатых собаки успешно выполняли предусмотренные программой подготовки приемы. Ряд из них пришлось заменить на других. Отчислили и отправили на фронт двух курсантов за избиение своих питомцев и не способность к тренировке животных. К тому же они были уличены и в других грубых нарушениях воинской дисциплины.

Собак, успешно освоивших все промежуточные этапы обучения, стали приучать носить на себе подвесные заряды. Вожатые под руководством инструкторов одевали на своих питомцев специальные брезентовые пояса-бандажи, а затем в их боковые карманы укладывали муляжи противотанковых мин. Собаки активно противились этому, пытались разными способами освободиться от непривычного груза. Не был исключением и Ванин питомец. Какие только фортеля не выкидывал он, чтобы сбросить с себя ненавистную "добавку" к своему телу. Прежде покладистый, смирный, пес становился неузнаваем. Он брыкался, весь извивался, пытался мордой дотянуться до пояса-бандажа, вцепиться в него зубами и стащить с себя. Когда это не удавалось, Пират начинал кататься по земле, пробуя таким образом освободиться от груза. Не помогало. Тогда собака пускалась в громкий лай, переходящий в жалобный вой. Иван терпеливо сносил все проделки своего питомца. В голове вожатого невольно мелькала мысль: "По-своему, по собачьи чувствует свою смерть на спине". Эта мысль болью отзывалась в груди, каленым железом прожигала сердце.

Процесс натаскивания собаки затягивался, Пират упорно не хотел носить на себе подвесной груз. Ванино терпение уже было на пределе. Он исправно выполнял все рекомендации инструктора, пробовал свои, как ему казалось, новаторские приемы дрессировки и, хоть лопни, пес отчаянно сопротивлялся.

- Ну почему ты такой упрямец? - Громко, с неприкрытой обидой в голосе вопрошал измученный вожатый.

Собака отводила в сторону свой взгляд, начинала виновато вилять хвостом.

- Ты же, Пират, понимаешь, что неправ, ну будь умницей, - Ваня пытался заглянуть питомцу в глаза, но тот упорно отворачивал от него морду. - Эх, ты, анархист, саботажник...

Незаметно подошел сержант Елистратов, присел рядом с расстроенным вожатым.

- Что, так и продолжает упрямиться?

- Ага...

- Ваня, у нас уже не остается времени. Надо определяться.

- Товарищ сержант, можно еще пару дней поработать с ним?

- Хорошо, но не больше. Обстановка на фронте торопит...

На следующий день занятия на полигоне начались как всегда, с раннего утра. Иван продолжил терпеливо и методично дрессировать своего непослушного питомца, отрабатывать с ним уже опостылевшие приемы натаскивания. Ему показалось, что в поведении собаки наступает какой-то перелом в лучшую сторону.

-Молодец, молодец, Пират! - Ободренный вожатый ласково трепал его по загривку.

Вдруг в утреннем небе раздался натужный гул моторов. Он с каждой секундой приближался, становился отчетливее, громче. Собаки заволновались, начали рваться из рук вожатых. Небесный гул быстро нарастал, потом перешел в вой. Пара "юнкерсов" сорвалась в пике. Люди и собаки бросились в рассыпную. Пират с нацепленным на него подвесным зарядом рванул в сторону ближайшего лесного островка. Ваня устремился за ним. Чувствуя, что не успевает добежать, упал и распластался на земле, вжимаясь в нее из последних сил. Раздался дикий грохот разрывов, пронеслась горячая волна, тело слегка обожгло, подбросило и перевернуло на спину. Все происходящее воспринималось им сейчас как в замедленной съемке. "Лаптежники" делали очередной заход на бомбежку. Иван широко раскрытыми от страха глазами наблюдал, как от свалившихся в пике бомбардировщиков оторвалось несколько темных капелек, с каждой секундой увеличивавшихся в размерах, громче, пронзительнее издававших звук. Казалось, еще чуть-чуть и они вонзятся прямо в тебя. Тело как будто парализовало, оно перестало слушаться, раздавленные воля и разум на время лишили способности к осознанным действиям. Оставалось только обреченно ждать своего приговора, вынесенного судьбой в бездонной дали пока еще живого, манящего в свои голубые просторы неба.

В промежутке между очередными заходами на бомбометание Иван неимоверным усилием воли преодолел минутное замешательство и заставил себя вскочить. В голове неотступно стучала мысль: "В окоп, он совсем рядом". В него он свалился под раскатистый гром разрывов. Одна из бомб легла совсем рядом, фонтан вывороченной ею горячей, дымящейся земли взметнулся ввысь, затем стал оседать и засыпать окоп, в который только что нырнул бежавший. Узкая полоска неба сомкнулась над ним, пудовая тяжесть сковала и вдавила в землю, все потонуло в непроницаемой темноте. Разом навалилось удушье, вызывая судороги и медленно отключая сознание.

Бомбардировщики отошли в сторону, следующий заход делая уже на военный городок. Оттуда послышалась серия приглушенных взрывов, в небо устремились языки пламени и столбы дыма.

Пират с опушки спасительного островка леса метнулся туда, где исчез Иван. Секунды спустя собака оказалась около полуразрушенного окопа, на треть заваленного вывороченным взрывом грунтом, еще не успевшем остыть и продолжавшем дымиться. Не увидев в нем своего хозяина, начала лапами рыть землю. Рядом раздались человеческие голоса, она рванула туда. Среди копошащихся вокруг воронки людей с саперными лопатками в руках узнала сержанта Елистратова, стала громко лаять, отбегать на несколько шагов в сторону засыпанного окопа, садиться и снова лаять.

- Что-то с Белоглазовым, я мигом, - уже на бегу выкрикнул сержант.

Собака и человек понимали друг друга, не теряя драгоценных секунд спешили на пределе сил на помощь.

Ивана удалось быстро и вовремя откопать. Помогли и подбежавшие курсанты. Он был без сознания. Над ним начал "колдовать" санинструктор. Вскоре лицо пострадавшего порозовело, он открыл глаза. Собака постоянно рвалась к своему ожившему хозяину, ее еле успевали оттаскивать от него. И все же в какой-то момент ей удалось проскочить к Ивану, лизнуть его в лицо. Слабое подобие благодарной улыбки обозначилось на нем.

Ваню двое суток продержали в санчасти. Вечерами его навещали товарищи. Из их рассказов он узнал, кому обязан своим спасением. Услышал и кучу разных небылиц: якобы в лагере завелся немецкий шпион, который и навел фашистские бомбардировщики, и что для его поимки прибыло сюда немерено особистов, сейчас рьяно проверяющих всех и вся. Болтали также о больших потерях от авианалета, потом шептались о скорой отправке на фронт, скорее всего Сталинградский. Иван молча слушал эту трепотню, думая о другом: предстоящей встрече со своими спасителями - сержантом Елистратовым и четвероногим другом Пиратом.

После выписки он первым делом направился к вольеру. Завидев его, Пират в радостном возбуждении заметался по клети, стал нетерпеливо повизгивать, временами переходить на лай. Выпущенный на свободу пес в огромном прыжке метнулся на грудь хозяину, ткнулся мордой ему в лицо, начал лихорадочно облизывать. Ваня в радостном порыве обнял его, крепко прижал к себе.

- Пиратушка, я твой должник... Спасибо, спасибо тебе, - голос вожатого дрогнул, на глаза выступили слезы.

Неожиданно появился сержант Елистратов.

- Вон какая задушевная встреча у вас, - его лицо озарилось улыбкой.

- Здравия желаю, товарищ сержант..., - смущенно произнес Иван, торопливо смахивая слезинки.

- Как ты? Живой, здоровый, годный к строевой?

- Так точно!

- Ну что ты заладил: здравия желаю, так точно. Давай попроще.

- Дак как попроще..., - Ваня еще больше смутился. - Спасибо вам, что спасли, откопали меня. Буду всегда помнить...

- А вот за свое спасение ты его благодари, - сержант указал на крутившегося рядом пса. - Если бы не он, не известно, как оно все обернулось.

- Дак его, конечно, само собой...

- Давай присядем где-нибудь, поговорим.

Они сидели на лавочке под раскидистой березой и вели задушевную беседу. Пират вальяжно развалился в ногах хозяина, временами поднимая морду и преданно заглядывая ему в глаза. Разговор зашел о доме, о мирной жизни, воспринимавшейся сейчас каким-то давно увиденным, полузабытым, но очень дорогим и милым сердцу сном. Вспомнили и о своих домашних четвероногих друзьях - собаках.

- Я и дома, и здесь насмотрелся, как некоторые относятся к собакам, бьют их, измываются над ними, - Иван заметно волновался. - Того не поймут, ежели ты к ней с добром, с пониманием и лаской, то она еще большим добром ответит. Да она все понимает, даже лучше нас, вот только говорить не умеет.

Собеседники ненадолго замолчали.

- Ведь не на каждого человека можно так положиться, как на собаку, - голос юноши слегка дрожал, лицо раскраснелось. - Может я чего-то не так понимаю, Николай Федорович? - Вопросительный взгляд уставился на сержанта.

- Все так, Ваня. Я и сам не понимаю таких людей.

- Нас вот в школе учили, что человек - венец природы. Да какой венец, ежели он все крушит вокруг себя, уничтожает не только животных, но и себе подобных.

- Ты не горячись, Ваня. Люди разные бывают, зачем ты всех под одну гребенку...

- Может и горячусь...

- Да... Как не крути, не верти, а получается, что собака более верная и преданная, чем человек, в долгу мы у нее, Ваня. Вот только не всегда помним об этом и успеваем возвращать свой долг.

- Во истину так!

Дальнейшая тренировка Пирата проходила без проблем Он уже не пытался сбрасывать с себя подвесной заряд, четко выполнял все команды вожатого. Видимо, предыдущие занятия с ним сыграли свою роль, да и господин случай с бомбардировкой помог.

Сентябрь был на исходе, стояли удивительно теплые солнечные дни, какие редко бывают и в августе. Однако пора осени уже зримо ощущалась: кроны деревьев наполовину окрасились в золото и багрянец; ранними утрами обильно выступала роса на траве; днем заметней становились летящие в воздухе паутинки. Все вокруг не скрывало легкой грусти по уходящему лету, и во всем ощущалась какая-то особая, необъяснимая задумчивость природы, всегда предшествующая осеннему покою, плавно сменяющемуся долгим зимним сном.

В короткий послеобеденный перерыв объявился почтальон, началась раздача долгожданных писем. Пришло оно из дому и Ване. Торопливо пробежав первые строчки, он вдруг споткнулся, его накрыло удушливой волной, перехватило дыхание, гулко застучало в груди, висках. Он неоднократно вчитывался в письмо и всякий раз отказывался верить в написанное в нем - смерть своего друга детства Коли Сизова, на которого пришла похоронка. Строчки убористого почерка, содержащие страшный смысл, начали расплываться, из глаз потекли слезы, внутри что-то надломилось. Ваня вдруг отчетливо ощутил в себе пугающую, абсолютную пустоту и леденящий душу холод, вымораживающий в груди все живое. В него вошла одна сплошная боль, которую невозможно было выплеснуть, с которой предстояло жить.

- Да как же это..., - беззвучно шептал он, устремив невидящий взгляд на своего питомца. - Нет... Это неправда, неправда....

Собака, уловив резкую перемену в своем хозяине, сидела неподвижно, она интуитивно почувствовала всю его боль и горе, в ее умных глазах отразилось сострадание.

В конце сентября начали формировать для отправки на фронт первую группу вожатых, чьи собаки в целом успешно освоили курс обучения. Попал в нее и Ваня со своим питомцем. Также включили туда и сержанта Елистратова. Последние двое суток проходили в сумасшедшей толкотне сборов: получали оружие, боеприпасы, амуницию и паек для себя и собак, суетились в связи с исполнением массы других предотъездных хлопот. Погрузка в вагон шла глубокой ночью. Возбужденные, измотанные люди и собаки угомонились лишь к рассвету.

Эшелон шел на юг. Адрес его прибытия, как всегда не сообщался, но все уже знали, что это Сталинградский фронт, где решалась судьба страны. И не только. Весь мир, затаив дыхание, следил за величайшей битвой, развернувшейся у берегов Волги. От ее исхода зависел будущий миропорядок. Выстоит матушка Россия - начнется очищение Европы от коричневой чумы и освобождение от оков фашизма. Значимость этого сражения понимал и враг. К середине сентября за счет переброски соединений с запада, а также войск сателлитов он существенно увеличил свою сталинградскую группировку. Соотношение сил, особенно в техническом плане, было на стороне противника. Сосредоточив до 350 танков, фашисты 13 сентября двумя мощными ударами повели наступление на центральную часть города. Продвижение немецких войск активно поддерживалось авиацией, завладевшей господством в воздухе и превратившей город в сплошные руины. В результате значительного превосходства в силах врагу удалось вклиниться в нашу оборону и продвинуться к Мамаеву кургану и заводским районам. Оставалась непокоренной лишь узкая полоска земли вдоль Волги. Штурм города не принес немецким войскам ожидаемого успеха, он был ограниченным. К концу сентября - началу октября они местами вышли к Волге и на западных окраинах города захватили все господствующие высоты, из-за чего переправа наших войск через реку значительно осложнилась. Врагу казалось, еще одно усилие, и он сбросит обороняющихся в Волгу. Вермахт стал спешно сосредотачивать крупные силы по всей линии фронта. Генеральный штурм города был запланирован на 9 октября.

В это критическое для нашей обороны время на Сталинградский фронт прибывало маршевое пополнение, в состав которого входила и группа вожатых с обученными собаками-истребителями танков. Эшелон на исходе ночи прибыл на станцию Петров вал Сталинградской области. Началась спешная выгрузка. Дальнейший путь лежал в направлении Камышина, а от него на паромной переправе через Волгу на ее левый берег. Часть прибывшего пополнения вместе с группой вожатых собак погрузили и отправили на автомашинах, остальные выдвинулись к переправе пешим порядком. Дорога и прилегающая к ней территория были густо усеяны оспой воронок.

- Не успеем затемно проскочить, разнесут в щепки, - бурчал пожилой старшина из числа встречавших пополнение. - У нас тут так: по ночам передвигаемся, а днем воюем. В общем, скучать не приходится, особенно в городе.

Рано утром уже были у переправы. Вновь началась разгрузочно-погрузочная чехарда, с ее неизменными толкотней, бестолковщиной, нервным ором и матом. Постепенно все кое-как уладилось, утряслось. Под завязку груженный паром взял курс на левый берег Волги. Все с опаской посматривали на небо: не объявились ли там фашистские стервятники. К общей радости утренний небосвод был чист, лишь легкие облачка неторопливо проплывали над головой, растворяясь в бездонном голубом просторе. Поднимавшееся над левым берегом солнце радовалось новому дню, улыбалось во всю ширь своего диска, щедро одаривая все живое теплом и лаской своего света. Его лучи весело искрились на водной глади мириадами блесток, слепили глаза. Волшебная игра света захватывала, завораживала, отвлекала от тревожных мыслей, уносила в мирную жизнь. В эти мгновенья все вокруг поражало своей первозданной красотой, казалось безукоризненно чистым, умытым: и небо, и солнце, и воздух, и река, и ее берега, окантованные желто-зелеными полосками пойменного леса. Невольно расправлялись придавленные солдатским грузом плечи, на душе становилось покойней, светлей. Красноармейцы с нескрываемым любопытством рассматривали утопающий в потоках солнечного света лучезарный водный простор великой русской реки. Реки, которую им предстояло ценою собственной жизни защитить и не отдать на поругание врагу.

Паром толкнулся в незаметно приблизившийся берег. Солдатская масса со всем своим походным скарбом ожила, пришла в движение, зашумела на разные голоса. Люди, временно очарованные величием и красотой волжских просторов, снова погружались в хлопоты военных будней с их неустроенностью, неопределенностью, смертельной опасностью.

Прибывшее пополнение, покинув паром, направилось в прибрежный лесок, в котором их ожидала вереница подвод, запряженных лошадьми. Быстро загрузились и отправились по левому берегу Волги в обратном направлении - на юг, в район Красной Слободы, где находилась переправа в осажденный Сталинград. Ехали проселочными дорогами, пересекая многочисленные ерики и держась поближе к растущим в пойме зарослям. При виде немецких самолетов быстро укрывались в них. Ездовые торопились, нервничали, постоянно срывались на усталых лошадей. На переправу прибыли к исходу вторых суток пути, когда забрезжил рассвет.

Ну, наконец-то, - нервно выдохнул лейтенант, встречавший подводы с пополнением вожатых собак. - У меня приказ: переправить вас в город сразу по прибытии.

Снова все пришло в движение, снова крики, мат, суета и хаос.

- Быстрей, быстрей, товарищи! - Торопил лейтенант. - Нужно успеть затемно, до восхода.

Люди и собаки, увязая в песке, спотыкаясь и падая, бежали к стоявшей у берега барже. Там начинался новый виток лихорадки и нервного возбуждения.

- Я не могу больше ждать, - орал капитан буксира. - Уже светает, раздолбают нас, как Бог черепаху.

Бог оказался на стороне переправлявшихся. Охватившее всех напряжение от артиллерийского обстрела начало спадать, когда буксир, натуженно пыхтя, втягивал баржу под правый крутой берег Волги, прикрывавший от огня.

- Слава Господу и Пресвятой Богородице! - Кто-то облегченно выдохнул и суеверно перекрестился. - Сейчас уже не саданет, в "мертвой зоне".

- Рано крестишься, - усмехнулся морячек, судя по всему уже не первый раз побывавший в Сталинградском аду. - Настоящая мертвая зона для нас только начинается.

Отдельный отряд собак-истребителей танков в упорных оборонительных боях понес большие потери. Погибло много вожатых, значительно больше было убито собак. Отряд наспех доукомплектовывали прибывшим пополнением. После краткого ознакомления с обстановкой поставили боевую задачу и отправили на передовую. Новичкам пришлось с ходу вступать в боевые действия.

Отделение сержанта Елистратова короткими перебежками продвигалось среди руин на передний край. Вскоре в завалах из кирпича и бетона, в окнах полуразрушенных зданий обозначились оборудованные огневые точки бойцов пехотного взвода, державшего оборону на этом участке. Комвзвода, увидев выдвинувшихся к ним вожатых с собаками, подозвал к себе сержанта.

- Товарищ младший лейтенант, отделение вожатых собак...

Командир взвода не дал ему договорить.

- Без формальностей, сержант, - он сверкнул красными от бессонницы глазами. - Видишь левее открытое пространство, что-то вроде площади?

- Вижу.

Давай со своими хлопцами туда. - Его вытянутая рука указала направление. - Мои докладывают, что немчура сосредотачивает танки. Вероятнее всего, ломанутся на нас через эту площадь, в других местах сплошные завалы, не пройти им.

Понятно.

- Там наши ребята сориентирую вас.

Отделение вожатых по подсказке пехотинцев быстро заняло исходные позиции на переднем крае обороны перед площадью. Иван со своим питомцем расположился в воронке от авиабомбы, предварительно очистив ее от мешавших ему камней. Он использовал их для оборудования огневой точки в направлении возможного сектора обстрела. Саперной лопаткой вырыл нишу, в которую сложил вьючную сумку с взрывчаткой и штыревым взрывателем, две ручные противотанковые гранаты, рядом прислонил карабин. В ожидании атаки напряжение нарастало. Ваня с тревогой всматривался и вслушивался в сторону переднего края фашистов. Пока все было без перемен. Он брал в руки карабин и несколько раз прикладывался к нему, критично оценивая выбранный сектор огня. Оставшись удовлетворенным, начинал похлопывать себя по карманам в поисках индивидуального пакета, затем доставать обоймы с патронами и пытаться еще туже набить ими подсумок. Собака внимательно наблюдала за поведением своего хозяина Он тоже пристально посмотрел на нее, подергал поводок, привязанный к металлическому штырю, торчавшему из вывороченного взрывом куска бетона.

- Не сорвется, - успокоил себя. - Сиди спокойно, не дергайся... Я сам разберусь с этими гадами.

Пес оживился, завилял хвостом, уставился на вожатого.

Со стороны противника донесся рев моторов. Из-за почерневших остовов зданий и нагромождения камней выползало пять танков. Угрожающе покачивая стволами-хоботами и оставляя за собой шлейфы пыли и выхлопных газов, они медленно вкатывались на площадь. Ваня весь напрягся, придвинул к себе противотанковые гранаты. Вьючная сумка с подрывным зарядом, которая по инструкции уже должна быть на собаке, осталась в нише нетронутой.

Кто-то из вожатых дрогнул, раньше времени пустил свою собаку навстречу танкам. Она не успела добежать до середины площади, как ее заметили немцы. Усиленно застрекотали танковые пулеметы, выплеснув навстречу струи свинца. Бежавший пес словно споткнулся, перелетел через голову и распластался на земле. Другие вожатые тоже стали спускать с поводков собак-камикадзе. Однако эффект неожиданности уже был утрачен. Четвероногие истребители танков один за другим, спотыкаясь и кувыркаясь, оставались неподвижно лежать на площади. Лишь одному из них каким-то чудом удалось сквозь свинцовый дождь добежать до танка и нырнуть под него. Раздался взрыв, бронированную махину крутануло, она задымила. Остальные танки остановились, потом дали задний ход, уползая на исходные позиции. Вражеская атака захлебнулась. Других в остаток дня не последовало.

Вечером вожатым поступила команда: "Сбор". Короткими перебежками стали выдвигаться в сторону импровизированного ротного "КП".

- Почему не пустил собаку? - Сержант Елистратов изучающе смотрел на Ивана.

- Дак какой смысл было пускать, - оправдывался вожатый. - Расстреляли бы ее, зачем понапрасну губить собаку...

Сержант пристально посмотрел в глаза Вани и промолчал.

Позднее с таким же вопросом к нему обратился и взводный. Последовал аналогичный ответ.

- Смотри, - в голосе взводного зазвучал металл, - если своевольничаешь, не сдобровать тебе. Понял?

- Так точно.

К середине октября накал сражения достиг наивысшего предела. В своей отчаянной попытке захватить город враг шел на крайние меры. На Сталинградском направлении им было сосредоточено свыше 80 дивизий. Но и это огромное полчище не смогло сломить защитников города. Они в пламени огня и клубах дыма, задыхаясь и затушив на себе тлеющую одежду, находили в себе силы обороняться и даже переходить в контратаки. Над их головами стояли рев пикирующих бомбардировщиков, вой сброшенных бомб, грохот разрывов, вокруг них круглосуточно все горело, стонало, гудело, рвалось. Находясь в эпицентре самой смерти, сталинградцы презирали ее, и продолжали удерживать последние метры волжской твердыни. Штурмующие, захватив несколько сталинградских поселков и часть тракторного завода, так и не смогли широким фронтом выйти к Волге. В сотне метров от нее они перешли к вынужденной обороне.

В первые же дни ожесточенных, кровопролитных боев погибло три Ваниных товарища по отделению. Страшно тяжело и горько было терять фронтовых друзей. Иван осунулся, почернел, забыл, когда последний раз улыбался. Ему казалось, что все живое у него внутри уже выгорело и обуглилось, его добрая душа от увиденного зачерствела, он навсегда лишился гуманных начал, все нормальное, человеческое умерло в нем. Жил эти дни одним желанием мести врагу за погибших друзей, те боль и горе, которые он принес сюда, на Сталинградскую землю, на другие, поруганные им просторы страны.

Вожатых с собаками старались бросать на те участки обороны, где враг наиболее активно применял танки. Не всегда они там появлялись, приходилось вместе с другими обороняющимися отбиваться от наседающей пехоты противника.

В один из дней Ваню с группой других вожатых направили на помощь защитникам сталинградского тракторного завода, часть которого еще удерживалась ими. Противник в пролетах цехов устанавливал свои танки и прямой наводкой с немецкой методичностью расстреливал все живое. В полуразрушенных помещениях стоял дикий грохот разрывов, все вокруг было окутано чадом горящего мазута и пылью дробленых кирпичей и бетона. От этой жуткой смеси у защитников разъедало глаза, перехватывало дыхание. Танки следовало любой ценой не допустить туда.

Оборону заняли на заводской окраине в паре сотен метров от фашистов, укрываясь в развалинах. С вражеской стороны в направлении тракторного завода выдвинулось четыре танка, утюжа все на своем пути. Располагавшиеся по соседству вожатые, дождавшись их приближения на сотню метров, спустили с поводков трех собак. Ваня видел, как двух из них прошило пулеметными очередями, а третья успела добежать до танка и подорвать его.

И тут началось страшное зрелище. На одном из немецких танков был установлен огнемет. Длинная струя огня полетела в сторону обороняющихся. Собаки стали выть, в диком страхе рваться с поводков. Часть вожатых приняла поспешное решение пустить на танки своих питомцев. Спущенные с поводков испуганные животные рванули в обратную сторону. Кто-то из вожатых во избежание непоправимого начал палить по ним из карабина.

Ночью с уцелевшими вожатыми взводный проводил разбор "полетов". Ивану вновь приходилось оправдываться.

- Ну нет..., -орал взбешенный командир. - Не прокатит у тебя, собачий гуманист, ты даже вьючную сумку не одевал на нее... Мне все известно... Люди гибнут тысячами, на кону судьба страны, а ты мне все оправдания в ответ... Забыл про двести двадцать седьмой приказ?

- Никак нет.

- Ты у меня под трибунал пойдешь...

- Разрешите, товарищ лейтенант, - вмешался сержант Елистратов.

- В чем дело, сержант?

- Можно я все объясню без него, - он кивнул в сторону Ивана.

- Свободен, Белоглазов.

- Есть.

Сержанту Елистратову с трудом удалось уговорить взводного от принятия поспешного решения в отношении Ивана. Командир отделения в его оправдание делал упор на молодость и неопытность вожатого, исключительность сложившейся боевой обстановки.

- Вот что, Ваня, - отыскав своего подчиненного после общения со взводным, сказал сержант Елистратов. - Больше я тебе помочь не смогу. Ты знаешь, о чем я... - Он тяжело вздохнул.

- Спасибо, Николай Федорович. Я уже принял для себя решение.

В последующие дни продолжали держать оборону на заводских окраинах. За спиной полыхали корпуса цехов, рушились стены, столбы дыма и огня тянулись в небо, все окрестности пропахли гарью, были усыпаны пеплом и покрыты слоем сажи. Противник стремился выдавить обороняющихся с тракторного завода и выйти к Волге.

В этот день две утренние попытки немцев прорвать оборону силами пехоты оказались неудачными. Ближе к обеду в наступление пошли танки. Один из них полз прямо на оборудованную Ваней ячейку. На его бортах и башне, когда он обходил завалы, уже четко выделялись ненавистные кресты. С каждой секундой все громче и громче раздавался лязг гусениц, от накатывающей бронированной машины ощутимо дрожала земля, резко пахло выхлопными газами.

- Сидеть! - Коротко бросил вожатый, поспешно привязывая поводок собаки к торчавшему из земли бревну. - Пришел мой черед возвращать долги...

Иван взял в каждую руку по противотанковой гранате, еще раз внимательно посмотрел на своего питомца.

- Сидеть! Я вернусь...

Прячась в завалах, он полз навстречу танку. Расстояние между ними быстро сокращалось, рев мотора усиливался, ощутимей становилась дрожь земли. Ване показалось, что танк уже совсем рядом, пора бросать гранату. Приподнявшись, он поспешно метнул ее и вжался в землю. Резко громыхнуло, над головой пронеслась горячая волна воздуха. Танк продолжал двигаться. "Не добросил", - мелькнуло в голове. Тотчас раздались пулеметные очереди, фонтанчики пыли взметнулись над завалом, за которым укрылся Иван.

- Все равно не уйдешь, - прошептал он.

Танк начал обходной маневр, пытаясь оставить в стороне опасный завал и продолжая обрабатывать его короткими очередями.

"Уйдет", - пронзило Ивана.

Он быстро полз наперерез откатывающемуся в сторону танку. Почувствовав, что не успевает, стал короткими перебежками приближаться к нему. Навстречу бегущему пулемет неутомимо выплескивал свинцовую смерть. Пули ложились ближе и ближе, вспарывая вокруг отчаянного безумца землю, но он продолжал бросать смерти прямой вызов.

Укрывшись за очередным завалом, Иван решил отсюда метать последнюю гранату. Он привстал и в сильном броске отправил ее к цели. Длинная пулеметная очередь опрокинула смельчака на спину. Навсегда проваливаясь в черную бездну смерти, Иван успел заметить, как танк резко развернуло, он замер, из него вырвались языки пламени, повалил густой дым.

"Успел...", - была последней его мысль.

Собака рвалась изо всех сил, скулила. Она чувствовала, что хозяин уходит от нее навсегда, и она должна остановить его, быть рядом с ним, сейчас и всегда. Ненавистная полозка ремня продолжала удерживать ее, ошейник глубоко врезался в шею, она задыхалась, хрипела, пыталась в бессильной злобе грызть поводок, но он не подавался. От сильных и частых рывков не туго завязанный в спешке узел соскользнул с бревна, собака, волоча за собой поводок, рванула на помощь своему хозяину.

Она нашла его. Он лежал на спине, широко раскинув руки и устремив уже невидящий взгляд открытых глаз в вечно живой небесный простор. Собака долго крутилась вокруг лежащего, лизала его лицо, словно пытаясь оживить. Потом она села рядом с ним и, запрокинув голову, громко завыла. Протяжные гортанные, леденящие душу звуки выплеснулись в отравленный от человеческой злобы простор. В них безошибочно угадывались горе, боль, утрата, безысходность и одиночество. И была еще в протяжном плаче собаки мольба и надежда на то, что этот ожесточенный людской мир услышит ее на изуродованном и обугленном Сталинградском пятачке земли и перестанет обращать себя в прах небытия.