# Под Ляояном

Юрий Валерьевич Рябинин

Эпизоды русско-японской войны. Фрагмент из вышедшего в 2014 году в издательстве "РИПОЛ классик" романа "Твердь небесная".

ПОСЛЕ ПОБОИЩА

В конце августа Маньчжурская армия отходила от Ляояна. Японцы, не только не одолевшие противника в почти двухнедельном сражении, но сами-то, отбитые повсюду с огромными потерями и уже готовые попятиться, поначалу натурально смутились от такого маневра русских: японский главнокомандующий маршал Ойяма первым делом по получении неожиданного известия подумал, а не является ли этот отход неким загадочным и потому небезопасным для его армий движением неприятеля. Но убедившись, что русские решительно отступают, японцы поняли, что поле боя вне всякого сомнения и в этот раз остается за ними.

Это было беспримерное в военном деле отступление победивших. Разумеется, никто не преследовал русские войска, не досаждал их арьергардам. Корпуса без какой-либо суматохи, будто на мирном переходе, переправились на северный берег Тай-цзы-хэ, и японцы даже не пытались хотя бы обстрелять их с сопок, порушить переправы: а ну как еще обозлятся и вернуться? - пусть уж уходят по добру, коли им воля такая. Врагу не оставалось ни самого пустячного трофея: ни единой поломанной пушки, ни единой повозки, ни вола, ни осла, никакого другого имущества. Само собою, и прежде всего, были вывезены раненые.

Если вообще можно говорить об отступлении как об успехе, то это отступление следует считать отменно успешным. Потому что оно было, как ни абсурдно это звучит, плодом победы самих же отступающих.

Но таково было решение главнокомандующего русскою армией. Получив известие, - оказавшееся подложным! - о движении неприятеля к нему в тыл и полагая это серьезною угрозой всей кампании, главнокомандующий нашел, что при таких условиях с его стороны возможна единственная ответная мера - отступление.

Казалось, это неоправданное малодушное решение военачальника должно было вызвать недовольство или, по крайней мере, недоумение войска. Ведь никто лучше простого солдата не чувствует, насколько он сам и его товарищи-окопники готовы сию минуту ожесточиться, упереться, готовы не уступить супротивнику. Да и сколько же, право дело, уступать-то можно? Войне седьмой месяц пошел. А япошка все так и не бит хорошенько ни разу. Пора бы уже ему и по шапке дать. И если здесь, в далекой чужой земле, не приходилось особенно надеяться на подъем патриотизма у солдат, то, во всяком случае, бойцовский азарт, как на кулачках, должен же пробудиться в русском человеке! К тому же в армии все до единого - от командующего до солдата - безусловно понимали, что означает их успех для осажденного Порт-Артура, - как ждут там маньчжурцев, как на них надеются. И вот теперь выходит, надеждам их товарищей, сидящих в осаде четыре месяца, сбыться не суждено. Не выручили своих маньчжурцы. Оплошали.

Но - удивительно! - хотя солдаты и готовы были наконец показать этому япошке, что на Руси не всё караси, хотя армию и вдохновлял благородный порыв не выдать своих в Порт-Артуре, - все равно отступление приходилось более согласным с настроением войска, нежели все прочие обстоятельства. Иные солдаты, конечно, хорохорились, - как же без этого? - да мы бы их! - но про себя в основном все рассуждали об отступлении так: начальству виднее, а нам покойнее.

Можайский полк, в котором теперь были записаны неразлучные друзья Мещерин и Самородов, оставался в арьергардах. Их 12-я рота получила приказ прикрывать артиллеристов, спускающих свою батарею с горной кручи. Артиллеристы, как на грех, замешкались, вовремя не снялись отчего-то, и отходить стали лишь уже в виду неприятеля. Ударь японцы здесь в штыковую, батарея наверно погибла бы, и слабое прикрытие нисколько не заслонило бы ее, а единственно разделило участь артиллеристов. Но японцы не атаковали, а ограничились лишь разрозненною ружейною пальбой, которая, тем не менее, вред отступающим нанесла: пуля угодила в кого-то из солдат, опускавших пушку на лямках, он упал, а остальные, больше от неожиданности, чем от недостатка сил, отпустили лямки, и пушка сорвалась и разбилась о камни.

Для солдат 12-й роты это были поистине роковые минуты. Они то всматривались напряженно в долину, - не раздастся ли сейчас из-за ближайшего уступа пронзительный крик "банзай!" и не выскочит ли оттуда японский батальон? то оглядывались на артиллеристов, кляня в душе земляков на чем свет стоит: да что же у вас, собачьи вы дети, пушки глиняные что ли!.. что же вы их так нежно... неужто нельзя малость быстрее!

Наконец артиллеристы управились и уехали. Но ротный, как будто испытывая собственную волю, еще минут десять не давал приказания своим солдатам отходить с позиций. Он прохаживался позади окопов и, казалось, был озабочен какими-то своими думами. Иногда поблизости от него звонко цокали по камням или глухо, совершенно с тем же звуком, с каким они входят в человека, ударяли в землю пули, и тогда ротный останавливался и какое-то время хмуро смотрел на это место. И только выждав им же самим положенный срок, он распорядился роте отходить.

12-я оказалась последнею во всей армии ротой, переправившейся за Тай-цзы-хе. Сразу же за переправой их встречал командующий Южною группой генерал-лейтенант Зарубаев. Очевидно угнетенный бездарно проигранным делом и отступлением, генерал, тем не менее, старался выглядеть довольным, чтобы видом своим ободрить честно выполнивших свой долг солдат.

Рота выстроилась перед ним во фронт. Признать военных в этих людях можно было только по винтовкам в их руках. Почти ничего из того, что называется военною формой на них не оставалось. До половины солдат стояли совершенно разутые. У некоторых на ногах были надеты китайские туфли - улы. Кто-то ухитрился перемотать развалившиеся сапоги веревкой. Большинство солдат было в самодельных бумажных рубахах и в китайских кофтах, крытых какой-то лоснящейся материей самых разнообразных цветов. Впрочем, наверно судить о цвете этих экзотических нарядов уже не приходилось: все солдаты с головы до ног были перемазаны землей и глиной.

Командир полка - полковник Сорокоумовский, - бывший тут же, что-то отрапортовал генералу. И Зарубаев, с трудом сдерживая разыгравшегося, свежего, по всей видимости, коня, крикнул:

- Спасибо, можайцы, за вашу службу!

Солдаты набрали побольше воздуха в грудь и выдохнули:

- Рады стараться, ваше превосходительство-о!

- Еще раз спасибо! Вы молодецки стояли на своем посту!

- Рады стараться, ваше превосходительство-о!

Зарубаев объехал строй, отдавая честь солдатам. Поравнявшись с ротным, таким же оборванным и грязным, как и солдаты, генерал придержал коня и сказал ему:

- Я хочу вполне наградить ваши действия, штабс-капитан. И поэтому представьте к награде всех, кого только захотите поощрить. А теперь всем отдыхать, отсыпаться. - И командующий, пришпорив своего беспокойного коня, ускакал прочь.

Последние слова генерала приходились теперь солдатам особенно по сердцу. Они больше недели почти не смыкали глаз. Если им и случалось иногда, под дождем, в окопном месиве, забыться, провалиться в беспамятство, то не более чем на полчаса - час, и тут же на постах поднимались тревоги, хотя и ложные чаще всего, тут же раздавались свистки, и бежал по окопам ротный, который, казалось, вообще никогда не спал, и расталкивал всех, пытался как-то ободрить людей, - иногда шуткой, иногда угрозами. И благодаря этому 12-я рота за все дни и ночи Ляоянского сражения ни разу не была застигнута неприятелем врасплох.

И хотя до устройных квартир, бани и нового обмундирования оставался еще по меньшей мере дневной переход по непролазной в эту пору мандаринской дороге, солдаты почти бодро отправились в путь.

На их счастье дождь теперь не шел, и по грязи идти было малость легче, - кое-где дорога начала подсыхать.

- Слыхали, ребята, что генерал распорядился? - сказал немолодой бородатый солдат, которого в роте все почтительно называли Егорычем. - Их благородие, всех, кого только пожелает, может представить к награде. Так это всю роту можно представить... Всех как есть...

- Ты, небось, думаешь, Егорыч, и тебе крестик полагается? - отозвался первый в роте зубоскал Васька Григорьев. - За что тебе его? Ты, вон, все обмундирование как есть растерял. Идешь, будто по миру. На тебе казенного осталось только что ремень на животе.

- Много ты понимаешь, молодец. За то и дадут, что в исподнем из боя идем. Значит не в тылах-резервах праздничали. А из самого адища выбрались. Соображаешь?

- Так что, Васька, скидывай свои китайски вулы, - поддержал Егорыча сибиряк Дормидонт Архипов, трехаршинный детина, тоже с большою бородой. - А то скажут, что ты в штабе при Куропаткине хоронился.

- Если бы и вправду так подумали, мне бы тогда быстрее всех крест пожаловали! - ответил Васька. - Когда это штабным награды задерживали?!

- Ну-ка вы там, говоруны! попридержите языки, - прикрикнул на них фельдфебель Стремоусов. - Неравен их благородие услышат: ужо вам будет!

Некоторое время солдаты шли молча. Скоро справа от дороги им повстречались два связанных из гаоляна креста над свежими могилами. Проходя мимо, солдаты крестились.

- Братцы! - воскликнул Самородов, - да это же наш унтер! Сумашедов!

На одном из крестов была дощечка с надписью: "Младший унтер-офицер 12-й роты Можайского полка Сумашедов. Убит в сражении 18 августа 1904 года. Вечная память!"

- Вот так так, - проговорил Мещерин. - Не выдюжил значит. Богу душу отдал.

Недавно, при ночном нападении японцев, Мещерин и Сумашедов оба были ранены. Унтер, как теперь выяснилось, - смертельно. Мещерин же получил тогда неопасное ранение и всего только провалялся в лазарете три дня. А прошлым вечером, когда лазарет эвакуировался, он не поехал вместе с ним в тыл, а сбежал в свою роту.

- А он не с тобой вместе лежал? - спросил Самородов.

- Нет. У него ранение тяжелое было. Его сразу отправили в госпиталь. Да вот не довезли...

- Где ж там, - отозвался солдат Тимонин. - В самый живот ему тогда штыком пришлось. Я видел, - страшное дело.

- Царствие Небесное, - вздохнул Егорыч и перекрестился.

И больше о покойном унтере они не говорили. Такое уж повелось у солдат правило, - думай каждый втихомолку о погибших однополчанах сколько душа пожелает, но вслух не сказывай. А иначе можно было только об этом и говорить всякое время.

Обычно после таких случаев наступало тяжелое молчание, когда каждому как-то боязно было заговорить первому. Но всегда находился кто-нибудь, кто, ко всеобщему удовлетворению, заводил новый разговор. Все равно о чем, пусть о самом пустом, но лишь бы не об этом.

- Чудной народ китайцы, - принялся рассуждать неуемный Васька Григорьев, - придумали же эти улы кожаные: когда жарко и сухо, они твердые, будто деревянные, ноги в кровь сбивают, когда вода - размокают, скользят, чисто по льду, того гляди - в грязь мордой полетишь.

- Тебе бы полезно было, - беззлобно заметил Дормидонт Архипов. - Угомонился бы глядишь.

В другой раз солдаты, может быть, и посмеялись бы или еще как-то подтрунили бы над Васькой, но теперь ни на какие забавы ни у кого не было охоты.

- Помню, где-то в начале войны читал в газете, как один генерал советовал всю нашу армию в Маньчжурии обуть на лето в лапти, - рассказал Самородов. - В них и не жарко, и воды он не боится, родной наш лапоток, да и покрепче сапог будет, окаянных! - кто их только шьет! какая вражина? - Алексей опустил голову, словно хотел воочию убедиться в верности своих слов: он уже считать сбился, который день ходил босиком.

- Вот это законно. Как бы сейчас ловко нам в лапотках-то было, - старательно умеряя могучий бас, проговорил Архипов.

- Да-а, зря не послушались умного человека, - поддержал его Егорыч. - Он, верно, солдатскую нужду понимает, генерал этот...

- Это все, Егорыч, не так просто, как кажется, - отозвался Мещерин. - Лапоть это не обувь. Лапоть - это символ.

- Да пущай он хоть кто ни на есть! - не удержал-таки голоса Архипов. - А лучше вот так, как мы теперь?! Я, скажу вам, братцы, так лаптей отродясь не носил. У нас в Сибири лапотники - это только самые нетелёпы-троеперстники. Пьяницы. У справных мужиков сапоги, что у твово генерала. А таких у нас, почитай, вся Сибирь. Но, истинный крест, теперь одел бы и лапти.

- Понимаете в чем дело, - авторитетно принялся объяснять Мещерин, - оно только на первый взгляд кажется, лапоть - пустяк. На самом же деле это причина политическая.

- Как? Какая причина? - изображая испуг, спросил Васька Григорьев.

- Политическая! - не смутился Мещерин. - Правильно заметил Дормидонт, лапоть - это наш русский символ бедности, неустроенности. И надеть на солдат лапти, какова бы ни была от них практическая польза, означает показать всему миру, как бедна Россия, как не готова она к войне. Ну, представьте, например, что нас вооружили бы вилами или, того лучше, рогатинами, которые имеют хотя бы то преимущество перед винтовкой, что они не ржавеют. Как бы это выглядело? Как ни удивительно, но для государственной политики лучше пускай армия остается разутой и раздетой, - это можно объяснить жестокостью современной войны, - чем, если бы она была в лаптях. Кажется, лапти последний раз надевали партизаны в Отечественную двенадцатого года. А теперь, в двадцатом веке, регулярные войска снова в них обуются! Так что ли? Да Россию засмеют. Вы же видели, сколько кругом здесь заграничных военных наблюдателей.

- Да... что говорить... - вздохнул Егорыч. - Все верно. Как ни ворочай - одно другого короче.

- Не тужи, Егорыч, - успокоил его Васька, - выдадут тебе нынче новенькие сапожки. На картонных подметках. День-другой пофорсишь.

- Пофорсим... Дойти б только, Бог дал... Экая распутица... - Егорычу уже невмочь было отвечать на всякий Васькин вздор.

- И как сами-то китайцы ходят по таким дорогам? - пророкотал Архипов. - Ведь они, людишки малые, поди завязнут здесь, чисто в трясине.

- Я именно об этом как-то спросил одного китайца, - сказал Самородов, - как вы, говорю, сообщаетесь между собой, когда в сезон дождей по вашим дорогам пройти совершенно невозможно? - ни конному, ни пешему. Так он ответил, что они в это время и не пользуются дорогами. Сидят все дома. А осенью и зимой, говорит, у них дороги чудесные, крепкие.

- Чтобы и воевать-то так - в ведро. А когда дождь-непогодье - сиди дома.

- Тебя не спросили, как воевать, - со смехом сказал Васька. - Надо было военному министру с генералами приехать в твою сибирскую глухомань и спросить: скажи нам, Дормидонт, как нужно воевать ловчее?..

- А ну кончай разговоры! - опять урезонил солдат Стремоусов. - А вы, студенты, смотрите у меня! Будете еще мутить людей!

Солдаты притихли и больше уже не разговаривали. Им еще предстояло пройти добрых двенадцать верст. И тратить понапрасну силы на разговоры никому не хотелось.

Мещерина с Самородовым в полку так и прозвали студентами с тех пор, как стало известно, что до войны они учились в университете. Солдаты, отдавая должное их учености, относились к ним очень дружески, с почтительностью, и постоянно о чем-нибудь их расспрашивали, советовались с ними. А уж сколько писем во все концы России по просьбе своих однополчан написали друзья за это время, они и не считали, - сотни. У некоторых солдат в их деревнях не было ни единого грамотного человека, и прочитать писем от своих служивых там никто не мог. И все равно эти солдаты просили написать для них чего-нибудь, чтобы весточкой с войны, пусть она и останется непрочитанною, позабавить любезных сродников.

Слава о Мещерине и Самородове, как о людях с небезупречным прошлым, а, вернее сказать, именно неблагонадежных, исключенных за это из университета и преследуемых полицией, разнеслась по полку немедленно. И, вероятно, не без полицейского усердия. Конечно, ничего хорошего это им не сулило. Они сразу почувствовали на себе более пристальное, нежели к другим солдатам, внимание со стороны командиров. А иной раз они встречали к себе отношение просто-таки как к японским шпионам. Особенно от каких-нибудь унтеров. Это, наверное, из тех, в чьих деревнях не было ни единого грамотного.

Но неожиданно им вышел счастливый случай: где-то в июле, вместо раненого ротного, к ним был назначен новый командир - москвич, из запасников - штабс-капитан Тужилкин. Едва друзья узнали фамилию нового ротного, они тотчас припомнили, что эта же самая, довольно редкая, фамилия была у девушки - подруги Тани и Лены, - с которой они знакомы особенно не были, хотя и виделись несколько раз, но о которой много слышали в последние дни своей мирной жизни. Ее звали Лиза. И она тогда исчезла куда-то странным образом, оставив подруг и всех кругом в совершенном смятении. Сколько об этом велось разговоров. В газетах даже писали что-то.

Мещерин как-то улучил момент и спросил ротного, а не дочка ли ему та девушка? И оказалось, именно так, - дочка. Штабс-капитан Тужилкин, видно было, тяжело переживал случившееся. Он, хотя и обрадовался как будто знакомцам своей пропавшей дочери, но разговаривать с солдатами о ней не пожелал. И вообще он не стал каким-то образом выделять, привечать их, на том основании, что, де, они не совсем ему чужие люди. Но единственное, что он позаботился сделать для них, так это объявил всем своим субалтернам в роте, и унтерам, и фельдфебелю категорически воздержаться в какой-либо форме вменять Мещерину и Самородову в вину их прошлое.


К вечеру рота, в один дух отмахав верст двадцать, подошла к деревне, где им был определен постой. Солдаты разбрелись по фанзам и замертво свалились спать. В этот день из 12-й роты даже в секреты было приказано никого не наряжать.

На следующий день, никем не понуждаемые, люди неторопливо, обстоятельно приводили себя в порядок: чистили винтовки, сами мылись, чинили и стирали что-то из старого обмундирования, что еще, по их мнению, могло бы послужить на пользу, - новое был соблазн пока поберечь, припасти, так что офицерам даже приходилось заставлять иных слишком рачительных солдат одеваться во все новое.

И так несколько дней еще весь полк жил как будто в отпуске от службы: офицеры поочередно ездили в Мукден, где для них было устроено собрание, солдаты, чтобы не избивать понапрасну сапог, сидели больше по фанзам и без конца приготавливали для себя чего-нибудь съестного. За несколько дней постоя вся деревня пропахла русским духом - щами, кашами, жареным луком, квасом, заведенным на сухарях. Китайцы только дивились на все эти невиданные блюда и на сноровку русских солдат. Офицеры вначале снисходительно относились к этому массовому кашеварению, прерываемому лишь сном нижних чинов, и даже сами нередко угощались от солдатских щедрот, - да и то правда: как тут русскому человеку, будь он хоть обер благородных кровей, устоять - не отведать родимых щец или пшенной кашки на говяжьем сале с прожаренным зеленым луком! - но неделю спустя полковник все-таки распорядился в ротах запретить солдатам кухарничать.

А следом вышел новый приказ: в четверти версты от деревни начинать устраивать позиции, которые, по слухам, должны были служить фланговыми прикрытиями всей армии. И солдаты, словно истосковавшись в сытости и неге по военным занятиям, истово принялись за дело. Так 12-я рота под начальствованием своего командира штабс-капитана Тужилкина в какие-то дни воздвигла, опять же на удивление любопытным китайцам, совершенную твердыню. Это был окоп саженей пятьдесят в длину, с ходами сообщения для выноса раненых. Впереди окопа солдаты устроили еще треугольный ров, тоже с загнутыми фланками, и уложили на нем сильнейшую засеку. Когда все было готово, солдаты сами изумились от результата своих трудов. Они специально выходили подальше в поле, откуда предположительно могла быть атака японцев на них, разглядывали впечатляющие укрепления и только приговаривали: "Не дай, Господи, самим нарваться когда-нибудь на такую штуку!"

Как в роте и предполагали, их командир штабс-капитан Тужилкин представил к наградам очень многих, без выборов, а единственно по собственному своему произволению. И прежде всего, конечно, раненых, оставшихся в строю.

Награждал кавалеров сам начальник штаба корпуса. Прежде был отслужен молебен. К полудню из штаба главнокомандующего в расположение полка прибыла икона, которую генерал-адъютант Куропаткин привез с собой из Троице-Сергиевой лавры. Говорили, что икона эта в свое время была с Петром Великим и Александром Благословенным в их славных походах. Из этого как будто следовало, что и теперь русское войско ждет блестящая виктория, коли при нем этакая святыня.

Начальник штаба корпуса обходил строй кавалеров и сам прикалывал солдатам на грудь кресты, которые ему подавали щеголеватые и довольно равнодушные к происходящему ординарцы. Из 12-й роты, помимо прочих, Георгия получили Егорыч, Васька Григорьев, фельдфебель Стремоусов, имевший до того уже два креста. Дормидонт Архипов, кроме награды, был еще произведен в унтеры и назначен отделенным, вместо покойного Сумашедова. Включил в список штабс-капитан Тужилкин и обоих своих студентов. И, конечно, не за то, что они были как-то знакомы раньше с его дочерью. Мещерин с Самородовым действительно показали себя молодцами в последнем деле. К тому же первый получил ранение - неопасную царапину японским штыком. А второму раз в атаке удалось взять пленного. Но ни того, ни другого не наградили. Кто-то из вышестоящего командования все-таки припомнил, кто они такие и как именно попали на войну.

Раздав кресты, генерал вышел на середину, оглядел строй, разгладил усы. Требовалось что-то сказать солдатам, но кроме обычного "спасибо за службу", похоже, ничего больше в голову ему не приходило. И он сколько-то времени молча смотрел на солдат, нервно сжимая рукоятку сабли.

- Братцы! - наконец выкрикнул он. - О вашей доблестной службе донесено государю нашему императору Николаю Александровичу! - Он оборвался, сам не веря, что это сообщение теперь может вызвать у солдат прилив воодушевления. Конечно, служивые всему будут рады стараться прокричать "ура". Но впору ли было возжигать людей чувством верности государю, когда армия терпит лишь одни поражения и неизменно отступает под натиском неприятеля. Сколько уже командиры всякого ранга взывали к солдатам показать свою преданность верховной власти. Да только пользы от этого все не получалось. И в конце концов такие воззвания абсолютно утратили свое вдохновляющее значение. К счастью, у генерала были припасены по-настоящему желанные для солдат слова.

- Хочу вас всех обрадовать: нам шлет свои поздравления и пожелание скорейшей победы государыня императрица Александра Федоровна! Но, кроме этого, государыня прислала всем подарки! Всем без исключения! - и кавалерам, и тем, у кого крест еще впереди!

Генерал хотел пошутить, но вышло это у него пугающе двусмысленно: какой именно крест ждал солдат впереди? - медный на груди или деревянный в ногах? Многие так и подумали. Поэтому радостная весть о подарках от царицы оказалась омраченною неуместным напоминанием о невеселой перспективе, ждущей кого-то.

Вечером солдаты в своих фанзах разбирали подарки. Каждому полагался матерчатый пакет, годный, сам по себе, на портянки или еще для какой надобности, в котором было уложено много всяких полезных вещей: смена белья, полфунта мыла, два платка, фунт сахару, полфунта плиточного чая, четверть фунта табаку, две книжечки папиросной бумаги, карандаш, финский нож, кисет с пуговицами, крючками, наперстком, иголками и нитками, бумага и конверты.

Бывалый солдат Егорыч все не мог нарадоваться, налюбоваться на царицыны подарки. Они ему были, пожалуй, подороже креста. Он несколько раз вынимал вещицы из пакета, разглядывал их внимательно, хмыкал, покачивал головой, будто диву дивился и снова укладывал все аккуратно назад. Всем этим новым и чистым, право, и пользоваться-то было жаль.

- Видишь, Егорыч, как тебя царица одарила, - говорил Васька Григорьев. Он то и дело поглядывал на свой новенький крестик, поправлял его, протирал рукавом, чтобы прибавить ему блеску. Васька и сам весь сиял, как начищенная медь. - Ты бы взял, да написал ей в Петербург письмецо благодарственное: так, мол, и так, подарки твои, матушка, получили, низкий тебе наш солдатский поклон за заботу, за доброту...

- Дурья ты голова, - серьезно отвечал Егорыч, - да разве досуг государыне читать всякое солдатское письмо. У нее сколько забот! Не нам чета.

- Да ей, поди, и не прочитать по-русски, - отозвался Кондрат Тимонин, тоже с новеньким Георгием на груди.

- Это как же? - удивился Егорыч.

- Так она же самая, говорят, не русская вовсе, - немка.

Егорыч оглянулся на друзей-студентов, как бы ища у них ответа, - так ли это?

- Все верно, Егорыч, - подтвердил Мещерин. - Немка она прирожденная. Бывшая принцесса Дармштадтская Алиса.

Егорыч какое-то время молчал, нахмурясь, и раздумывая над услышанным.

- Ну и ладно... - сказал он примирительно, будто поборов расстройство. - Немка... даром что датская... а понимает нужду солдатскую. - И он бережно, с любовью погладил свой кулек.

- Да, они хорошо понимают солдатскую нужду, - вздохнул Тимонин.

- Ты это об чем? - спросил Васька Григорьев.

- Да все об тем же - о войне... будь она... Эти их подарки, как цигарка перед казнью: все одно жизнь у тебя отымают, да вроде как приятность делают напоследок. Нам еще и поблагодарить их за табачок! - Тимонин рванул облатку и высыпал горстку табаку на ладонь. - Так и есть - дрянной. Пересохший. Половина пыли будет. Верно, с турецкой на царевом складе лежит.

- Ох, не слышит тебя фельдфебель, Тимонин, - глухо отозвался Егорыч. - Берегись, несдобровать тебе.

- Да пусть хоть сам Куропаткин слушает. Что нам может быть хуже окопов? - с вызовом произнес Тимонин. - Нынче вон самых революционеров интеллигентных, - он кивнул на Мещерина с Самородовым, - ссылают на войну заместо каторги. Куда уж с нас больше взыскивать, с брехунов темных!

- Тебе можно еще назначить отстегать по хребту за крамольные речи, - ухмыльнулся Васька. - Вон казаки хлещут своих нагайками за что ни попадя.

- А вот интересно, братцы, - оживился Самородов, - если бы нас всех, всю роту, собрали вот так же, как у казаков заведено, в круг, и спросили, достоин ли Тимонин наказания за свои взгляды, - как бы вы порешили? Вот ты, Вася, что ответил бы?

Васька хотел было в обычной своей манере как-то схохмить в адрес Тимонина, да вдруг посерьезнел почему-то, нахмурился, и сказал:

- Верно он говорит, в сущности. За что мы здесь воюем? - за эту китайскую мазанку? Мне, к примеру, она нужна, как летошний снег.

- Дормидонт, ну а ты что скажешь? - обратился Самородов к их новому отделенному.

- Его теперь галуны на погонах обязывают рассуждать не по совести, а так как полагается по начальственному предписанию, - все-таки не удержался съехидничать Васька.

Архипов даже не оглянулся на потешника. Видно было, что вопрос Самородова и его заставил крепко задуматься.

- Нам, староверам, ваши императоры своими сроду не были, - начал он издалека. - Если они не выдумывали чего-нибудь против нас, уже слава Богу. А уж на пользу нам ни самой малости не делали ни в жизнь. Но вот, что я подумал теперь: они, оказывается, и своим никонианам, вот вам всем, не радетели, не заступники, а самые что ни на есть изводчики.

- Я бы Тимонина не выдал, нет, - продолжал Дормидонт Архипов. - Но всыпать плетей вам всем не мешало! За то, что вы вере русской изменили, а через это превратились в натуральное стадо - куда ни погонят вас ваши... немки с немцами, хоть на закланье, всё идете бездумно, безропотно.

- Так что же тебе твоя вера правильная не помогла, что тебя вместе с нами, грешными, на убой погнали? - спросил Васька.

- Полоротый! Я ж про то и говорю: нас изводить полагается, нас испокон изводили за веру. А вот вас-то как свои не жалеют?

- Ну ты, Дормидонт, это уж загнул! - сказал Мещерин. - Царь Иван Грозный был вашей веры, то есть дониконовских обрядов, а изводил он своих единоверцев дай Бог! - и под Казанью, и в Ливонии, и в Новгороде, да и в самой Москве. Тысячами! - И Мещерин закатил целую лекцию:

- Понимаешь, в чем дело: какому-то обособленному от основного народа сообществу, такому, например, как вы - староверы, к тому же сообществу отверженному государственною властью, презираемому, пораженному в правах, всегда легче оставаться праведным, безгрешным. И прежде всего потому, что эти добродетели являются единственным их оружием против господствующей идеологии. К тому же эта группа людей, поставлена в такие условия, что и согрешить-то по крупному, на уровне высокой власти, она не в состоянии. Но все решительно меняется, когда это сообщество превращается в доминирующий социум, то есть становится именно основным государственным народом. Вот вы считаете, что до никоновских реформ ваша древлеправославная вера была господствующею в России. Не будем сейчас выяснять, так это или не так. Иначе уйдем в дебри богословия. Предположим, что так. Но тогда давай вспомним, что и Грозный, и Малюта Скуратов крестились двумя перстами, и самозванец Гришка Отрепьев - чудовский монах, - и бояре, отдавшие Москву латынянам-полякам в тысяча шестьсот десятом, были, с вашей точки зрения, людьми истиной веры. Но как-то не вяжется, согласись, с ними понятие праведности, безгрешности. И уверяю тебя, Дормидонт, если бы не было никаких реформ, никакого Никона, и старая вера, которой вы себя почитаете наследниками, господствовала бы на Руси, безусловно появились бы и свои древлеправославные Аракчеевы, и Бенкендорфы, и Победоносцевы, и Плеве, и прочие симпатичные личности.

- А мог бы старовер быть городничим Сквозник-Дмухановским? - весело спросил друга Самородов.

- И Чичиковым, и Раскольниковым, и Нехлюдовым. Всем, кем угодно! - твердо ответил Мещерин.

Его "ученую" речь солдаты едва понимали. Но если имена некоторых исторических лиц или современных государственных деятелей были большинству более или менее знакомы, и все в основном смекнули, что Мещерин их приводит как пример неправедности высокой власти, вне зависимости от верования, то уже фамилии литературных персонажей никому из присутствующих ни о чем не говорили. Поэтому Мещерин поспешил вернуться к основной теме их разговора.

- Ну будет об этом, - сказал он. - Давайте-ка послушаем мнение нашего уважаемого старейшины. Что ты, Егорыч, думаешь о войне? и прав ли Тимонин? Как по-твоему?

Старейшина, которому, впрочем, было едва за сорок, ответил не сразу. Он прежде посопел в усы, разгладил бороду и наконец произнес неторопливо:

- Я вам вот что скажу, ребятушки: правую или не правую войну ведет держава, лучше всех бабы знают. Они умом хотя и дуры и в политическом вопросе толку вовсе не смыслят, но нутренностями верно всё чуют. Вон Тимонин сейчас турецкую припомнил. Так вот, когда матушка моя покойная провожала папашу на турецкую, оно, конечно, бабы выли, но выли с понятием...

- Здорово как это ты говоришь: выли с понятием! - перебил Егорыча Самородов.

- Истинно так! - продолжал Егорыч. - И вот как они голосили тогда, послушайте:


- Не на пир тебя позвали, не в забавушку,

Грозна служба сочинилась государева:

Сволновался неприятель царства русского,

Посрамить решился веру христианскую,

Попытать который раз расейску силушку.

Так ступай, соколик, с миром в службу царскую,

С миром, Господом самим, да со святым крестом,

Ты оружьице возьми во праву рученьку,

А во левую возьми ты саблю вострую,

Да постой, да поборись за землю русскую,

Да не выдай православных наших братушек, -

Из турецкой из неволи лютой вызволи...


Егорыч продекламировал это причитание нараспев, подражая, верно, своим землячкам - сельским вопленицам. Солдаты, натурально, заслушались его.

- Прямо-таки былинный слог... - шепнул Самородов другу.

- А вот нынче, - говорил Егорыч, - когда меня и других мужичков наряжали в солдаты, пели совсем по-другому бабы. - И он затянул:


- И почто Господь нас не помиловал?

Богородица и та почто оставила?

На лиху войну идут солдатушки,

В путь-дорожку долгу, незнакомую,

В сторону далекую, неведому,

На врага коварна, на невидана,

На свою погибель, нам на горюшко...


Какое-то время все солдаты, удрученные, сидели молча. Наверное, им припомнились собственные безотрадные проводы на войну с такими же приблизительно бабьими причитаниями и плачами.

- А когда я уходил, - лукаво заблестев глазами, проговорил Васька Григорьев, - у нас в деревне пели так:


- Наши девки, что снаряды!

Снарядили б нас походом,

Мы бы скинули наряды -

Отъяпонили б всех сходу!


Оценили шутку только несемейные Мещерин, Самородов, да самый молодой в роте, безбородый и безусый, солдат Филипп Королев. Они одобрительно усмехнулись. Все прочие солдаты, у которых в деревнях остались жены с детьми, сидели мрачные, задумавшись. Верно, пронял их Егорыч до самой глубины души.

В фанзу, шумно стуча сапогами, вошел фельфебель Стремоусов.

- А ну, полуночники! - загудел он сурово, - спать всем живо! Распелись на ночь глядя! Я вот вас завтра подыму чем свет! Архипов, смотри у меня! Дисциплину не соблюдаешь в отделении! Взыщу в другой раз, - будешь знать!


Назавтра штабс-капитан Тужилкин отправился по какому-то делу в Мукден. И он взял с собой сопровождающими Мещерина с Самородовым. После того, как на днях на одного офицера, возвращавшегося из главной квартиры, на самой Мандаринской дороге напали китайские разбойники - хунхузы, вышел приказ в одиночку, без сопровождения, офицерам больше не передвигаться где-либо вне расположения войска.

Штабс-капитан Тужилкин прежде нередко ездил в Мукден совершенно один. И как-то раз тоже повстречался с хунхузами: они неожиданно выскочили на него из гаоляна, не более чем в версте от деревни, где стояла его рота. Но удалой штабс-капитан не растерялся. Он выхватил наган, одного разбойника подстрелил, а прочие тотчас бросились врассыпную. Тужилкин нисколько не страшился этих трусливых, в сущности, шаек, кстати не только разбойничающих, но и, как русским было наверно известно, шпионивших в пользу японцев, но небречь приказом, как это все-таки делали иные бравые удальцы - его товарищи, ему не хотелось, потому что вовсе не интересно было безо всякой пользы для дела выставляться храбрецом.

Выехали они пораньше. Путь теперь предстоял довольно долгий. В одиночку-то ротный скоро доходил на рысях до Мукдена. Но кони у офицеров - и тех далеко не у всех имелись. Про солдат и говорить нечего. Для них приходилось в таких случаях брать у китайцев внаем ослов, - низкорослых и тщедушных, подстать самим китайцам. Вот и теперь ослики под Мещериным и Самородовым едва семенили по дороге, слава Богу хотя бы окрепшей за последние дни без дождей. Так они и ехали потихоньку, - посередине Тужилкин на рослой кобыле, как Дон-Кихот, а по бокам, головами едва доставая ротному до пояса, его оруженосцы.

- Я вот для чего еще вас взял с собой, - сказал Тужилкин, когда они проехали с версту. - Мне стало известно, что вы ведете с солдатами всякие политические разговоры и, в частности, втолковываете им мысли о том, будто бы эта война для народа совершенно чуждая, не нужная и тому подобное. Вообще, как вы, наверное, знаете, за это полагается весьма суровое наказание. А здесь, на самой войне - вплоть до казни. Но, поверьте, мне бы очень не хотелось доходить до таких мер. Мы с вами земляки - москвичи. Вы, к тому же, друзья моей дочери. И поэтому я вас прошу, очень прошу, впредь никаких таких вольнодумных разговоров с солдатами не вести. Покровительствовать социалистической кружковщине я у себя в роте, во всяком случае, не намерен. Это вам мое первое и последнее дружеское предупреждение. В другой раз, обещаю, церемонничать не стану.

Мещерин с Самородовым стали еще ниже, - они, словно ошельмованные, совсем уж пригнулись к макушкам своих мохнатых осликов.

- А что касается войны... - помолчав, продолжал Тужилкин, - хотите верьте, хотите нет, но я, к примеру, безо всякой социалистической агитации понимаю, что это самая ненужная России война за всю ее историю. Здесь уже, в Маньчжурии, понял. Но вы вот в чем ошибаетесь, - по молодости-то своей, вы возможно, этого не понимаете, - отдельные люди или даже целые правительства никогда не были вольны предотвратить войну. Не была вольна этого сделать теперь и наша верховная власть. Война всегда начинается, когда какой-либо народ переполняется энергией войны, и прекращается, когда эта энергия иссякает, когда она удовлетворена. В нынешней войне энергией переполнен наш неприятель. А у нас, у русских, как ее не было с самого начала, так все и нет. Но наше дело не думать об этом, наше дело военное - воевать. Насмерть, если потребуется.

- А может она еще появиться в нашей армии, - энергия-то? - робко спросил Самородов.

- Не думаю, - возразил Тужилкин. - Разве только выручит испытанное русское терпение. Если наше терпение превзойдет японскую энергию, может быть, только тогда не проиграем... Ну довольно об этом! Вам все ясно, что я сказал?

- Так точно, - покорно отозвались солдаты.

Постепенно дорога становилась все более людная. К полудню, когда Тужилкин и его спутники подъезжали уже к Мукдену, на дороге сделалось так просто тесно от людей. И в город, и обратно, обдавая их пылью, проносились вскачь офицеры и казаки, поодиночке и кавалькадой. Ехали телеги, двуколки и большеколесые китайские арбы, часто запряженные волами. Туда и обратно тянулись ослики, мулы, верблюды, груженые вьюками, иногда целыми караванами. Неторопливо шли русские солдаты. Проворно двигались китайцы, на которых, порою, нагружено было больше чем на мулах, - с коромыслами на плечах, с саженными корзинами на спине, переполненными всякою кладью. Солдаты тащили из города кур, уток, гусей, какие-то кульки и узелки. Двигающиеся в сторону расположения русской армии телеги были загружены хлебом, зеленью, овощами. Казалось, все русское войско возвращается с гигантского базара. Или, напротив, самый базар едет в расположение русского войска.

Мукден, хотя и считался главным городом Маньчжурии, почти ничем не отличался от любого другого китайского города, разве более внушительными размерами. Снаружи - обычная грязно-желтая потрескавшаяся глинобитная стена с причудливыми башнями, внутри - лабиринт хижин, лавок, пагод. Единственное, что выделяло Мукден из ряда единообразных китайских городов, так это оставшийся от прежней его славы "священный город" маньчжурских правителей - квадратная крепость с дворцом и садами, со всех сторон окруженная "новым городом", превратившимся теперь в натуральный базар.

Тужилкин и его солдаты едва въехали в Мукден, так сразу и очутились в этом столпотворении, по сравнению с которым Сухаревка в базарный день может показаться почти безлюдной. От самых городских ворот уходила вдаль и пропадала в мареве подсвеченной солнцем золотой пыли прямая немощеная улица, без тротуаров, забитая людьми и животными, всадниками, повозками. Вдали улица напоминала пчелиный рой - гудящий и шевелящийся. Вопли людей и рев животных решительно не позволяли здесь никому относиться друг к другу кроме как при помощи надрывного крика. По обе стороны улицы тянулись низкие фанзы, сплошь завешанные всякими товарами. Повсюду что-то жарилось, тушилось. Остро пахло чесноком, кипящим бобовым маслом. Почти перед каждой лавкой был вкопан столб с набитой на нем доской с иероглифами, обозначающими род торговли лавочника или ремесло живущего здесь мастера. На этих же столбах висели какие-то размалеванные деревянные рыбы и драконы, бумажные фонарики, обручи с лентами всех цветов. Изо всякой лавки проезжающим по улице русским пронзительно-истошно вопил китаец-хозяин: "Афисеря!" "Салдатя!" "Мая таваря харося!", причем он улыбался во всю ширь своего скуластого лица, так что глаза его совершенно исчезали в щелочках под бровями. Множество русских солдат, под предводительством своих фельдфебелей, здесь же закупали и грузили на телеги продовольствие - крупу, муку, зелень, сало, в мешках, в корзинах.

Обычно, если кто-то из офицеров ездил по делам в Мукден, другие офицеры сочиняли для него целый список всякого, чего он должен был им привезти. Также и сопровождающие его солдаты всегда исполняли уйму просьб своих товарищей. Тужилкин и теперь запасся всякою снедью, - и для себя, и для других офицеров. Мещерин с Самородовым тоже довольно нагрузили своих ослов. Одного табаку они накупили с пуд. Ротный даже пошутил на это, что на отдыхе солдаты переводят табаку куда больше чем на позициях. Покончив с продовольственным вопросом, Тужилкин направил свой караван к штабу армии: узнав, что он едет в Мукден, полковник поручил ему заодно передать в штаб какие-то бумаги.

Штаб главнокомандующего Маньчжурской армией генерала Куропаткина располагался в эшелоне и мог легко перемещаться с места на место. И сам Куропаткин, и его начальник штаба генерал Сахаров, и многие штабные жили в этом же эшелоне. Это было известно всей армии. И среди окопников - и солдат, и офицеров - постоянно шли разговоры о том, что, де, главнокомандующий вместе со штабом в любой момент готов к бегству. Нет, говорили так, конечно, чаще всего в шутку, иронично. Но все-таки эта ирония подразумевала какое-то недоверие армии к главному командованию, выдавала некоторое сомнение людей в безусловной решимости штаба драться и побеждать. И, естественно, веру в победу такие разговоры у солдат отнюдь не укрепляли.

Чем ближе ротный и его солдаты подъезжали к железной дороге, тем чаще им встречались соотечественники. А уже у самых путей, там где стояли военные эшелоны, слышалась единственно русская речь. Многолюдно здесь было почти так же, как и на мукденских улицах, только что крика меньше. Тужилкин разыскал штабной эшелон и, оставив своих провожатых возле постового, сам отправился в один из вагонов.

Хотя здесь, при главной квартире, и было довольно суетно, но все-таки на суету, царящую на улицах Мукдена, это массовое передвижение людей, коней, подвод, носилок с ранеными, нисколько не походило. Здесь, очевидно, каждый знал свой маневр.

Должно быть только что из очередного прибывшего из России эшелона разгрузилась казачья сотня: молодцы-донцы, по одному, по двое, друг за дружкой, выходили из этого многолюдья куда-то на простор, держа под уздцы своих лошадок. Одеты казаки были во все новенькое, чистое, у каждого из-под лихо заломленной фуражки выглядывал роскошный чуб, свидетельствующий о том, что на войну прибыли новички, - бывалые маньчжурцы все уже были накоротко острижены. Казачки были веселы, задорны, какими обычно бывают люди, ступившие на твердую землю, после многодневного путешествия на колесах. Для них все еще здесь было в диковину. Они с интересом рассматривали все вокруг, причем звонко перекликались между собой. Кто-то из них, увидев Мещерина с Самородовым с их навьюченными ослами, что-то сказал товарищам, и все они разом грохнули со смеху.

- Эй! землячки! - крикнул один из весельчаков. - Кони-то не слишком резвые для вас будут?

- Это местная горная порода! - отвечал Мещерин. - Вас теперь самих на таких пересадят!

- Да я скорей пешком, чем на такой породе!..

И снова все казаки дружно рассмеялись.

- Подождите, скоро не до смеху будет, когда с япошкой познакомитесь. Неискушенные. - Потихоньку, будто самому себе, проговорил Самородов.

- А как с вошками познакомятся, так и кудри свои живо срежут. Красавцы. - Отозвался Мещерин.

Едва прошли казаки, от станции к штабному эшелону направилась довольно большая группа офицеров. Мещерин с Самородовым вначале не придали им и значения, - идут и идут какие-то штабные, сверкают орденами и надраенными пуговицами: мало ли их тут ходит, - но заметив, как вытянулся, преобразился прямо весь вдруг, постовой солдат, и они внимательнее вгляделись в этих людей.

- Слушай! да это ж сам Куропаткин со свитой, - прошептал Мещерин, вытягиваясь, как тот постовой, в сторону главнокомандующего. - Вот еще незадача. Додумался же ротный нас оставить у самого штаба с этими ослами.

- Ты про каких ослов? - не шевеля губами, насмешливо спросил Самородов.

- Про тех и других, - отозвался Мещерин, стараясь не улыбаться.

Куропаткин, между тем, обратил внимание на двух отдающих ему честь солдат, очевидно, прибывших с позиций. Все-таки глаз многоопытного военного безошибочно отличал окопников от вновь мобилизованных. Хотя на Мещерине с Самородовым и была надета новая форма. Главнокомандующий со свитой направился к ним.

- Здорово, молодцы, - шагов двенадцати еще не доходя до них, весело сказал Куропаткин. - Откуда будете? На всю роту запаслись, поди? - он кивнул на их нагруженную потешную тройку, поникшую головами, - тоже, верно, почувствовавшую начальство.

Прокричать ответное приветствие солдаты не успели, - в ту же секунду между ними и главнокомандующим вырос Тужилкин. Увидев издали, что к Мещерину и Самородову направляется сам Куропаткин со свитой, он со всех ног бросился к своим солдатам.

- Ваше высокопревосходительство! Командир двенадцатой роты Можайского полка штабс-капитан Тужилкин. Прибыл с донесением из штаба полка! - отрапортовал он.

Главнокомандующий на секунду задумался, припоминая, верно, где именно действует у него этот полк и кто там командир. И, вспомнив, совсем обрадовался:

- Как же! Наслышан! Генерал Зарубаев только о вас и говорит который день уже. Это ваши герои, штабс-капитан?

- Так точно! Из моей роты. Сопровождающие.

Куропаткин подошел поближе к Мещерину и Самородову и внимательно посмотрел на того и другого, - в самые глаза им заглянул.

- Скажите-ка мне, бывалые воины, - спросил он их, - как вы думаете, почему мы японцев до сих пор не побили? Есть у солдат на этот счет какие-то свои соображения?

И, видя, что нижние чины не решаются ему отвечать, добавил:

- Ну смелее. Ничего кроме пользы от вашего ответа не будет. Надо и главнокомандующему знать, а как же солдаты сами понимают, отчего все никак успех не дается? Генералы, поди, виноваты?..

Мещерин с Самородовым вопросительно оглянулись на своего ротного, и тот кивнул им головой, показывая, чтобы они отвечали.

- Никак нет, ваше высокопревосходительство, - заговорил Мещерин, - не так уж генералы и виноваты... хотя не без этого...

- Так, так... - заинтересовался солдатскими рассуждениями Куропаткин. - Спасибо и на том. Тогда в чем же дело?

- Но я вот, что скажу, - совсем осмелел Мещерин, - у самих солдат нету никакого интереса в этой войне. Был бы интерес, мы бы и без генералов япошек разогнали. Виноват! - хватился он.

- Ничего, ничего, - успокоил его Куропаткин. - Ты разумно говоришь, братец. До войны-то чем занимался?

- Мы с другом были студентами...

- Это одни из лучших моих солдат, - похвалился Тужилкин. - Они и по-китайски могут, когда нужда. Научились уже.

Куропаткин нахмурился, услышав это.

- А вот это даже лишнее... Видите ли, в чем дело, - он обратился к Тужилкину и к обоим солдатам, - среди китайцев могут быть шпионы, собирающие для нашего противника сведения о русской армии. Поэтому лучше бы с ними со всеми вообще не разговаривать. Иное неосторожно оброненное слово может затем обернуться для нас бедствием, стоить кому-то жизни. Помните об этом.

И Куропаткин направился к своему вагону. Свита потянулась за ним. Ротный и его солдаты замерли, готовые стоять смирно и провожать главнокомандующего взглядом до тех пор, пока тот не скроется из виду.


ШТЫКАМИ ВПЕРЕД

С начала войны и до августа месяца русская армия, не считая беспрерывных боев на Квантуне у Порт-Артура, дала несколько сражений: на Ялу, у Вафангоу, у Тишичао, у Симучена. Но все эти дела решительного значения для кампании иметь не могли, потому что участвовали в них лишь отдельные корпуса и дивизии - равно русские и японские, - разбросанные по южной Маньчжурии. Увы, русские кругом уступали неприятелю поле боя. Но при этом разбиты ни в одном из этих сражений не были. Если понимать поражение как окончательную потерю одной из противоборствующих сторон способности к дальнейшим боевым действиям, как это было, например, под Аустерлицем или под Седаном, то, можно сказать, русские не потерпели ни одного поражения. Во всех случаях русские полки отходили, представляя для неприятеля не менее грозную силу, чем в начале сражения. И, что любопытно, - практически всегда японцы позволяли противнику уйти беспрепятственно. Так в деле у Вафангоу они вполне имели возможность охватить русских фланговым движениям. И даже начали было охватывать. Но действовали так медленно, так нерешительно, словно только изображали видимость маневра, нисколько не намереваясь осуществлять его вполне, а имея ввиду лишь понудить барона Штакельберга отвести свой корпус от греха подальше. И уж само собою не преследовали его.

Маршал Ойяма и его командующие армиями, считавшиеся учениками и последователями Мольтке, и как будто всегда пытавшиеся, по подобию своего учителя, применить фланговый охват, вполне повторить Седан, кажется, сами же и страшились. Но, может быть, в этом-то и был их расчет, их военная мудрость: все верно, - противник, доведенный до отчаяния, бьется исключительно жестоко, насмерть, и цена такой победы чаще всего несоизмеримо выше, нежели, если бы он просто отступил подобру-поздорову.

Почти во всех этих невеликих сражениях потери русских несколько превосходили японские. Но они не шли ни в какое сравнение с тем, что терпели японцы у Порт-Артура. К концу августа потери армии генерала Ноги, осаждавшей Порт-Артур, составили двадцать тысяч убитыми и ранеными. В то время как потери защитников крепости за это же время не превысили шести тысяч. И, таким образом, в целом по потерям кампания пока складывалась в пользу России.

Это давало основание русскому главному командованию, в общем-то, оптимистически оценивать дальнейший ход войны. Отступление - это отнюдь еще не поражение. Кстати, переход Суворова через Альпы, который в российской военной истории неизменно почитается выдающимся подвигом, блестящим успехом русского оружия, равным Полтаве и Бородину, в сущности, был ни чем иным, как отступлением. Нынешний же отход разрозненных русских корпусов к северу от побережья Желтого моря и сосредоточение их единою массой у города Ляояна не могло не напоминать генералам аналогию столетней давности - ретираду Барклая и Багратиона в 1812 году и соединение их в единую армию в Смоленске. Тогда этот маневр имел отменно положительное значение для всей кампании: он, возможно, сделался первым шагом на пути России к победе. Точно таким же образом можно было оценивать и действия русского войска в Маньчжурии: после нескольких локальных боев с более подготовленным противником, отступив и соединившись воедино, теперь наверно армия сможет успешно противостоять японцам.

У Ляояна генерал Куропаткин решился наконец дать японцам бой всеми имеющимися у него силами. По его замыслу это сражение должно было начаться как оборонительное. Но при благоприятных обстоятельствах не исключалось и наступление. В телеграмме главнокомандующему вооруженными силами на Дальнем Востоке адмиралу Алексееву накануне сражения генерал Куропаткин писал, что главною своею задачей он ставит "сосредоточение армии с прочно обеспеченными путями, стоя на которых спокойно выжидать подкреплений, пользуясь в то же время всеми случаями возможности для перехода в частные случаи наступления для поражения противника по частям". Разумеется, переписка военачальников между собой отнюдь не требует патетики, высокого стиля, как это делается обычно в обращении к войску перед битвой, имеющим целью воодушевить солдата, возжечь его пламенною страстью победить или, если придется, лечь костьми на пользу отечества, и все-таки намерение генерала Куропаткина "пользоваться в то же время всеми случаями возможности для перехода в частные случаи наступления" сформулировано так убого, с такою очевидною неуверенностью, что, кажется, относительно его намерений действовать решительно не может быть никаких сомнений: Куропаткин меньше всего полагал наступать и вообще попытаться как-то завладеть инициативой. Нередко, впрочем, бывает, что и доблестная оборона, стойкое сидение в осаде, оборачивается победой. Так Наполеон, не одолев сопротивления защитников Сен-Жан д`Акра в 1799 году и отступившись от этой крепости, по существу, проиграл свой египетский поход. Но, увы, как показало Ляоянское сражение, генерал Куропаткин, хотя у него и были прочно обеспеченные тыловые пути, не сумел и оборону удержать достойно. И, в конце концов, отступился перед меньшим по численности противником. А всего маршал Ойяма выставил против него сто тридцать тысяч человек. В то время как русского войска под Ляояном собралось сто шестьдесят тысяч.

Маньчжурская армия генерала Куропаткина занимала позиции полукольцом вокруг Ляояна преимущественно на левом южном берегу реки Тай-цзы-хе. Невеликая река эта, протекающая с востока на запад, большую часть года оставалась настолько мелководною, что практически не являлась препятствием для движения войск: едва ли не в любом месте она была проходима вброд. Но как раз в августе, в период дождей, вода в Тай-цзы-хе поднималась, и река делалась довольно своенравною. К тому же вблизи Ляояна в нее впадали две небольшие речки: несколько выше города слева Тан-хе, а чуть ниже справа - Ша-хе.

Резонно полагая, что река теперь может служить ему естественным прикрытием, генерал Куропаткин расположил армию таким образом, чтобы фланги русских позиций упирались в Тай-цзы-хе. Кроме того, имея ввиду, что выше речки Тан-хе Тай-цзы-хе все-таки не такая уж и непроходимая, и при некоторых усилиях японцы могли бы ее преодолеть и таки зайти ему в тыл, Куропаткин удлинил свои позиции слева еще и на северном берегу: он поставил там 17-й армейский корпус барона Бильдерлинга.

Итак, русская армия выстроилась на битву в таком порядке. На правом фланге стоял 4-й Сибирский корпус, которым командовал генерал-лейтенант Зарубаев, за ним следовал 1-й Сибирский корпус генерал-лейтенанта барона Штакельберга, дальше шли позиции 2-го Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Засулича. Эти три корпуса составляли Южную группу, или - Южный фронт, Маньчжурской армии. Общее командование этою группой объединено было под начальством генерала Зарубаева. Далее шли корпуса Восточной группы, которою командовал генерал от кавалерии барон Бильдерлинг: 3-й Сибирский корпус генерал-лейтенанта Иванова, 10-й армейский корпус генерал-лейтенанта Случевского, и за рекой замыкал русские позиции упомянутый уже 17-й корпус. Из Мукдена в это же время к Куропаткину еще шел резервный 5-й Сибирский корпус. Русский фронт, как стороны обороняющейся, был выгнут наружу. Вся его длина составляла семьдесят верст.

Фронт японский охватывал русские позиции и, соответственно, был длиннее: он простирался на все сто верст. Против Южной русской группы стояли 2-я армия генерала Оку и 3-я армия генерала Нодзу. А против 3-го и 10-го корпусов Восточной группы находилась 1-я армия генерала Куроки.

Решившись давать здесь сражение, Куропаткин сказал: от Ляояна не уйду! Эти его слова мигом облетели армию и очень всех воодушевили. Когда начальство настроено решительно, то и у подчиненных появляется уверенность. Куропаткину это хорошо было известно. И хотя сам он решительно настроен отнюдь не был, но, как человек действительно очень неплохо знающий военное искусство, особенно теорию, имеющий большой опыт штабной службы и понимающий, какое значение в сражении имеет настроение солдата не уступить неприятелю, Куропаткин не мог не позаботиться как-то возбудить духом свою армию.

Главнокомандующий направил 10 августа генералу Зарубаеву следующее предписание: "Ввиду подходящих к нам подкреплений (5-го Сибирского, 1-го армейского и 6-го Сибирского армейского корпусов), предлагаю Вашему Превосходительству усиленно заняться разработкой соображений по переходу в наступление Южною группой корпусов. Общею целью действий армии ставится поражение противника на театре войны. Приступая к выполнению этой задачи, ближайшею целью действий является армия Куроки, которую, ввиду ее выдвинутого положения, для обеспечения левого фланга нашей южной операционной линии, необходимо разбить и отбросить, что ставится задачей войскам Восточного фронта и 5-му Сибирскому армейскому корпусу".

Сколько именно русский главнокомандующий намеревался разрабатывать соображения по поводу перехода в наступление целого фронта? По всей видимости, имелись в виду не часы. А скорее дни. Но неужели он полагал, что японцы так и будут ждать, пока противник разработает эти свои соображения?

Конечно, японцы ждать не стали. Куроки, который, по замыслу русского главнокомандующего, должен быть в ближайшее время разбит и отброшен, сам перешел в наступление. Уже в ночь на 11 августа гвардейская дивизия генерала Хасегавы атаковала правый фланг 3-го Сибирского корпуса генерала Иванова. Ляоянское сражение началось.

И сразу наступательное предписание генерала Куропаткина потеряло всякий смысл: неприятель захватил инициативу, и теперь надо было думать не о нападении, а о том, как бы лучше от него отбиться.

Утром Куроки начал атаку и на центр 3-го Сибирского корпуса. Японская бригада легко преодолела линию русского сторожевого охранения, но самый корпус Иванова сдвинуть не смогла. В виду расположения русских японцы стали окапываться и подтягивать артиллерию.

Эти их действия были приняты русским главным командованием, за подготовку к решительному наступлению. Куропаткин именно так и подумал. И поторопился направить в подкрепление генералу Иванову дивизию из резерва. На самом же деле на правом фланге и в центре 3-го Сибирского корпуса японцы лишь производили демонстрацию, отвлекая внимание от направления своего главного удара - на позиции 10-го корпуса генерала Случевского.

Вечером 12 августа две японские дивизии, состоящие каждая из двух бригад, начали наступление на 10-й корпус. Одной из японских бригад, подкрепленной резервным полком, удалось ночью пройти вдоль Тай-цзы-хэ и начать охватывать левый фланг Случевского. Довольно успешно действовали японцы и на правом фланге русского корпуса: там одна их бригада сбила русских с передовых позиций на очень важном по своему значению перевале, а другая оттеснила противника, атаковав его ночным штыковым ударом. В результате чего правый фланг русского корпуса оказался в совершенном замешательстве и утратил всякое управление. И введи здесь японцы в дело хоть какие-нибудь дополнительные силы, прорыв их мог бы стать весьма значительным, вплоть до катастрофы Маньчжурской армии.

Утром генерал Случевский обратился к барону Бильдерлингу с просьбой о немедленном подкреплении. Но не получив такового от начальника Восточного отряда, начал отходить всем корпусом на тыловую позицию.

Не прекращалась одновременно с этим и атака японцев на корпус генерала Иванова. В ночь на 13 августа дивизия генерала Хасегавы возобновила наступление. Зная уже об успехе соседей справа, Хасегава решился развить его и на своем направлении. На рассвете японцы начали артиллерийский обстрел русских позиций. Но встретив в ответ энергичный огонь русских батарей, японская артиллерия, неся значительные потери, умолкла. Невзирая на победу русских в артиллерийской дуэли, Хасегава бросил в атаку обе свои бригады. Одна из них пыталась обойти правый фланг корпуса Иванова. И опять же, получись у японцев этот маневр, сражение могло закончиться много раньше, и куда более печально для Маньчжурской армии, нежели оно закончилось в результате. Но японская бригада была отбита с огромными для нее потерями.

В это самое время от Ляояна в помощь генералу Иванову двигался 140-й Зарайский полк. Путь его лежал приблизительно к центру позиций 3-го Сибирского корпуса. Но, узнав о том, что японцы обходят фланг корпуса, командир полка полковник Мартынов, не раздумывая и не согласовывая свои действия ни с кем из начальства, переменил направление движения и всем полком ударил во фланг японской бригаде. Если бы Мартынов вздумал прежде испросить разрешения совершить этот дерзкий маневр, то, скорее всего, ему бы еще и не позволили этого делать. Но даже если бы и позволили, то, пока это позволение, пройдя все согласования в штабах корпуса, фронта, а то и самой армии, дошло бы до Мартынова, ему уже нужно было бы не наступать, а бежать, вместе со всею Восточною группой. К счастью, этот полковник оказался человеком решительным и инициативным, не боявшимся взять на себя ответственности. Зарайцы действовали так лихо и так неожиданно для неприятеля, что японская бригада, даже не пытаясь как-то организовать сопротивления, бежала в полном беспорядке, оставляя сотни убитых и раненых.

На этот раз уже у русских был верный случай наконец-таки разбить и отбросить армию Куроки. Но никто из русского командования не поторопился поддержать блестящий успех Зарайского пока. А сам Мартынов не стал продолжать наступления, потому что получил ложное донесение о скоплении впереди крупных неприятельских сил. Не получи Мартынов этих сведений, он бы и одним своим полком вполне мог добить расстроенную, понесшую большие потери, японскую бригаду.

Не вышла атака и второй бригады Хасегавы по центру 3-го корпуса: она была отбита огнем русской артиллерии. Разразившийся вслед за этим затяжной ливень прервал бой русской Восточной группы с 1-ю японскою армией.

Итак, боевые действия к востоку от Ляояна не дали ощутимого перевеса ни одной из сторон. Если японцы вынудили генерала Случевского оставить исходные позиции и несколько отойти, то от корпуса генерала Иванова, напротив, они сами едва не потерпели поражения.

В этой трехдневной схватке не было победителя. Но был выигравший. В выигрыше оказался японский генерал Куроки. Он приобрел самое, может быть, важное, что может приобрести полководец - бесценный военный опыт. Генерал Куроки в эти дни понял, что пытаться одолеть русских, имеющих превосходную артиллерию и перевес в штыках, лобовыми атаками - занятие абсолютно бессмысленное. Для достижения настоящего успеха ему необходим только какой-то экстраординарный маневр, хотя бы и явная авантюра, - но лишь так можно будет переломить сражение в свою пользу. Командующий 1-ю японскою армией не только приобрел опыт, но и сумел им распорядиться с наибольшею выгодой. Что для полководца еще важнее. И несколько дней спустя Куроки совершит этот свой довольно авантюрный маневр, в результате которого русские все-таки отдадут неприятелю ляоянское поле боя.

Сражение южнее и западнее Ляояна, где двум японским армиям противостояла Южная группа генерала Зарубаева, началось позже более чем на сутки - утром 12 августа. Естественно, боевые действия и той и другой стороной здесь велись с оглядкой на происходящее на востоке. И едва отступил Случевский, Куропаткин отдал приказ всей армии отходить на приготовленные прежде тыловые позиции вблизи Ляояна. Хотя на юге за два дня японцы нисколько не потеснили ни один из корпусов Зарубаева. Разве что согнали со своих мест авангарды и, приблизившись к русским позициям, изготовились для последующего удара.

Лило, как из ведра. Такого бездорожья, что установилось в Маньчжурии, русские, - народ вовсе не избалованный удобопроходимыми путями, - дома не знали и в самую несносную распутицу. В какие-то часы поля кругом превратились в болота, проселки - в реки. Солдаты, вымокшие до нитки, отходили, по колено увязая в размокшей глине, и еще помогали артиллерии - несли каждый на себе по снаряду. Артиллеристам же, хоть и с помощью инфантерии, приходилось много труднее: лафеты с пушками уходили в грязь по ступицы, и от лошадей проку было мало - они сами-то едва выпрастывали ноги из глубокого месива, то и дело спотыкались, падали, - тогда брались сами бравы ребятушки - кто за гуж, кто лафет подхватывал, кто наваливался на колеса, и, иной раз только что с "Дубинушкой", вытягивали-таки свою пушку. Мортиры, те вообще нечего было и думать выкатить, - их устанавливали на гигантские полозья и тянули по грязи не меньше, чем целою ротой.

Но, как говорится, нет худа без добра. Если переход на новые позиции русским давался с неимоверными трудностями, то японцам нисколько не легче было преследовать противника. К тому же они и не преследовали. Они вообще не ожидали этой ретирады. Спустя ночь, после отвода русских корпусов ближе к Ляояну, японцы начали артиллерийский обстрел противной стороны, нимало не подозревая, что стреляют по оставленным позициям. И только не встретив ответного огня, они потихоньку, крадучись приблизились к русским окопам. Там не было ни души. Маньчжурская армия отошла тихо и незаметно.


На некоторое время по всему фронту установилось затишье: русские устраивались на новых позициях, а японцы подтягивались и окапывались ближе к противнику.

Можайскому полку достались окопы, устроенные основательно, право же, на совесть - глубокие, просторные, с амбразурами в бруствере и, главное, с далеким обзором. Конечно, подработать чего, поправить где на свой лад, - солдату всегда дело отыщется. Не без этого. Но в целом позиции были добротные. Вроде прежних. Тех, что оставили давеча.

Но едва уже обустроив новое место, молодцы тотчас попадали в окопах и заснули. Они которую ночь не спали. Ночью командиры обычно не позволяли своим солдатам хотя бы глаз сомкнуть. Но днем, если, очевидно, не ожидалась атака со стороны неприятеля, офицеры не возражали, когда измученные вконец люди и поспят часок-другой.

Правее расположения Можайского полка была долина с разбросанными по ней, среди холмов и зарослей гаоляна, деревнями, белыми домиками своими издали напоминающими малороссийские. Слева к юго-западу тянулся горный хребет. В начале сражения по этим горам проходила линия обороны Восточной группы барона Бильдерлинга. Но теперь они перешли в руки японцев. И представляли собою удобные позиции для обстрела русских.

Не меньшая опасность угрожала русским и из долины, где стояли две японские армии: единственное для обороняющихся преимущество этого направления - простор наблюдения за неприятелем - служило на пользу лишь днем, ночью же долина была даже опаснее гор, - решись японцы ночью атаковать, а это был их излюбленный прием, они по ровной местности могли приблизиться к расположению противника куда стремительнее, чем, даже если бы спускались под гору.

Пока нижние чины отдыхали, командир полка полковник Сорокоумовский собрал у себя в палатке всех своих батальонных и ротных и объявил, что, по сведениям из штаба корпуса, на их участке ожидается наступление крупных неприятельских сил. Чтобы проверить эти сведения корпусное начальство распорядилось Можайскому полку произвести ночью сколько возможно глубокие разведки в расположение японцев и представить в штаб сведения об их числе, а, по возможности, причинить им и всякие диверсии. Полковник приказал всем своим ротным для этой цели подобрать по двенадцати охотников от каждой роты, - разумеется, это должны быть самые ловкие, самые отчаянные солдаты. Из них надо было собрать три команды, которые, под предводительством лучших в полку офицеров, пробрались бы в места сосредоточения японцев, разведали о них разные сведения и произвели бы там переполох. Если японцы замыслили на эту ночь или на утро атаку, то такая мера должна ее, если не предотвратить, то, по крайней мере, ослабить.

Охотников прогуляться "до япошки", как говорили солдаты, нашлось много больше, чем требовалось. И предводители отрядов уже среди них отбирали, кого они считали лучшими.

Один из таких отрядов командир 12-й роты штабс-капитан Тужилкин решился возглавить лично. Недавно прибывшему в полк и получившему роту, ему не терпелось проявить себя, а заодно поближе познакомиться с людьми, с которыми ему предстояло воевать. Пока о нем в полку никто толком ничего не знал. А близких знакомств он ни с кем заводить не спешил. Известно было лишь, что он из Москвы, что он довольно давно уже не на действительной, а призван из запаса. Крест на груди свидетельствовал о его прежней ревностной службе. Вот, пожалуй, и все, что можно было о нем сказать.

Тужилкин выбрал с собою в разведки одного офицера, необходимого, чтобы, если придется, заменить его, - взводного командира поручика Фон-Штейна, фельдфебеля Стремоусова, унтера Сумашедова, Мещерина с Самородовым, полагая, что земляки уж расстараются не подвести его, веселого удальца Ваську Григорьева, который хоть и молод был, но опыта имел побольше прочих в роте, потому что воевал еще с Тюренчена, великана Дормидонта Архипова, тоже воюющего с начала войны, взял своего ординарца Игошина - самого смекалистого и расторопного солдата в роте, и еще человек тридцать из разных взводов и из других рот.

Всем охотникам, кроме того, что они были вооружены винтовками, раздали наганы. Штыки Тужилкин велел замотать тряпками, чтобы ни дай Бог не блеснули где-нибудь в неподходящий момент и не выдали их.

Чтобы иметь впотьмах ориентир, было придумано на линии расположения полка развести три костра - один посередине, другой на правом фланге и третий - между ними. Тогда группы даже издали могли бы легко сориентироваться, где именно они находятся относительно своих окоп.

Вышли команды около полуночи. Тужилкин повел своих людей к деревне, находящейся от русских позиций верстах в четырех. Выбрал он ее не случайно. Зоркий Игошин, безо всякого бинокля видевший дальше, чем его командир в свой "Hensoldt", докладывал ротному днем, что, де, разглядел, как японцы туда подвозят батарею.

Японские позиции представляли собою три линии укреплений. Главная линия состояла из сплошного глубокого окопа, построенного зигзагами и приспособленного для ведения из него ярусного огня. Часто перед главной линией имелись проволочные заграждения и засеки, устроенные обычно там, где, по мнению японского командования, их позиции были наиболее уязвимы в случае атаки противника. Позади пехоты, саженях в трехстах-четырехстах, стояли батареи, как правило замаскированные. А впереди расположения главных сил, на расстоянии полуверсты, находились отдельные сторожевые окопы. Между аванпостами пространство было таково, чтобы солдаты могли в случае чего докричаться до соседей.

Охотникам была поставлена цель по крайней мере пробраться к батареям неприятеля. А если случится, то и дальше. По плану, придуманному в штабе полка, группы должны были действовать в следующим порядке: пройдя тихо и незаметно первую линию японских сторож, к главному сплошному окопу подобраться уже исключительно ползком, прямо-таки, если выйдет, к самому гласису. И затем, положившись единственно на Божие благоволение, решительно преодолеть эту линию, не теряя ни единой секунды. Вряд ли здесь удастся обойтись без схватки. Но, если эта схватка будет стоить русскому отряду хотя бы и до четверти людей, то можно считать переход через неприятельские позиции выполненным удачно. После чего остается только убежать от преследования. Для этого лучше всего, пользуясь темнотой, тотчас переменить направление движения и постараться укрыться где-нибудь в ближайших зарослях гаоляна. А уже дальше действовать по обстоятельствам.

Если на главных японских позициях команду встретят превосходные вражеские силы, которые без значительных потерь пройти не удастся, то тут уж остается только возвращаться назад. А случись, что прежде отряд выйдет прямо на японский дозор, тогда ничего не остается, как очень быстро и опять же бесшумно истребить его. Если же дозору паки всякого чаяния удастся поднять тревогу, то группе продолжать движение напрямик нельзя уже будет ни в коем случае, - тогда ей следует пройти между передовой и главной японскими линиями где-нибудь с версту, что очень опасно и, в сущности, безнадежно, и уже там пытаться преодолевать основной окоп.

Как стемнело, все три команды отправились в рейд в неприятельский тыл. Тужилкин построил свою группу в две колонны, на расстоянии шагов пятнадцати одна от другой. Впереди шел он сам и его верный Игошин.

Они благополучно миновали японские дозоры. То есть не повстречались с ними. Еще немного пройдя, Тужилкин приказал всем лечь на землю и дальше уже двигаться ползком. Так они приползли к проволочным заграждениям. До главной японской позиции, выходит, оставалось несколько десятков сажень.

- В обход надо бы, ваше благородие, - прошептал кто-то. - Не пройдем здесь.

Но у Тужилкина было иное мнение. Он решил именно здесь и идти. Потому что, где нет заграждений и засек, там окопы более неприступные - там больше людей, там может быть и пулемет. Сунуться туда - верная погибель. И он велел Игошину ползти первому и прокладывать путь остальным - перекусывать проволоку. Все прочие должны были двигаться за ним по одному, цепочкой.

Когда Игошин уже прошел под заграждениями, а последний из команды, - это был фельдфебель Стремоусов, - только пополз в проход, где-то справа, совсем близко, не более чем в полуверсте, ударил выстрел, за ним другой, третий, и там началась такая перепалка, будто сошлись два батальона. По всей видимости, одна из групп бросилась преодолевать главный окоп, да встретила там большие силы японцев. Стрельба продолжалась не более минуты. Скоро выстрелы зазвучали реже, а потом и вовсе прекратились. В лучшем случае, русский отряд отступил. А то и вообще погиб весь. Но эта минута, прервавшая гробовую тишину, при которой боязно было сделать хотя бы одно движение, - так и казалось, что слышно будет на всю долину, - эта минута очень помогла отряду штабс-капитана Тужилкина. Его люди успели быстро, уже не опасаясь наделать шума, проползти под проволокой и приблизиться к японскому окопу для последнего броска.

Медлить было нельзя. Японцы могли догадаться о замысле русских и поднять тревогу по всей линии.

- Ребята, вперед! - вполголоса, отрывисто скомандовал он.

Все разом вскочили и бросились на гласис. Из окопа в их сторону раздалось три или четыре выстрела. Не больше. В следующее мгновение команда попрыгала в темный окоп штыками вперед, и все, кто там находился, были переколоты.

Но в окопе японцев было немного. Тужилкин знал, что, если японцы в самое ближайшее время не наступают, то на ночь они оставляют на главных позициях незначительную часть состава, - в сущности, тех же дозорных. А главные их силы сидят в блиндажах, саженях в тридцати позади зигзага.

Само собою, в блиндажах уже все переполошились. Медлить Тужилкину нельзя было ни в коем случае. Сейчас из блиндажей, как растревоженные осы из земляных нор, посыплются японские взводы.

Тужилкин, уже не сдерживая голоса, крикнул:

- Вперед!

И первым устремился прочь из окопа. Солдаты бросились за ним. Несколько японцев, попавшиеся им на пути, тут же и легли, пронзенные русскими штыками.

В это время послышалась стрельба слева. Это видимо прорывалась третья группа охотников. И теперь уже японские окопы окончательно ожили. Выстрелы стали раздаваться повсюду. Забил поблизости пулемет. Слышались крики. На всякий случай где-то ухнула разок гаубица. Но для Тужилкина и его группы это все уже не имело значения, - они прорвались.

Сориентировавшись по кострам на русских позициях, - а чтобы разглядеть их из гаоляна, дюжий Дормидонт Архипов, как в цирке, на плечах поднял Игошина поверх зарослей, - Тужилкин повел свою команду к деревне, которую он давеча приметил. Главною его задачей было разыскать японскую батарею. За этим и шли. Но разыскать ее впотьмах нечего было и думать. Поэтому штабс-капитан решил прежде найти кого-нибудь провожатым, - если потребуется, силой его захватить.

Тужилкин верно рассчитал местоположенье деревни, и вскоре отряд вышел к невысокой глинобитной стене, какими в Китае обычно бывают опоясаны крестьянские фанзы. Хотя по пути они и не встретили ни одного человека, и вообще ничто не выдавало присутствия в деревне неприятеля, Тужилкин все-таки велел четырем своим молодцам - унтеру Сумашедову, Мещерину, Самородову и Григорьеву - разведать, свободны ли фанзы за стеной от постоя японцев.

Разведчики возвратились скоро. Они докладывали, что японцев в деревне как будто нет. Во всяком случае, они не видели перед фанзами ни одного поста. А японцы обычно на биваках не скупятся на постовых.

Отряд по команде Тужилкина разом перемахнул через стену. Расставив по стене и у ворот наблюдателей, штабс-капитан с несколькими охотниками подкрался к самой большой и богатой фанзе в деревне. Хотя богата она была весьма относительно, - та же соломенная крыша, что и на прочих, разве повыше и поновее, те же широкие решетчатые окна, заклеенные бумагой, шест перед входом со свиными кишками на верхушке, - оберег от сглазу что ли? или жертва домашним духам? или еще какая китайская причуда?

Они потихоньку подошли к дверям. Тужилкин велел Игошину зажечь факел, а Архипову выломать двери, по возможности не производя шума. Но китайские двери и не могли наделать большого шума, - едва Дормидонт на них надавил, так обе створки, тоже чуть ли не бумажные, и ввалились внутрь.

Перед ворвавшимися в фанзу русскими предстала такая картина: на кане, проходящем вдоль трех стен, лежали цепочкою - голова к голове, ноги к ногам - китайцы, числом до дюжины. Пробудившись от топота незваных ночных гостей, они все как один - от малых до старых, вскочили и пронзительно запричитали, полагая, верно, что солдаты пришли по их душу.

- Самородов, скажи им, что мы их не тронем, - поскорее приказал Тужилкин.

Услыхав перевод, китайцы все разом успокоились.

Штабс-капитан внимательно их оглядел и остановил взгляд на главе, по всей видимости, семьи - тщедушном сгорбленном старце, почти лысом, с жидкою белою косичкой на затылке.

- Спроси у него, - сказал он Самородову, - где японские пушки? куда они поставили батарею?

В ответ китаец, сложив в лодочку свои маленькие ладошки и еще больше сгорбившись, стал божиться, что он ничего не знает, и что они бедные крестьяне, и сами натерпелись от злых японцев, и очень любят русских, и рады бы им помочь, кабы знали как...

Тогда Тужилкин выхватил у Игошина из рук факел, поднес его к самому лицу старика и грозно произнес:

- Если сейчас же нам кто-нибудь не покажет, где японская батарея, я велю подпалить деревню! Всю! До последнего двора!

Китаец рухнул на колени и запричитал совсем уже жалобно.

- Он говорит, - перевел Самородов, - что никогда в жизни не видел ни одной японской пушки...

- Не видел?! - уже гневно воскликнул Тужилкин. - Игошин! ты видел давеча пушки у этой деревни?

- Так точно, ваше благородие! - выпалил ординарец.

- Самородов! скажи ему, - штабс-капитан кивнул на китайца, - я в последний раз спрашиваю: где стоит японская батарея?!

Старик и на этот раз не ответил. Он качался из стороны в сторону, хныкал, бил себя по щекам, надеясь, верно, разжалобить своих истязателей.

Больше не говоря ни слова, Тужилкин отступился от старика, - он огляделся кругом, выбирая, чего бы поджечь, и поднес факел к свесившийся с кана соломенной рогоже, служившей неприхотливым китайцам периною. Рогожа тотчас вспыхнула.

Вся семья дружно взвыла. Дети бросились спасаться, - но не к двери и не к окнам, а почему-то по углам.

Тогда старик что-то пролепетал одному из домочадцев - молодому китайцу, может быть, своему сыну, - тот сразу же подбежал к Тужилкину и принялся взахлеб о чем-то ему говорить и куда-то показывать руками.

- Он говорит, что знает, где батарея, и может проводить нас, - перевел Самородов.

- Вперед! за мной! - крикнул Тужилкин и толкнул молодого китайца к двери. - Игошин! туши огонь!

Расторопный Игошин сорвал пылающую рогожу на пол, быстро затоптал пламя сапогами и кинулся догонять своих.

На улице Тужилкин скликал всю команду и велел солдатам хватать все, из чего можно будет сложить костер. Солдаты не стали церемонничать, - они похватали все, что под руку попадалось: кто доску отодрал где-то, кто прихватил охапку соломы, Дормидонт Архипов нашел за заднею стеной фанзы и разломал на доски два расписанных яркими узорами гроба, которыми предусмотрительные китайцы обычно запасаются заранее. Так что дровами отряд запасся вдоволь.

Проводник повел отряд вовсе не к японским позициям, а куда-то в сторону - параллельно их расположению. По дороге Тужилкин поинтересовался узнать у него, отчего старик-китаец так долго отказывался помочь им разыскать японскую батарею.

- Если японцам станет известно, что эти крестьяне помогли хоть чем-то русским, они перебьют всю деревню, - перевел Самородов ответ китайца.

Они шли с полчаса. Крадучись. Ступая неслышно, как на охоте на самую чуткую дичину. Быстро двигаться было рискованно: неравен кто споткнется, загремит дровами и чего доброго выдаст весь отряд. Но наконец китаец остановился и, показывая рукой дальше в темноту, что-то пролепетал Самородову.

- Батарея, ваше благородие, - тоже чуть слышно доложил Самородов.

Тужилкин сделал знак команде ложиться, и сам упал на землю. Но, как он ни вглядывался во мрак, так ничего и не разглядел впереди. К счастью, при нем всегда был всевидящий Игошин.

- Есть там что? - прошептал штабс-капитан.

- Кажись, стоят, - отвечал верный ординарец.

- А ну быстро доползи, разведай - что там? Винтовку оставь.

Игошин пополз шустро, так что и пешком не всякий ходит. И десяти минут не прошло, как он уже возвратился. Выяснилось, что проводник привел отряд к флангу японской батареи. Саженей за сто. Самые орудия едва выглядывали из укрытий. Из русских позиций батарею теперь разглядеть можно было разве что с воздушного шара. С земли - никогда. У крайней пушки Игошин видел японцев человек до дюжины. Наверное, и у других стояло так же. Скорее всего, услышав стрельбу на позициях, или уже получив оттуда известие о переходе к ним в тыл русской диверсионной группы, артиллеристы изготовились отразить ночных визитеров, если те таки пожалуют.

Теперь Тужилкину нечего было и думать заявляться на самую батарею со своею малою силой. Но он не даром велел солдатам в деревне раздобыть всякого хлама, годного для костра.

В штабе полка был предусмотрен вариант действий на случай, если ни у одной из групп не получится подойти к неприятельским орудиям, а именно так, скорее всего, и случиться, - бесшумно пройти японские окопы никак не выйдет, следовательно, на батареях будут тревоги.

И в этом случае в штабе придумали для охотников, которые доберутся до батареи, развести перед ней, саженях в ста пятидесяти впереди, костер. Это будет прицелом для русских артиллеристов. Дальше уже их забота расправиться с японскою батареей.

Впереди батареи лежало довольно просторное поле, слегка всхолмленное, но без единого кустика. И пробираться в рост по этому пространству нечего было и думать. Даже темною ночью японцы охотников обнаружили бы. Есть же и у них глазастые молодцы, вроде Игошина. Поэтому Тужилкин приказал отряду двигаться ползком. И не напрямик, а по лощинам. А этого пути выходило едва ли не до полуверсты. Так солдаты и поползли змейкой, друг за дружкой, по мокрой грязи - с винтовкой в одной руке и с какою-нибудь корягой или доской в другой.

Наконец, Тужилкин вывел их к одному пригорку, находящемуся приблизительно посередине расположения батареи и отстоящему от нее саженях в ста пятидесяти. Причем подобраться к этому пригорку отряду пришлось со стороны противоположной от батареи. Это стоило людям дополнительного времени и еще больших сил.

На самой верхушке пригорка они сложили дрова и солому в кучу. И всё ползком, не поднимаясь. У нескольких солдат был припасен керосин во фляжках, - они хорошенько полили дрова керосином.

Тут уже штабс-капитан дал команду всем быстро отходить. И не таясь, а бегом, со всех ног. Не японских пуль страшился Тужилкин. Но, как условились давеча в штабе, ровно через минуту, после того, как за японской линией загорится костер, несколько русских батарей одновременно откроют огонь по местности, лежащей позади этого ориентира. И не отбежав сколько-нибудь отсюда, охотникам можно было угодить под свои же фугасные бомбы, которые будут для них куда страшнее японских пуль.

Последним отходил, как обычно, Игошин. Он дождался, пока товарищи скроются в темноте, чиркнул спичкой и кубарем скатился в лощину.

Пламя, казалось, взвилось до небес, так что поле осветилась далеко кругом. Тужилкину и его команде, отбежавшим уже на значительное расстояние и невидимым во мраке, так все и представлялось, будто они заметны для японцев, как при солнечном свете.

Но тут в воздухе пропел первый снаряд и ударил где-то за батареей. И дальше уже снаряды полетели без счету. Это забили русские скорострельные пушки. К ним присоединились осадные мортиры. Оглушительные взрывы от их чудовищных бомб сотрясли всю долину. На японской батарее все смещалось и перевернулось вверх дном. Там начался пожар, по сравнению с которым костер, подожженный Игошиным, мог показаться огоньком от лучины. Одна бомба угодила в самую яму с японским орудием, и оттуда со взрывною волной вылетели убитые номера, винтовки, колеса, лафет и самая пушка - всё по отдельности. От другой бомбы взорвался, наверное, боевой комплект при каком-то орудии. И вот тогда в долине действительно ненадолго, на какие-то секунды, сделалось светло, как днем. Вскоре место, где стояла японская батарея, превратилось в этакую глубоко разрытую пашню, на которой в беспорядке были разбросаны трупы, части человеческих тел, искореженные пушки, обломки артиллерийских принадлежностей, другого военного снаряжения.

Команду охотников, впрочем, все это уже не касалось. Они с лихвой исполнили все, что от них требовалось. И спешили теперь на свою сторону. Им еще предстояло преодолеть японскую линию, правда уже с тыла, а это, после всего преодоленного, переможенного, им казалось совершенным пустяком. Тужилкин решил переходить главный японский окоп где-нибудь подальше от уничтоженной батареи. Он провел свой отряд верст пять вдоль неприятельских позиций. И там они их довольно легко перешли.

Беда чуть не вышла, когда подходили к русской линии. Там не знали ничего об охотниках, - это было уже расположение другой дивизии, - и приняли их за японцев. Открыли стрельбу. Хорошо еще не пошли в штыки. А то впотьмах покололи бы всех до единого. Насилу голосистый Игошин докричался землякам, чтобы полюбезнее встречали своих.

Так и закончился рейд отряда штабс-капитана Тужилкина. Две другие команды охотников были не столь удачливы. Одна из них также пробралась во вражеский тыл, но повстречалась там с превосходными японскими силами и погибла полностью. Вторая же дошла только до главного неприятельского окопа, но преодолеть его не смогла, и с потерями возвратилась назад.


С рассветом 17 августа японцы открыли огонь всею своею артиллерией по русской линии. На снаряды они не скупились. Но противной стороне этот шквал огня вреда нанес немного: окопы русские были глубоки, а артиллеристы, вполне наученные прежним горьким опытом, стали надежно укрывать свои пушки. Яростный огонь японских батарей имел скорее ободряющее значение для самих же японцев: пехота с большим воодушевлением пойдет в атаку, когда кажется, будто противник уже основательно потрепан и обескуражен.

Одновременно с артиллерийским обстрелом, японцы пошли в наступление по всему фронту. Маршал Ойяма ввел в дело все свои резервы. И, таким образом, на линии соприкосновения противоборствующих сторон японцы даже теперь имели превосходство в численности. Потому что генерал Куропаткин значительную часть своих сил держал именно в резервах.

Две японские дивизии 2-й армии генерала Оку атаковали 1-й Сибирский корпус барона Штакельберга. Под прикрытием артиллерийского огня японская пехота двинулась на русские позиции. Но встретившись с не менее интенсивным ответным огнем и решительными штыковыми контратаками, японцы, неся большие потери, остановились, а кое-где и вернулись на исходные рубежи.

Ожесточенное сопротивление и смелые контратаки русских заставили маршала Ойяму предположить о подготовляемом противником прорыве со стороны его Южного фронта. К тому же, по данным разведки, сюда двигались русские резервы. И чтобы предупредить этот возможный прорыв, Ойяма предпринял демонстрацию на правом фланге 1-го корпуса Штакельберга. Он приказал генералу Оку усилить на этом направлении наступательные действия и хотя бы занять там какие-то высоты, владея которыми, можно было бы держать в напряжении всю Южную группу русских и, таким образом, предотвратить возможное наступление противника.

Вступившая в бой еще одна японская дивизия начала было охватывать правый фланг 1-го Сибирского корпуса, но под метким огнем русских пулеметов и она вынуждена была залечь и начать окапываться. А выдвинувшийся из резерва барона Штакельберга полк даже и потеснил несколько эту дивизию. И решись генерал Куропаткин в самом деле пойти в этом месте на прорыв, для чего требовалось бросить сюда хотя бы бригаду, все сражение могло бы принять совершенно иной оборот. Потому что, обескураженные такою стойкостью русских в обороне и их готовностью самим при каждом удобном случае бросаться на врага, понеся, к тому же, немалые потери, японцы очень умерили свой наступательный порыв. По крайней мере, на фронте Южной группы. Надави на них русские здесь покрепче, японцы непременно были бы отброшены. Увы, главное командование Маньчжурской армии не воспользовалось этим верным шансом. Не первым уже за дни боев под Ляояном.

Нисколько не успешнее для японцев складывалось наступление на 3-й Сибирский корпус генерала Иванова. Этот корпус, входивший в состав Восточной группы и расположенный на самом юге ляоянской дуги, занимал позиции, казалось бы, довольно выгодные - по сопкам, на перевалах. Но дело в том, что стоящие напротив Иванова дивизии 1-й армии генерала Куроки занимали еще более выгодные позиции: они находились существенно выше русских, - на более высоких сопках и перевалах, - почему могли легче доставать огнем своих батарей окопы и батареи противника. К тому же пересеченная местность и заросли гаоляна позволили японцам в некоторых местах без потерь довольно близко подойти к русским окопам и уже оттуда решительно броситься на противника.

В одном месте, правда, это их неожиданное появление вблизи русских позиций им же и сослужило дурную службу: сразу три японских батальона лицом к лицу столкнулись с единственным русским батальоном, находившимся в охранении в передней линии, - и русские, может быть, от отчаяния, подумав, что пришла их погибель от такой тьмы японцев, поднялись из окопов и так лихо ударили в штыки, что разогнали все три неприятельские батальона. Будь между сторонами большая дистанция, конечно, японцы, имея троекратное превосходство, постреляли бы противника прежде, чем сошлись с ним. Но они подкрались настолько близко и встретились с русским батальоном так неожиданно, что не успели даже причинить ему своим огнем какого-нибудь вреда.

Столь же неудачными были действия японских колонн и на других участках боевой линии 3-го корпуса: где-то их отбили артиллерийским огнем, где-то встретили пулеметами, заставив залечь и окопаться, а в иных местах и прогнали вовсе, контратаковав в штыки. Равно как и на Южную группу, наступление на Восточную группу русских лобовыми атаками, очевидно, у японцев не выходило. Везде они были остановлены или отбиты с большими для них потерями. К вечеру японцы вовсе прекратили атаки русских позиций и даже в некоторых местах подались назад.

Ободренный таким развитием событий, генерал Куропаткин разослал корпусам следующую директиву: "Завтра, 18 августа, продолжать отстаивать занятые позиции. При этом не ограничиваться пассивной обороной, а переходить в наступление по усмотрению командиров корпусов, где оно окажется полезным и возможным".

И опять русский главнокомандующий опоздал. Отдай он наступательную директиву хотя бы одному из корпусов - тому, у которого обстановка для наступательных действий была самая благоприятная, - на вечер 17 августа или даже на следующую ночь, как нередко действовали японцы, не произошло бы того, что привело в конечном счете к полному отступлению Маньчжурской армии от Ляояна. А произошло вот что: именно в эту ночь, с 17 на 18 августа, генерал Куроки, пользуясь уже привычною пассивностью русских, предпринял свой совершенно авантюрный маневр, который в итоге и решил исход сражения, - он неожиданно переправил на правый берег Тай-цзы-хэ дивизию, бригаду, и два полка, и начал этими сравнительно малыми силами обход левого фланга 17-го армейского корпуса барона Бильдерлинга, имея ввиду зайти русским в тыл и создать угрозу сообщения Маньчжурской армии с Мукденом по единственной железной дороге.

Едва в штабе генерала Куропаткина стало известно об этом дерзком маневре, все последующие действия русского главного командования сделались подчиненными лишь одной задаче - как бы теперь поскорее и с наименьшими потерями увести всю армию за Тай-цзы-хэ и дальше к Мукдену.


НЕ ВЫДАТЬ СВОИХ

Дожди все эти дни лили нещадно. В окопах стояла вода, и, казалось, - бери лодку и плыви по позициям, как по реке. Солдаты придумали по дну окопа, вдоль тыльной стенки, прорыть еще углубление специально для стока воды. Чтобы она собиралась хоть там, а не по всему дну разливалась. Ночью было нестерпимо холодно. Мокрые насквозь шинели нисколько не грели, как только окопники в них ни кутались. Еще с начала войны солдаты наловчились устраивать палатки из собственных винтовок: несколько человек, трое, обычно, составляли свои винтовки пирамидой - штык к штыку, приклады врозь - и на этой конструкции закрепляли брезентовое полотно. Вроде бы ладная палатка выходила. Двое сидят внутри, - сухариками похрустывают. А третий стоит в дозоре или еще какую службу исправляет. Потом меняются. Но, когда в конце лета в Маньчжурии начались проливные дожди с грозами, вышло с этими палатками натуральное бедствие: по торчащим вверх штыкам стали ударять молнии, сколько-то людей от этого убило, и командование армией решительно распорядилось по ротам впредь не позволять солдатам устраивать таких палаток. Конечно, можно было бы для этого нарезать жердей хоть из гаоляна или еще как-то исхитриться, чтобы укрыться от непогоды, но командиры, всякую секунду ожидая атаки неприятеля, не разрешали никому оставлять окопов и одновременно зорко следили за тем, чтобы нижние чины ни дай Бог не заснули. Офицеры всю ночь ходили по окопам - уговаривали солдат не спать, развлекали их, веселили по возможности, еще как-то тревожили. Находчивый штабс-капитан Тужилкин придумал раздавать солдатам на ночь вволю сухарей, чтобы хотя бы так отвлечь их ото сна: пусть грызут себе, - все занятие.

После рейда в тыл к японцам, ни самому отчаянному ротному, никому из бывших с ним охотников не пришлось хотя бы выспаться хорошенько. Едва они возвратились, так сразу и разошлись по своим боевым местам. Полковник разве что пришел и всех их похвалил за храбрость.

Можайский полк стоял на очень неудобных с точки зрения единства действий всех входящих в него батальонов и рот позициях, переходящих от равнинных к горным: правый фланг располагался почти на равнине, а левый занимал участок по местности довольно рельефной. Позади линии расположения пехоты были вкопаны четыре батареи. Это именно они расстреляли давеча японскую батарею по наводке охотной команды. Но все эти замечательные скорострельные и дальнобойные русские пушки были полевыми и стояли справа. В то время как слева требовались горные орудия, а их не было вовсе.

Как справедливо оценивал эту необычную диспозицию полковник Сорокоумовский, наиболее уязвимым был левый фланг его полка. Если правый фланг, по мнению полковника, оставался для японцев практически неприступен, то слева неприятель был почти неограничен в своих действиях: он мог здесь причинить значительный урон русским огнем своей горной артиллерии, здесь ему было много проще подобраться и к самым окопам противника, здесь же, наконец, его не ждал огонь русской артиллерии. Разве только соседи помогут огоньком. У полка, находящегося слева от Сорокоумского, действительно имелись две горные батареи. Но кто знает, хватит ли соседям артиллерии, чтобы самим-то отбиться, если их будут жестоко атаковать? Одним словом, положение рисовалось Сорокоумовскому довольно туманным. На всякий случай он поставил на левый фланг оба имеющихся в полку пулемета и усилил его людьми в ущерб правому флангу.

Получила приказание перейти налево и 12-я рота штабс-капитана Тужилкина. Позиции, на которых теперь оказалась рота, находились на отроге, спускающимся уступами к большой лощине, за ней уступами же поднимались несравненно более могучие горы, уходящие к юго-западу, и бывшие всего несколько дней тому назад русскими, но теперь занятые неприятелем. Саперы здесь не стали прорывать сплошного окопа, как на равнинной части линии, но лишь сделали для пехоты неглубокие ровики для стрельбы с колена. При некоторых ровиках были устроены также блиндажи для ротных и батальонных командиров. Чем безусловно выгодно отличались позиции на возвышенности от равнинных, так это прежде всего тем, что здесь не было столько воды.

Штабс-капитан Тужилкин в блиндаже отнюдь не сидел. Он все ходил от одного окопа к другому и следил за тем, как обустраиваются солдаты на новом месте. Тут же раздавал приказания, советовал что-то, помогал оценить расстояние и поставить прицелы, распорядился натаскать камней и расставить их по краю окоп, так чтобы из-за них можно было стрелять, как из бойниц. Пока не было дождя, он велел всем вычистить и тщательно смазать винтовки. В полку давно уже вышло ружейное масло, а нового все никак не подвозили. И винтовки на открытом воздухе, под многодневным дождем, начали ржаветь. Чтобы оружие у солдат в его роте окончательно не пришло в негодность, Тужилкин на свой счет купил пуд свиного сала у китайцев и раздал его по взводам, да велел взводным и фельдфебелю смотреть хорошенько, чтобы солдаты не поели его, а употребили именно для смазки винтовок.

Получил свою долю сала и взвод поручика Алышевского, в котором состояли Мещерин с Самородовым. Солдаты расположились на камнях позади окопа и принялись чистить свои трехлинеички, которые действительно не знали у них уходу уже довольно давно.

Сам поручик, неизменно печальный, задумчивый, как будто всегда чем-то расстроенный, прогуливался поблизости. Он был человеком с юношески обостренным честолюбием. Ему вечно казалось, будто его недооценивают, не видят его выдающихся достоинств. Раним и обидчив Алышевский был в высшей степени болезненно. И, натурально, имел обиды на целый свет. Он обижался даже на солдат. Бывало, случалось ему взыскивать с кого-то из своих подчиненных, - он тогда близко подходил к провинившемуся, в строю ли тот стоял или находился где-то вне строя, заглядывал ему в самые глаза своими печальными глазами, и трагически говорил: "Я не доволен тобой, братец! Как же ты так можешь! Ты!.. ты!.." - резко обрывался, отворачивался и отходил прочь. Провинившийся солдат просто-таки места себе не находил после этого и готов был от отчаяния хоть принять муку смертную, лишь бы не доставлять таких страданий их благородию. И едва представлялся случай, немедленно бросался вымаливать прощения у взводного. Алышевский тогда, почти удовлетворенно, но по-прежнему с выражением обиды на лице, словно он все еще переживал случившееся, отвечал: "Ступай, братец. Больше так не делай". Но, в общем-то, солдаты его любили. Потому что, в сущности, Алышевский был человеком не злым и безвредным. К тому же не робким в бою. А солдаты это особенно хорошо подмечают. И уважают таких командиров.

Вот и теперь взводный, распорядившись солдатам чистить и смазывать винтовки, сам ходил поодаль, как отверженный всем миром, и полным страданий отрешенным взглядом блуждал по окрестным сопкам, не замечая их, скорее всего.

- Наш-то опять не в духе, - вздохнул Егорыч. - Все мается болезный.

- Безрученко, ты что ли не угодил чем? - спросил Мещерин у денщика Алышевского - Безрученко - непроворного молодого солдата, но как раз очень подходящего меланхоличному поручику: он был абсолютно безответен, на редкость уважителен и терпелив, к тому же родом горожанин и немного умевший грамоте.

- Моя вина. Что скрывать... - признался Безрученко. - Сами посудите: они давеча мне говорят: чует мое сердце, Тихон, убьют меня нынче. А я им отвечаю: может еще не убьют, ваше благородие, а только что ранят. Так они на меня сразу и осерчали. И дураком обозвали.

- Дурак ты и есть, - подхватил Васька Григорьев. - Надо было сказать: конечно, убьют, вашродь, непременно, убьют, вас ждет геройская смерть - на японском штыке. Вот уж угодил бы ты ему. А ты - ранят! Это не интересно. То ли дело - на штыке! Или снарядом накроет. Красотища! Одно удовольствие. Сейчас бы ходил наш взводный гоголем, нос - кверху.

- Ну довольным, положим, он все равно б не был, - серьезно заметил Самородов. - Такая уж натура.

- Да-а, поди-ка угоди на него... - согласился Егорыч. - У нас в деревне вот тоже был один такой маятный. Сенькой Пробкиным звали. Все, бывало, не по нем. Мы, к примеру, вечерами давай песни петь всею деревней, а он сторонится. И плясать не выходит со всеми - не нравится. В церкви, и в той стоит где-нибудь особо. Вот так же, как теперь их благородие наше. Что за человек?! Как у нас говорят, ни с чем пирог. Только что и любил - охоту. Тут уж он первым мастером слыл. Ружьишко у него было. Плохонькое, правда, - одностволочка. Да куда ему лучше? Подстрелить, там, какую птицу лесную - перепелку, рябчика ли - и такое сгодится. Вот он возьмет обычно с собою краюшку, огурчиков тройку, да и ну в лес завьюжит со своим ружьишком. И ходит там целый день один, ходит. Так и жил. Ему к тридцати подвигалось, у его однолеток дети уже отцам помощники, а у него ни жены, ни семьи. Только что мамаша - старушка. Да и откуда возьмется-то жена, скажем, или еще кто, когда он от девок прятался, что зверок пугливый. Матушка его сватала раз, другой, да ничего не вышло - отказывали им всегда. Мы, право дело, думали, так парню байбаком и оставаться всию жизнь. Но, представьте, влюбился-таки наш Сеня. Жила у нас на хуторе, возле леса, одна вдовая - бойкая, я вам доложу, бабешка. Марфой звали. Одна жила, с детями. Не помню, сколько их у ней было - трое или четверо? Да она баба-то больно сноровистая: одно дело делает - семь выходит. И собою пригожая: ядреная, крепкая, как мытая репка. Так вот, хотите верьте, хотите нет, - Сенька на ней женился.

- Не может быть! - воскликнул Самородов, чтобы подразнить Егорыча.

- Истинный крест. Верно говорю. А дело-то вот как вышло. Отправился, как обычно, наш Семен в лес пострелять какой дичины, и встречает там Марфушу. Она тоже пошла с дитем грибков набрать. Он ее увидел, оробел знамо, да и ну деру куда поглуше. Только что отошел, слышит, - малый позади завопил вдруг не своим голосом, будто режут. Знать, случилось чего?! Сенька бегом назад. И чего же видит только: стоят Марфуша с дитем под елкой, а к ним медведь подступается, ростом в полторы сажени. Кинулся Сенька на выручку, встал между ними и медведем, подождал еще, когда зверь совсем уж близко подойдет, и уже тогда прямо в самый упор и выстрелил. Мишка рухнул на него, да помял здорово, когтями еще поцарапал. Насилу Марфуша вытащила Сеньку из-под медведя. Притащила его едва живого к себе домой. Ходила за ним сколько-то. Да так он у нее на хуторе и остался. И, - не поверите? - совершенно переменился человек с тех пор. Этаким степенным сделался. То от народа бежал. А теперь сам идет к людям со своего хутора, дельные разговоры заводит, советует что другим или сам совета у кого спрашивает. Вот чего семья с человеком может сделать. Это совсем не то, что одинокому по свету мыкаться.

- Может быть, ты предлагаешь, Егорыч, нам женить взводного? - спросил Васька Григорьев.

- Где ж тут женить, - как всегда серьезно стал объяснять Егорыч своему вечному насмешнику. - Женить не выйдет теперь. А вот помочь ему, например, подвиг совершить какой, - вот было бы дело. Глядишь, и он бы остепенился, вроде нашего Сеньки Пробкина.

- Братцы! - воскликнул Самородов. - Давайте сделаем что-нибудь такое, за что его бы пожаловали крестом.

- Так давайте, ежели кто возьмет в плен японского офицера, ему и отдадим, - предложил молодой солдат Филипп Королев. - Дескать, это он взял.

- Офицеру за это может еще и не полагается креста, - заметил известный в роте скептик Кондрат Тимонин. - Это солдатам за пленного офицера дают Георгия.

- А я вообще что-то не слышал, чтобы офицеры брали в плен кого-нибудь, - отозвался унтер Сумашедов. - Это солдаты обычно пленных берут. Офицеры не для того на войне.

- Да, тоже верно, - согласился Мещерин. - За что же они тогда кресты получают? Ведь не даром же?

- А вон ротный к нам идет никак, - сказал Васька Григорьев. - Егорыч, спроси у него, будто невзначай: за что офицеру крест полагается?

- Да про Куроки спросить не забудь, - подсказал Егорычу еще Самородов. Они переглянулись с Мещериным и тотчас опустили головы, чтобы не показывать своих улыбок.

Штабс-капитан Тужилкин делал обход роты: наставлял солдат и давал указания субалтернам перед боем. С ним шел верный Игошин с каким-то кульком в руке. Алышевский, отбросив свою гипохондрию, поспешил навстречу ротному командиру, отрапортовал ему, как полагается, и они вместе подошли к расположившимся на камнях солдатам.

- Смирно! - выкрикнул унтер Сумашедов.

Все разом вскочили на ноги, побросав разобранные винтовки.

- Отставить, - распорядился Тужилкин. - Продолжать чистить оружие. И побыстрее. На позициях, под самым носом у противника этим вообще не полагается заниматься. Да уж делать нечего. Не с ржавыми же винтовками в бой идти.

- Сала всем хватило? - спросил он.

- Где там, вашродь! - ответил Васька. - Раздали-то - на один жевок. Проглотили - не заметили. Еще бы по кусочку добавили что ли.

Тужилкин усмехнулся. Это его сало сделалось предметом солдатских шуток во всех взводах.

- Ну тебе, Григорьев, я знаю, винтовка вообще ни к чему, - сказал ротный. - Ты одним штыком или голыми руками разгонишь всех японцев.

- А что? - мы можем! - задорно произнес Васька.

- Знаю, что можете. Вы все можете, когда захотите. Вот вам, как лучшему взводу, приз. - И Тужилкин кивнул Игошину.

- Держите, ребята. - Игошин протянул свой узелок унтеру Сумашедову. - Сальца вот осталось малость. Да это уж не на винтовки, - кушайте на здоровье.

Солдаты все разом весело загомонили. У кого-то нашелся нож. Сало мигом разрезали на мелкие кусочки. И, не отлагая дела, весь взвод захрустел сухарями с салом вприкуску. Ротный стоял и любовался на эту картину, - радовался от души за своих солдат.

Между тем Самородов заговорщицки подмигнул Егорычу и слегка качнул головой, показывая ему на Тужилкина. Егорый откашлялся и начал:

- Ваше благородие, дозвольте обратиться. У нас тут вот какое недоумение: за что именно господам офицерам крест полагается? С солдатом-то, с ним все понятно - коли штыком шибче, вот тебе и крест будет. Или в плен захватить ихнего офицера, - опять же награда. А вот у господ офицеров, как у них полагается? Любопытно.

- Ну, видите ли в чем дело, - Тужилкин переглянулся с Алышевским, и по лицу взводного, наконец, скользнула улыбка, - офицер на войне не для того, чтобы самому брать пленных или колоть штыком. Но его задача организовать службу в своем подразделении таким образом, чтобы и то, и другое, и еще многое чего ловчее выходило у солдат. Проще сказать, если солдаты за свое усердие, за свои подвиги получают кресты, то это означает, что и командиры их заслуживают награды.

- Вон, видите, сопка, - продолжал Тужилкин, указывая рукой на японскую сторону. - Если мы получим приказ взять ее, и ваш взвод окажется на ней первым, то, помимо наград солдатам, награжден будет и взводный. Ну а если вся наша рота не только поднимется на эту сопку, но и закрепится там, что позволит, в результате, перейти в наступление всему полку, тогда награда ждет и вашего ротного, - улыбнулся Тужилкин.

- Ах, вон оно как... - произнес Егорыч.

- Да, вот так. Ну давайте-ка, ребята, заканчивайте поскорее с оружием и все по местам. Скоро стемнеет. Будьте тогда наготове. Не зевать уже никому. Японец любит ночные атаки. Да смотрите, - чтобы даром не геройствовать у меня! из окопов без нужды не высовываться, сидеть за камнями. Чтоб ни одного не было видно. Придет время, - сам поставлю всех в рост! Ну, Господи, помилуй и благослови нас послужить государю. Я к вам еще подойду.

И Тужилкин было повернулся уходить.

- Егорыч! Ну что ж ты... - Самородов опять показал глазами на ротного.

- Ваше благородие, - хватился Егорыч, - еще дозвольте спросить. А вот скажите, к примеру, такой вопрос: правда ли, что Куроки - японский генерал - по-нашему, по-русски, и есть самая фамилия - Куропаткин?

Тужилкин вначале замер, будто поставленный в тупик неожиданным солдатским вопросом. Но, заметив, как отвернулись немедленно, пряча улыбки, Самородов, Мещерин, Григорьев и еще несколько солдат, и сообразив, что простосердный Егорыч спрашивает по их наущению, ротный, стараясь оставаться совершенно серьезным, ответил:

- Нет, Куроки - это не Куропаткин. Это по-нашему - Бильдерлинг.

Весь взвод покатился со смеху. Тужилкин погрозил пальцем главным насмешникам, и они с Алышевским ушли.


В Маньчжурии темнеет рано и быстро. Весь промежуток между днем и темною ночью составляет едва ли полчаса. И в августе в восемь вечера уже обычно темно.

Когда окончательно стемнело, на японской стороне в четырех-пяти верстах от русских позиций один за другим стали зажигаться костры. И скоро их горело так много, что зарево от них осветило ближайшие сопки. Даже в русских окопах сделалось светлее. По числу костров можно было предположить, что на той стороне располагался японский отряд силой до пяти - семи тысяч человек. Казалось бы, если неприятель разложил костры, то атаковать он не собирается, во всяком случае, до тех пор, пока горит огонь. Но начальник дивизии, в которую входил полк Сорокоумовского, разослал по всем полкам и батальонам приказы, в которых предостерегал господ офицеров не только не ослаблять готовности, но, напротив, быть этой ночью особенно внимательными, - совершенно не исключено, что японцы умышленно развели костры, имея ввиду показать, будто они основательно устроились бивакировать и нападать теперь не намерены, но сами замышляют именно нападение.

Какое-то время солдаты смотрели из окоп на японские костры очень внимательно, - кто с интересом, кто с тревогой. Но время шло, никакого движения на неприятельской стороне вроде бы не происходило, костры, вначале горевшие ярким белым пламенем, стали уменьшаться, меркнуть, краснеть, и скоро сделались едва различимыми, и солдаты так же, как те угасающие костры, стали бессилить, опускаться все ниже в окопы, кто-то поник головою, кто-то и вовсе задремал. И то правда, - не у всякого уже хватало сил которую ночь бороться со сном. Тут уж офицерам нужен за солдатиками глаз да глаз: прозеваешь, - уснет рота, - выйдет для всех погибель верная.

Унтер Сумашедов, Архипов, Тимонин, Мещерин, Самородов и Филипп Королев были назначены в секрет. Штабс-капитан Тужилкин сам отвел их в окопчик, расположенный шагах в трехстах впереди главных позиций, и строго наказал: "Ну, ребята, чтоб как мышки сидели. А если уснуть надумаете - сперва перекреститесь и пожелайте себе Царствия Небесного".

Секретам вменялось предупредить своих в окопах, когда японцы начнут атаку. Неприятель обычно подбирался тихо насколько возможно к русским окопам и с пронзительным, леденящим душу "банзаем" бросался в штыки. Если японская колонна проходила где-то вблизи секрета, дозорные стреляли, что и служило сигналом для своих, и устремлялись со всех ног прочь. Ну а когда вражеская колонна выходила прямо на секрет, то, как правило, никто из него живым уже не возвращался. Хорошо еще, если несчастные успевали предупредить о неприятельской атаке.

Наставления ротного были, конечно, не лишними, но солдаты и без того понимали, что им выпала доля худая, незавидная. При ночной атаке неприятеля из трех-четырех секретов едва ли одному удавалось избежать погибели. Поэтому, как ни хотелось дозорным закрыть глаза и забыться, но предчувствие, что сейчас из мрака выскочат вдруг желтые околыши и всех их переколют, так что они и выстрелить не успеют, это тяжкое, нагоняющее болезненный озноб, предчувствие все-таки побеждало сон. И теперь вся маленькая команда унтера Сумашедова, как один, затаившись, страшась хотя бы прошептать единое слово между собою, вглядывалась в темноту и прислушивалась ко всяким малейшим звукам.

Так проходили часы. На той стороне уже почти все костры погасли. Сквозь рваные облака нет-нет, да выглядывала луна, и тогда можно было вздохнуть чуть спокойнее, - солдаты видели, что никакой опасности для них вроде бы пока нет.

- Братцы, - прошептал вдруг испуганно Филипп Королев, - кажись, Япония на сопку лезет! - И он указал рукой куда-то налево.

Все впились взглядом в указанное направление. Действительно, на кромке уступа, саженях в двухстах от них, они разглядели темную и как будто шевелящуюся растянувшуюся массу, которую прежде вроде бы не замечали.

- А ну, Королев, бегом дуй, доложи их благородию, - приказал Сумашедов.

Пяти минут не прошло, как Королев уже возвратился вместе с ротным и его верным ординарцем Игошиным.

- Ну где? - нетерпеливо спросил Тужилкин.

- Вон они, вашродь, по кромке карабкаются, - показал Сумашедов штыком.

Но Тужилкин, сколько ни вглядывался, так ничего подозрительного и не рассмотрел.

- Игошин, - спросил он, - ты видишь, чего-нибудь?

- Никак нет, вашродь. Не похоже на людей.

- А что же там?

- Так может, кусты?..

- Кусты?.. А ну-ка давай разведай. Быстро. Без винтовки.

Игошин сунул свою трехлинейку кому-то в руки и, согнувшись в три погибели, совершенно бесшумно, как кошка, побежал под горку в сторону этих кустов или людей, - что уж там такое было? - не известно.

- Не заплутал бы впотьмах, - произнес Тимонин.

- Этот разве заплутает когда... - отозвался Самородов.

- Отставить разговоры, - зашипел на них унтер. Ему хотелось показать ротному командиру, как он ревностно старается исправлять службу.

Скоро возвратился запыхавшийся Игошин, - уже почти не таясь, в полный рост.

- Кусты и есть, вашродь, - доложил храбрый ординарец. - Самые кусты. Ветром их качает, вот и кажется, будто люди идут. Эх, ты, - пристыдил он Королева, - со страху что ли кусты принял за японца? Или как?

Молодой солдат виновато опустил голову, засопел. А унтер Сумашедов еще принялся строжиться над ним.

- Смотри у меня! - накинулся он на Королева. - "Япония лезет! Япония лезет!" Сам будешь теперь на разведки ходить!

- Отставить, - урезонил Тужилкин унтера, слишком усердствующего при начальстве. - Лучше кусты принять за японцев, чем японцев за кусты. Молодец, Королев. Хвалю тебя за бдительность.

- Рад стараться, ваше благородие. - Паренек, совсем было расстроившийся, воспрянул духом.

Тужилкин с Игошиным ушли. Дозорные же продолжили наблюдение. Но после героического обнаружения кустов, и к тому же ничуть перед ними не спасовав, они несколько успокоились, разомлели, тревожное ожидание внезапного появления японских штыков как-то отступилось, сменилось этаким предутренним умиротворением, когда кажется, что все страшное миновало, и сегодня уже ничего такого чрезвычайного не произойдет, и когда сон особенно одолевает и устоять перед ним равносильно подвигу.

Не устоял перед напастью и секрет Сумашедова. Первым задремал сам бравый унтер. За ним засопел здоровяк Архипов. А потом забылись и остальные. Лишь к Королеву, воодушевленному и возбужденному от похвалы ротного, сон уже не приходил. Филипп сидел в окопчике и, блаженно улыбаясь, мечтал, как он попросит того же Алешу Самородова или хоть Володю Мещерина, которым, кстати, он тоже доводился земляком, - Филипп Королев был родом из Рузского уезда, из деревни, бывшей где-то верстах в девяноста от Москвы, - попросит написать письмо к нему в родную Макеиху, где он расскажет матушке Татьяне Ивановне, и братьям, и невесте Дарьюшке о доблестной своей военной службе на дальней чужбине, о любезных товарищах, о замечательном ротном командире, о другом. Так он мечтал.

До рассвета оставалось не более часа. Никаких костров на японской стороне давно уже и в помине не было. Тишина стояла такая, что, казалось, птица пролетит или змея проползет, - и тех услышишь. Когда справа от их окопа раздалось невнятное глухое шуршание, будто и вправду какой гад полз, Филипп Королев, занятый приятными мечтаниями, поначалу не обратил на него внимания. Но, наконец, случайно оглянувшись в ту сторону, он увидел шагах всего в пятидесяти от их секрета какую-то белую шевелящуюся полосу. Он еще не тотчас и смекнул, - что это именно такое? Но, сообразив, что едва заметная впотьмах белая полоса - это гамаши наступающих японских солдат, которые уже почти преодолели линию русских секретов, и которых до главных позиций отделял разве короткий, секундный бросок, он юркнул в окоп и принялся расталкивать спящих товарищей.

- Японцы! - страшным голосом зашептал Филипп. - Японцы идут!

Первым слегка приоткрыл глаза Мещерин. Увидев перед собою наклоненное лицо Королева, он, едва ворочая языком, проговорил:

- Опять что ли кусты приметил... Филя...

- Да японцы же! Вам говорят!

Мещерин с трудом заставил себя обернуться в сторону, куда показывал Королев, и тотчас весь сон его исчез, развеялся, словно и не спал солдат. Он с силою ткнул в бок Архипова, и уже не стал ждать, пока команда пробудится: передернул затвор и выстрелил в темную с белым низом движущуюся массу. Все разом очнулись и схватились за ружья. Нанести сколько-нибудь ощутимого ущерба неприятелю своим огнем шесть человек дозорных, разумеется, не могли. Их задача была лишь известить своих о наступлении врага.

Но одновременно, и даже прежде того, их огонь стал сигналом к атаке для самих японцев. Они поняли, что их обнаружили. И тотчас вслед за мещеринским выстрелом где-то рядом раздался пронзительно-визжащий крик: "Банзай!" - его разом подхватили еще сотни глоток, и сразу вся лощина, все сопки вокруг ожили, содрогнулись, наполнились криками и выстрелами, мертвая тишина в единый миг сменилась грохотом, воем, гулом жестокого побоища.

Через несколько секунд после первого "банзая", вначале едва слышно за японскими воплями, но затем все нарастая и наконец превзойдя крик врага, по всей линии раздалось родимое "ура!", и русские роты, ощетинившись штыками, ринулись навстречу японским штыкам.

Едва они сошлись, голос боя совершенно переменился. Ни "банзая", ни "ура" больше не слышалось, стрельба вблизи почти утихла, лишь где-то дальше по фронту раздавались частые пачки, причем нарастая. Здесь же, где схватились насмерть противные, теперь, кроме вскриков - визгливых японских и русских - надсадных и хриплых, - доносились обычные звуки рукопашной потасовки: глухой треск ломающихся от ударов прикладами костей, стук ударяющихся друг о друга ружей, лязг металла.

Как были проинструктированы секреты, в случае, если они не успеют отступить перед неприятелем, а окажутся как-то у него в тылу или во фланге, им нужно немедленно отходить вдоль линии, и где-нибудь там, в стороне, выбираться на свои позиции. Команде Сумашедова это сделать было совсем не сложно: слева от них, там, где Королев давеча разглядел японскую колонну, оказавшуюся на самом деле кустами, так по-прежнему пока еще никого и не было. Но им следовало поторопиться. Потому что и там в любой момент могла начаться японская атака.

Когда в ста пятидесяти шагах от их окопа завязалась рукопашная, Сумашедов так и решил, что теперь им самое время отходить. Но в команде имелось и другое мнение.

- Куда?! - уже не таясь, воскликнул Мещерин. - Напрямик прорвемся! Подсобим нашим! - И он первым выпрыгнул из окопа.

Все нижние чины рванулись за ним. Сумашедов хотел было потребовать от своей своевольной команды не прекословить его командирским указаниям. Да куда там! Его никто уже не слушал. И, чтобы не остаться вообще одному в поле среди японцев, унтеру пришлось подчиниться большинству: он поспешил вдогонку за солдатами.

Бежать напрямик к окопам тоже было не так уж и безопасно. Свои же непременно их примут за японцев и раньше, чем разберутся, всех перебьют. Поэтому Мещерин, а за ним и остальные, побежали туда, где кричала, стонала, трещала, лязгала рукопашная схватка.

Но получилось совершенно непредвиденное: японцы не долго сопротивлялись отчаянному штыковому удару русских, - не устояли и попятились, а потом и побежали. И команда Сумашедова теперь очутилась как раз на пути отбитого неприятеля. Казалось, это была для них верная смерть. Но, к счастью, они столкнулись с небольшою группой японцев. Впрочем, не меньше взвода. Единственное бывшее у них преимущество заключалось в том, что японцы никак не ожидали появления со стороны лощины хоть одного русского. Поэтому, когда из мрака перед ними вырос бородатый гигант Архипов, за которым маячило еще несколько бескозырок, японцы невольно расступились, полагая, что крупный русский отряд успел зайти им в тыл. Они и вообразить не могли, что это группа всего из шести человек. Архипов же, не долго думая, принялся колоть штыком и крушить прикладом так проворно, что даже его немногие товарищи остались было не у дел. Но, конечно, пришлось и им отведать лиха. Японцы быстро сообразили, что русских всего-то несколько человек, и набросились на них, полагая в отместку за свою отбитую атаку разделаться хотя бы с малым отрядом противника. Филипп Королев только успел со всей мочи прокричать в сторону русских окоп: "Выручай, братцы!" - и встал плечом к плечу с Архиповым. К нему тотчас пристроились Самородов, Мещерин, Тимонин и Сумашедов. И таким вот старинным боевым порядком - штыками вперед - они встретили натиск целого японского взвода.

Когда Тужилкин услыхал выстрелы от одного из своих секретов, а следом за ними истошные крики обнаруженного и потому сразу же бросившегося в атаку неприятеля, он с "наганом" в руке первым выбежал на гласис и прокричал: "Двенадцатая рота! за мной! Вперед, ребята!"

С солдат, бывших только что полусонными, мигом слетела вся дремота, и они, вместе с другими ротами, посыпались из окопов, будто только и ждали этой команды. Всех охватил неистовый душевный подъем. А грянувшее затем громогласное "ура" привело солдат уже в совершенное исступление. Они, словно хмельные, устремились навстречу едва различимому впотьмах врагу, горя лишь одною целью - скорее вонзить в него штык. До начала резни русские, по крайней мере, перекричали противника, что уже давало им моральное превосходство. И они обрушились на японцев, подобно снеговой лавине.

Васька Григорьев, отбил направленный на него похожий на саблю японский штык, и, не делая лишнего движения, то есть не замахиваясь, а прямо по ходу - снизу вверх, - ребром приклада засадил японцу в самый висок. Досматривать, что сталось с его противником ему теперь было некогда: рядом с ним Егорыч с трудом отбивался сразу от двух вражеских солдат, и Васька, как кошка, прыгнул на помощь товарищу, - он плашмя прикладом ударил одного японца сзади под коленки, и когда тот упал, тотчас пригвоздил его штыком к земле. Он хотел было помочь Егорычу и со вторым японцем, но, оглянувшись, увидел, что тот и сам управился и уже выдергивает штык из полумертвого врага.

Штабс-капитан Тужилкин расстрелял в упор в японцев весь барабан, подобрал чью-то винтовку и, на равных с нижними чинами, принялся работать штыком и прикладом. Он делал это сноровисто и изящно, будто показывал упражнения солдатам: ловко отражал удары врага или увертывался, бил наверняка прикладом, верно колол штыком. Игошин не отходил ни на шаг от своего командира. Несколько раз он отводил удары, направленные на Тужилкина. Да и сам действовал молодецки: несколько японцев так и остались лежать здесь у русских позиций, отведав его штыка и приклада.

Вся схватка длилась не больше двух - трех минут. Обе стороны бились исключительно жестоко. Но русские в этот раз все же были злее. Японцы дрогнули и стали пятиться назад. Тогда Тужилкин, преодолевая шум сражения, прокричал: "Наша берет! наддай, ребятушки!" Ободренные его криком русские еще поднажали, и враг, наконец, не выдержал этого бешенного натиска и побежал.

Русские начали было преследовать неприятеля, и, вероятно, потери отступающих были бы куда большими, но командирам пришлось остановить солдат, потому что впотьмах они непременно растянулись бы, и задние, приняв передних за японцев, чего доброго могли пострелять или поколоть своих же.

Но тут откуда-то слева раздался крик о помощи. Тужилкин понял, что это кричит кто-то из выставленных вперед дозорных: наверное, не сумели вовремя отойти, и теперь угодили в лапы к неприятелю. "Все за мной! Не выдадим своих!" - взревел ротный на всю лощину. И побежал в сторону, откуда послышался звонкий голос Филиппа Королева.

Тужилкин подоспел вовремя. Промедли он со своими стрелками еще несколько секунд, и спасать было бы некого. А японцы, увидев, что к русским идет подмога, все разбежались.

Маленький отряд русских едва дождался выручки. Мещерин был ранен: он чуть замешкался отбить удар, и вражеский штык задел его и процарапал ему грудь до самых ребер. А унтер Сумашедов, вообще неподвижно лежал на земле, - и не известно, ранен ли он был или убит? Уж так ему не хотелось прорываться из секрета напрямик, - и вот, как чувствовал, несчастный, - получил-таки штыком в живот. Несколько солдат, из тех, что прибыли с Тужилкиным, подхватили унтера и бегом понесли его к своим окопам. Там неподалеку, за перевалом, располагался лазарет.

- Почему не отошли вовремя? - строго спросил ротный оставшихся дозорных.

- Своим подсобить решили... - пробубнил Дормидонт Архипов.

- Ну и как? - подсобили?! Вы все едва не погибли!

Солдаты стояли, виновато опустив головы. Их абсолютно бесполезная в данном случае лихость, может быть, стоила жизни предводителю команды - унтеру Сумашедову.

- Это вы подняли тревогу? - Штабс-капитан вроде бы смягчился. - Ваша команда?

- Так точно! - радостно ответил Самородов, поняв, что взыскивать с них уже, скорее всего, не будут. - Мы самые!

- Королев первым заметил японцев, - каким-то глухим, не своим голосом добавил Мещерин.

- Молодец, Королев! - второй раз за ночь похвалил ротный солдата. - Ну теперь уже одной благодарности тебе будет мало. Будешь представлен к награде!

- Рад стараться, ваше благородие! - Филипп засиял весь так, что и кругом сделалось как будто светлее.

Тужилкин обошел всех своих удальцов, внимательно оглядел их - Королева, Архипова, Тимонина, Самородова, Мещерина. У Мещерина шинель на груди была прорвана, и даже в темноте заметно было, как она вся набухла от крови.

- Да ты ранен здорово, братец! - воскликнул Тужилкин.

Мещерин только теперь наконец почувствовал, как у него по животу, по ногам, в самые сапоги течет что-то горячее. Он сообразил, что истекает кровью. Хотел чего-нибудь ответить, да не смог уже вымолвить ни слова. В голове у него помутилось, в глазах поплыло, ноги подкосились, и, не подхвати его товарищи под руки, он бы прямо так и рухнул без чувств перед своим ротным командиром.


ОТДАТЬ ПОБЕДУ ВОВРЕМЯ

Японцы не даром атаковали этой ночью почти по всему фронту. К слову сказать, на Можайский полк атака была еще далеко не самая яростная. В некоторых других местах японцы действовали куда как ожесточеннее. Кое-где им даже получалось ворваться в русские окопы и выбить оттуда противника. И русским в этих случаях удавалось вернуть свои окопы лишь при помощи посланных в подкрепление резервов. Но, как бы то ни было, абсолютно никакого видимого успеха эти ночные лобовые атаки японцам не принесли. Нигде они не только не прорвали фронта, но даже и не оттеснили русских с позиций. Эти ожесточенные ночные атаки нужны им были, чтобы отвлечь внимание русского главного командования от их основного, решительного маневра - переправы части армии Куроки за Тай-цзы-хэ и выхода ее в тыл русским. И это японцам вполне удалось осуществить.

Всего японцы переправили на правый берег восемнадцать тысяч человек. Русская же правобережная группа, состоящая из 17-го корпуса, с приданной ему дополнительной бригадой, а затем усиленная и 1-м Сибирским корпусом барона Штакельберга, насчитывала свыше семидесяти тысяч штыков и сабель и, казалось, имела перед неприятелем безусловное преимущество. Но не во всем. В численности - бесспорно. В инициативе же, в стремлении первыми нанести удар, у русских преимуществ не было никаких. Японцы всегда своими действиями опережали возможные действия русских. И последним приходилось лишь как-то отвечать на удары и маневры врага.

Куроки решил обойти 17-й корпус и, может быть, прорваться к железной дороге, связывающей русскую армию с Мукденом и Харбином. В русском главном штабе от одной только мысли о таком маневре неприятеля всех пробирал озноб. Но если бы и в самом деле на дорогу вышел хоть один японский батальон, в армии, и, прежде всего, среди командования, могла бы начаться настоящая паника, и тогда уже непременно сражение закончилось бы для русских катастрофой. Знать бы русским генералам хотя бы приблизительно о численности противника на правом берегу. Возможно, они тогда как-то более искусно распорядились бы на этом участке. Но оцепеневшие от энергичных и неожиданных действий Куроки русские генералы и предположить не могли, что против их семидесятитысячного левого фланга выступают вчетверо меньшие японские силы. Им казалось, что так не может быть ни в коем случае. Это же вопреки всем правилам военного искусства. Это противоречит здравому смыслу, наконец.

Утром 19 августа правобережная японская группа перешла в наступление. Передовые отряды японцев уже видели впереди железную дорогу с бегущими по ней поездами. Куроки ликовал. Он чувствовал себя победителем своего русского однофамильца, национальным героем Японии и Бог знает кем еще. Ему остается лишь небольшое усилие, и русских ждет чистый Седан. Так размышлял японский генерал.

Но вместе с тем мудрый военачальник вполне осознавал, что он сам со своими малыми силами находится в положении в высшей степени рискованном. И стоит русским хоть немного проявить инициативу, сделать хоть какое-то решительное движение, участь его правобережной группы может оказаться весьма печальною.

И действительно, едва Куроки донесли, что на его правый фланг с севера движется русская колонна, он немедленно приостановил наступление и повернул часть своей правобережной группы навстречу приближающемуся отряду противника. Увы, скоро выяснилось, что донесение отнюдь не соответствует реальному положению дел. Никакой угрозы справа русские японцам так и не создали. И даже не пытались создать. Действовавший там отряд генерала Орлова вместо того, чтобы решительным ударом поразить неприятеля во фланг, стал для чего-то укреплять позиции, готовясь к обороне. Хотя на него никто не думал нападать. У Куроки просто не было сил наступать еще и на север.

Поняв, что его правому флангу ничего не угрожает, Куроки продолжил наступление на центр 17-го корпуса. Приблизительно в центре расположения корпуса барона Бильдерлинга находилась сопка, которую русские называли Нежинскою, - по имени стоящего на ней Нежинского полка. Занимающая ключевое положение на правом берегу Тай-цзы-хе, сопка эта позволяла всякому, кто ею владел, контролировать местность на много верст кругом. В частности, японцам владение сопкой давало возможность, если не перерезать железную дорогу русских, то, по крайней мере, обстреливать ее и, таким образом, все равно причинять противнику значительные неудобства.

Вечером того же дня, одновременно с обстрелом сопки из тридцати орудий, японская бригада генерала Окасаки атаковала Нежинский полк. Интенсивный обстрел русских позиций продолжался с утра и почти до темноты. Находившийся правее нежинцев Волховский полк не выдержал артиллерийского огня и отступил, причем открыл фланг соседей. И когда на их оставленных позициях появились японцы, угрожая Нежинскому полку истреблением, среди нежинцев началась настоящая паника, передавшаяся вдобавок и соседям слева - Моршанскому полку, и оба этих полка поспешно отошли за сопку.

Однако нежинцы быстро оправились от досадной своей конфузии, бросились в атаку и выбили японцев с сопки штыками. Но не долго русские владели сопкой. Ночью, при свете луны, Окасаки вновь атаковал русские позиции всеми силами. Японская пехота подбиралась под прикрытием гаоляна. А в это время японская артиллерия, пристрелявшаяся за день, верно била по русским окопам. Подобравшись насколько возможно близко к противнику, японцы ударили в штыки и окончательно сбросили русских с сопки. Нежинский полк, все еще подавленный давешним своим паническим бегством, почти не оказывая сопротивления, отступил. Так Куроки силою одной только бригады опрокинул три русских полка и завладел важнейшею, доминирующею на местности позицией. При этом большая часть войск русской правобережной группы оставалась в стороне от этого боя. Имея возможность ввести в дело на Неженской сопке значительные силы и решительно отбить неприятеля, барон Бильдерлинг предоставил японской бригаде пробивать фронт на участке, обороняемом по существу одним полком.

Потеря Нежинской сопки практически означала выход японцев в русский тыл и создание ими реальной угрозы поражения всей Маньчжурской армии.

Русское командование, в общем-то, сразу верно оценило, что переброска армии Куроки на правый берег Тай-цзы-хэ и потеря там доминирующей высоты делает правобережный фронт главным участком всего театра, и именно здесь теперь будет решаться судьба сражения. Поэтому главнокомандующий генерал Куропаткин со своим штабом, чтобы спасти сражение, немедленно выдвинул план наступления на правом берегу.

По замыслу Куропаткина вся правобережная группа армии, усиленная, как уже говорилось, целым корпусом, должна была развернуться в единый, сплошной фронт от Тай-цзы-хэ до действовавшего верстах в восьми севернее отряда генерала Орлова. А затем, приняв правый край группы за ось, как писал в директиве Куропаткин, "произвести захождение армии левым плечом вперед, дабы взять во фланг позиции переправившихся у Канквантуня японских войск армии генерала Куроки и прижать их к реке Тай-цзы-хэ, проходимой вброд лишь в немногих местах".

Руководить операцией Куропаткин вознамерился лично. Он распорядился передислоцироваться своему штабу на высоту, расположенную верстах в четырех позади 17-го корпуса, вблизи деревни Чжансутунь. А выше по течению Тай-цзы-хэ, в пяти-шести верстах позади бригады Окасаки, на сопке Ласточкино гнездо, расположился со своим штабом генерал Куроки. Итак, началась непосредственная дуэль двух генералов.

Русские начали наступление, как и было спланировано главнокомандующим: правый фланг лишь обозначает шаг на месте, но по мере удаления к левому флангу фронт все с большею интенсивностью производит движение, описывая сектор окружности. Подобным образом двигаются стрелки на часах. План этот имел один существенный недостаток: он мог быть успешно осуществлен только при условии, если и японские силы будут так же равномерно распределены по всему фронту. Но если хоть на каком-то участке неприятель будет иметь превосходство и не попятится под натиском русских, то встанет, словно споткнувшись, весь русский фронт. Именно так и вышло.

Сосредоточив сразу на нескольких участках фронта превосходные силы, и нисколько не заботясь о слабости других своих участков, генерал Куроки начал встречное наступление. Две японские дивизии - одна на юге фронта, другая - на севере - двинулись навстречу противнику.

В это время русские снова подступились к потерянной давеча Нежинской сопке, на которой стояла бригада Окасаки. После сильнейшей двухчасовой артиллерийской подготовки Бильдерлинг перешел в наступление. Несколько японских рот, стоящих южнее Нежинской сопки, не выдержав натиска русских, оставили позиции и отошли. Но сама сопка устояла и так противнику и не далась. Во время русской артиллерийской подготовки японцы быстро перешли на обратную сторону высоты и там благополучно переждали обстрел. А когда пошла в атаку русская пехота, и артиллерия, естественным образом, чтобы не поразить своих, умолкла, японцы выскочили из-за сопки и встретили противника плотным ружейным огнем. Несколько раз русские ходили в атаку на сопку, и всегда японцы их отбивали - когда огнем, когда в штыки.

Так на этой злополучной сопке споткнулся и встал весь русский правобережный фронт. Наступательный план генерала Куропаткина, очевидно, не удавался. Больше того, действовавший на левом фланге отряд Орлова, которому, по плану, вменялось двигаться к Тай-цзы-хэ по самому удаленному от центра радиусу, столкнувшись со значительно меньшими по численности японским силами и угодив под неприятельский артиллерийский огонь, в панике бросился наутек, причем солдаты, заплутав в густом гаоляне, стали обстреливать друг друга. Отмахав двенадцать верст, совершенно расстроенные остатки отряда Орлова, остановились только у самой железной дороги. Потери отряда составили свыше полутора тысяч человек. Сам Орлов был ранен. Нет, положительно не годится военному иметь птичью фамилию: не видать удачи ни ему самому, ни его подначальным. Примета верная.

Невзирая на полное фиаско, постигшее левый фланг группы, барон Бильдерлинг со своим 17-м корпусом, находящимся на правом фланге, все-таки чаял еще исполнить план главнокомандующего. И, прежде всего, он решился в который раз попытаться овладеть Нежинскою сопкой. Его атака началась довольно успешно. Действовавшая на крайнем правом фланге русская бригада вытеснила японцев из стратегически важной деревни Сыквантунь, находящейся несколько южнее сопки. Это позволило русским охватить сопку с трех сторон. Но это им же и сослужило дурную службу. Атака началась уже в темноте. И наступающие по скрещивающимся направлениям русские полки в суматохе приняли своих же за японцев и вступили в перестрелку друг с другом. А японцы им еще помогли - открыли сильный артиллерийский и ружейный огонь. В этом адище русские даже не слышали долго сигналов "отбой". Там все перемешалось - полки, роты, отдельные люди. Никто никем не командовал. Если какой-то командир и пытался привести людей в порядок, его в этом полном хаосе, в совершенном столпотворении, никто не слышал, и никто ничего не слушал. Все бежали и стреляли в разные стороны, не выбирая ни дороги, ни мишени. Один из полков только от огня своих потерял там до трети состава.

Некоторый успех сопутствовал лишь Нежинскому полку. Нежинцы, наверное, очень рвались оправдаться за то, что они так малодушно отдали неприятелю важнейшую на всем фронте позицию, и горели во что бы то ни стало отбить ее назад. С большим трудом им удалось занять северный склон сопки. Но ни добиться чего-то большего, ни даже удержать занятое они не смогли: поздно ночью японцы их атаковали и окончательно очистили сопку от противника.

Этот ночной бой за Нежинскую сопку, предпринятый бароном Бильдерлингом во исполнение плана главнокомандующего, стоил русским потери трех с половиной тысяч штыков. Совершенно бездарной, не принесшей ни малейшей пользы потери.


Хотя главные действия второго этапа Ляоянского сражения разворачивались уже на правом берегу Тай-цзы-хэ, но и левобережная Южная группа, которою командовал генерал Зарубаев, в это время отнюдь не бездействовала. Имея приблизительно равные японским силы в штыках и существенно уступая неприятелю в саблях и по числу орудий, - а против 72 батальонов, 14 сотен и 184 орудий русской группы действовали две японские армии генералов Оку и Нодзу, насчитывающие в общей сложности 71 батальон, 23 эскадрона и 364 орудия, - Зарубаев, тем не менее, удачно отразил все атаки на него, и, в свою очередь, сам предпринял несколько довольно острых атак на вражеские позиции. Куропаткин требовал от него серьезной демонстрации, чтобы японский главнокомандующий Ойяма, обеспокоенный возможным наступлением русских на левом берегу, не послал подкреплений на правый берег, где в эти часы решался исход сражения.

Можайский полк, входивший как раз в Южную группу, благодаря умелому командованию полковника Сорокоумовского и молодецким действиям всех его офицеров и солдат, потери понес за эти дни сравнительно невеликие. Поэтому, когда Зарубаев решился потревожить неприятеля своими демонстративными атаками, можайцы оказались в числе войск, назначенных к наступлению.

Ротные, батальонные и сам полковник Сорокоумовский обходили позиции и делали наставления солдатам. Штабс-капитан Тужилкин пришел во взвод к Алышевскому.

- Ну, братцы, нам приказ завтра чем свет идти к японцу в гости, - сказал он. - Желаю от доброго, чистого сердца, чтобы все вы остались невредимы и благополучны.

- Покорно благодарим, вашродь, - загудели солдаты.

- Желаю вам, братцы, и сам сегодня буду молиться, чтобы Господь вас помиловал и спас от смерти, - продолжал Тужилкин. - Но вовсе не желаю никому и не советую самим спасать себя. Вы знаете, о чем я говорю. Господу Богу не помогайте: Он Сам не выдаст того, к кому будет милостив. Третьего дня мы не спасали себя - дрались насмерть, жизни не щадили, - и что же? - нас Бог помиловал: потери наши незначительные. А враг, вон он лежит под горой! - все поле усеяно. - Тужилкин показал в сторону лощины, где позапрошлой ночью рота жестоко схватилась с неприятелем. - Мой вам совет: помолитесь и с верою в Божью милость исполняйте свой солдатский долг перед царем и родиной. Я вам скрываться не стану: может и у самого у меня на душе не ладно, как подумаешь, что там ждет нас впереди. Но верьте, братцы, что бы там ни было, с упованием на Господа я с легким сердцем пойду, куда прикажут. Хотел бы, чтобы и рота от меня не отстала. - Тужилкин хорошо понимал, на каких именно чувствах можно сыграть, какие струны души следует затронуть, когда взываешь к крестьянским сыновьям - к этому традиционно богобоязненному и благочестивому сословию.

За час до рассвета, 20 августа, два левофланговых батальона Можайского полка, усиленные еще одним батальоном из резервов, с приданною им, наконец, горною артиллерией, абсолютно бесшумно, но, не медля, слаженно, оставили позиции и выступили на врага.

Они быстро спустились в лощину, но уже оттуда стали подниматься на высоты, занятые японцами, не спеша, крадучись. Близкого рассвета русские командиры не опасались. Полковник Сорокоумовский со своим штабом рассчитал эту атаку таким образом, чтобы перед самым рассветом батальоны успели войти в заросли гаоляна, которым густо поросли склоны поднимающейся за лощиной гряды.

Так все по плану точно и вышло: батальоны перешли лощину и успели до рассвета укрыться в гаоляне. Чтобы самим не заблудиться в этих зарослях, солдаты несли с собою легкие деревянные вышки. Это приспособленье русские позаимствовали у японцев. Маньчжурский гаолян достигал иногда до двух саженей росту, и, кроме как, встав на вышку, сориентироваться в этаких дебрях было невозможно.

Батальон, в который входила рота Тужилкина, должен был выйти к деревне, что стояла на склоне сопки где-то на полпути до вершины. Она, как обычно, была обнесена стеной. И напоминала небольшую крепостцу. Скорее всего, в ней были японцы. Батальону предстояло это выяснить и выбить их из деревни, если они там окажутся. Или лучше вообще уничтожить.

Сориентировавшись при помощи вышек, роты верно выбрались из зарослей - прямо к деревне. Но между гаоляновою плантацией и домами было расстояние около полуверсты. Саженей, может быть, двести. И хотя бы кустик какой рос. Но ведь ровно ничего. Никакого укрытия. Камни, правда, лежали. Да и то, - мелкие. Если теперь, когда уже рассвело, попытаться перейти этот участок, японские дозоры сразу же заметят противника.

Командир батальона подполковник Шлоттвиц распорядился сделать десятиминутный привал - тут же, в гаоляне. А сам тем временем собрал своих ротных, чтобы посоветоваться, - как батальону теперь следует действовать? Кто-то из офицеров предложил не медлить, а одним рывком, как при атаке, перебежать открытое пространство. Но только, по возможности, тихо. Разумеется, без "ура". Другой ротный посоветовал прямо из гаоляна расстрелять деревню из пушек: с батальоном шла батарея, и стоило только ей дать два залпа прямою наводкой, от деревни осталась бы единственно глиняная крошка. Батальонный, не раздумывая, отверг это предложение, - а вдруг в деревне нет японцев? - да хотя бы они и были, китайцы-то - жители этой деревни - в чем провинились? Их-то за что?

Штабс-капитан Тужилкин, не любивший высказывать своего мнения, пока его не спросят, готов был исполнять любое решение командира. Но батальонный все-таки спросил лучшего ротного в полку: а что он думает? как им быть лучше?

- Здесь не долго и переползти, - ответил Тужлкин. - Если в деревне японцы, то потерь будет куда меньше...

- Что же, и офицерам тоже ползти?! - перебил Тужилкина командир девятой роты капитан Пулеревич. - Да я никогда еще не ползал! И рота моя, ни один солдат не знает, что такое пресмыкаться! Мы в атаку привыкли ходить вперед открытою грудью!

Тужилкин только пожал плечами. Доказывать свое мнение кому бы то ни было он отнюдь не собирался.

- Должен напомнить вам, Дмитрий Михайлович, - ответил Пулеревичу Шлоттвиц, - что ваша рота в последние дни потеряла до четверти штыков, в то время как штабс-капитан Тужилкин воюет почти без потерь. Итак, господа, приказываю: всему батальону подбираться к деревне ползком, насколько возможно близко. Если нас обнаружат раньше, - атакуем в штыки. Если проползем незамеченными, - значит, берем деревню вообще втихую, без атаки. Извольте, господа, отправляться к своим ротам.

Батальон действительно прополз незамеченным почти до самой деревни. Только уже саженей за пятьдесят до заветной стены вдруг поднялась в рост 9-я рота, разумеется, по приказанию своего командира, и бросилась в атаку. Очень уж хотелось Пулеревичу первому ворваться в деревню. Но едва его солдаты сделали несколько шагов, как со стены по ним в упор забил пулемет. Бежавшие впереди повалились замертво. Остальные скорее попадали за камни и затаились.

Деревня вся тотчас ожила: захлопали двери в домах, забегали люди, стали раздаваться отрывистые крики, - очевидно, это офицеры отдавали приказания солдатам.

Сомнений быть не могло, - в деревне японцы. И подобраться к ним незаметно батальону не удалось. Из-за самонадеянности одного своего же командира роты, из-за его дурного внешнего честолюбия, сорвался так удачно начавшийся маневр, а, может быть, и все наступление.

Со стены по залегшему батальону открылась пачечная пальба. Насколько можно было судить по интенсивности огня, в деревне находилась рота японцев. Не больше.

К подполковнику Шлоттвицу подполз Тужилкин.

- Позвольте мне с ротой обойти деревню слева, - прокричал он батальонному, - и оттуда атаковать. Вряд ли у них еще и там есть пулемет.

- Давайте, Григорий Петрович, действуйте, - не раздумывая, ответил Шлоттвиц. - С Богом. Мы вас поддержим огоньком.

Штабс-капитан Тужилкин использовал японский же прием охватывающего движения. Он со своею ротой, все так же ползком, зашел неприятелю в тыл и уже оттуда атаковал деревню. Там сопротивление японцев было куда меньшим. И огонь их был не столь плотным, - всего несколько выстрелов встретили 12-ю роту. Как и предполагал Тужилкин, пулемета на той стороне не оказалось. Рота перемахнула через стену, и солдаты рассыпались в переулки между домами. Кое-где их встречали в штыки японцы. Причем, осознавая свое безнадежное положение, они дрались с особенным остервенением. Тужилкин приказал Алышевскому со своим взводом пробиться к той стене, откуда давеча ударил по роте капитана Пулеревича пулемет, разыскать его и захватить.

Многие японцы попрятались по фанзам и обстреливали русских из окон, будто из редутов. Поэтому Алышевский решил не рваться напропалую к пулемету, - этак и полвзвода не дойдет, - а выбивать неприятеля из фанз и только так продвигаться к цели.

В первой же фанзе, куда Архипов проложил своим товарищам дорогу, выбив дверь вместе с косяком и частью стены, оказалось пять японцев. Они пытались сопротивляться, но русские с ними быстро разделались - двоих закололи, остальных взяли в плен.

Из расположенной по соседству небольшой, совсем бедной, покосившейся фанзы, из единственного ее окна, торчали сразу три дула и то и дело вздрагивали от выстрелов. Здесь уже подобраться к двери, не рискуя получить пулю, было невозможно, потому что дверь находилась рядом с окном. Тогда Дормидонт Архипов подкрался к этой фанзе сбоку, разбежался и всею своею многопудовою массой ухнул в хлипкую стенку. Глиняная стена ввалилась внутрь, следом обрушилась крыша, и все, кто был внутри, остались погребенными под развалинами.

В это время Васька Григорьев пробрался еще к одной фанзе с затворившимися в ней японцами, прополз к самому окну, изловчился и зашвырнул туда ручную пироксилиновую гранату. Он едва успел отбежать, как раздался страшный взрыв, и фанза, вместе с бывшими там людьми, разлетелась во все стороны.

Еще в одну фанзу ворвался сам Алышевский с несколькими своими солдатами - Самородовым, Безрученко, Королевым, Тимониным, Егорычем и другими. Они нашли там около дюжины японцев и среди них офицера. Офицер что-то отрывисто, истерично приказал солдатам, и те набросились на русских. В относительно небольшом помещении началась настоящая свалка. Это был просто единый пестрый клубок из вылинявших добела русских гимнастерок и синих японских мундиров. Все одновременно били, кололи, резали, кричали, стонали.

Офицеры схватились на саблях. Они красиво рубились. Алышевский, заложив левую руку за спину, ловко парировал удары своего противника, но сам как будто пока не спешил нажать на него. Но, наконец, ему надоело выполнять роль учителя фехтования, и он перешел в наступление, причем скоро сбил с противника фуражку, затем рассек ему плечо, а потом и вообще верным ударом выбил у него саблю из руки. Обезоруженный японец страшными, злыми глазами огляделся кругом, - несколько его солдат уже лежали бездыханными, - и вдруг руками вперед, как обычно ныряют в воду, он сиганул в окно. И так быстро, что казалось, будто он растворился как привидение. Сейчас стоял на месте и вмиг исчез. Даже Алышевский растерялся от такой его проворности. Но не растерялся нижний чин Самородов. Бросив винтовку, он тут же вслед за японцем, тем же манером - руками вперед, - выскочил в окно. Окно это, оказывается, выходило не на улицу, а на задний двор, окруженный изгородкой из связанных между собою стеблей гаоляна.

Когда туда вылетел кубарем Самородов, японец уже вскочил на ноги. Но убежать он не успел, - Самородов метнулся ему в ноги, поймал за сапоги, и оба они, сцепившись, и рыча, и стараясь ударить друг друга, покатились по земле. Японец был ранен, и как он ни извивался, все-таки Самородову удалось его скрутить.

В фанзе тоже все было покончено. Оставшиеся в живых японские солдаты сдались. С поднятыми руками и испуганные, как затравленные зверьки, они выходили на улицу.

Алышевский велел всех пленных собрать и посадить пока на землю, и, оставив при них охрану, повел свой взвод дальше. Но когда они, наконец, добрались до вражеского пулемета, их ждало там горькое разочарование. Они опоздали. Первым дошел до цели и захватил пулемет взвод поручика Фон-Штейна. Был там уже и сам Тужилкин.

- Медленно действуете, поручик, - выговорил он Алышевскому. - Сколько потеряли?

- Трое убитых и восемь раненых, - доложил Алышевский.

- Много! - строго воскликнул Тужилкин.

- Пятеро из восьми раненных остаются в строю. Ранения их не опасные...

Но Тужилкин, по всей видимости, не был удовлетворен ответом субалтерна. Он недовольно отвернулся.

- У поручика Фон-Штейна потерь больше, - умерив голос, но не менее строго произнес Тужилкин. - Но он сделал то, что я поручал вам. Где вы были в это время? - не понятно.

Эту сцену наблюдали несколько солдат из взвода Алышевского.

- Эх, беда, - вздохнул Филипп Королев. - Не успели мы первыми взять пулемет. Не наградят теперь нашего взводного.

- Погоди горевать, Филя, - нам еще на сопку идти. Там пулеметов - тьма, - успокоил его Васька Григорьев.

Тем временем в деревню вступил весь батальон. Подошла и артиллерия. Подполковник Шлоттвиц нашел офицеров 12-й роты.

- Ну, молодцы! - еще издали закричал им довольный батальонный. - За весь батальон постояли! Кто отличился? - спросил он Тужилкина.

- Взвод поручика Фон-Штейна, ваше высокоблагородие, - ответил штабс-капитан.

- Молодец, поручик, - похвалил Фон-Штейна Шлоттвиц. - Будете особенно отмечены в рапорте.

Из-за ближайшей фанзы вышла нестройная колонна японцев. Всех дюжины две. Они, хотя и были пленены и обезоружены, вид имели довольно надменный: головы не опускали, смотрели вокруг злобно и презрительно. Впереди шел бледный молодой офицер с непокрытою головой. Он был ранен, - левая рука его висела плетью, а на плече и по груди расплылось темное пятно. Офицер, наверное, сильно страдал, но изо всех сил старался показать, будто чувствует себя превосходно. Пленных вели четверо конвойных - Архипов, Самородов, Безрученко и Тимонин.

Русские солдаты, от которых теперь тесно было в деревне, расступались, внимательно их разглядывали, о чем-то переговаривались между собой, показывая друг другу на пленных.

Конвойные подвели японцев к офицерам.

- Откуда это их столько? - удивился Шлоттвиц. - Вы еще и в плен успели целый взвод взять? - весело спросил он у Тужилкина. - Да вы просто герои!

Командир 12-й роты, увидев, кто именно конвоирует пленных, сразу сообразил, что, оказывается, взвод Алышевского тоже даром времени не терял. И он был очень не прав, поторопившись взыскивать со взводного за нерасторопность.

- Это заслуга поручика Алышевского и его солдат, - ответил Тужилкин подполковнику. И тут же громко, так чтобы все кругом слышали, обратился к своему взводному:

- Господин поручик, прошу меня извинить за незаслуженное взыскание: я в суматохе не заметил ваших блестящих действий.

- Да, рота молодецкая, - сказал Шлоттвиц. - Один взвод другого лучше. А вас, поручик, - объявил он Алышевскому, - можно уже поздравить с наградой. Лично доложу о вашем отличии полковнику.

Тут Шлоттвиц заметил среди пленных офицера.

- Кто именно взял в плен офицера? - спросил он у Алышевского.

- Мой стрелок - рядовой Самородов, - ответил взводный, указывая на стоящего здесь же солдата.

- Никак нет! - поспешил отказаться Самородов, опередив подполковника, который было хотел сказать ему что-то одобрительное. - Виноват, ваше высокоблагородие, но события изложены не совсем верно: японского офицера взял с бою наш командир взвода поручик Алышевский. Я только, может быть, немного помог... - добавил он неуверенно.

Шлоттвиц переглянулся с Тужилкиным, и оба они, и все прочие присутствующие дружно расхохотались.

Подполковник приказал санитарной команде собрать раненых и, вместе с пленными, отходить за лощину к своим позициям. Батальон шел дальше в наступление, и оставаться здесь кому-нибудь было небезопасно. Кстати, в деревне не оказалось ни одного китайца. Едва в эти края подошел фронт, местное население побросало свои дома и попряталось все в горах.

На выходе из деревни солдаты стали свидетелями изуверского японского душевредства: тот самый офицер, которого взяли в плен Алышевский с Самородовым, уже получивший медицинскую помощь и, казалось, смирившийся со своею участью, вдруг вырвался из-под надзора и с разбегу бросился головой о камни, так что мозги брызнули в разные стороны. Среди русских солдат, довольно повидавших крови и прочих всяких ужасов войны, пронесся вздох внезапного страшного изумления. Они шли мимо распластавшегося в луже крови японца и не могли оторвать от него взгляда. Так и проходили, будто честь отдавали. Прежде все бодро переговаривались между собой, вдохновленные нетрудным успехом, подшучивали, а теперь разом примолкли, насторожились, настолько угнетающее впечатление произвело на всех происшествие. Со смущенною душой теперь шли в наступление солдаты. Хоть так победил русский батальон японский фанатик.

Когда из деревни все вышли - батальон в одну сторону, раненые и пленные - в другую, - откуда-то сверху забила неприятельская артиллерия. Наверное, кому-то из гарнизона удалось спастись и известить своих об этой потере.

Батальон в это время уже вошел в гаолян и рассредоточился по колоннам для атаки. Шлоттвиц собирался подвести людей поближе к вражеским позициям, но пришлось немедленно трубить атаку, потому что японцы теперь в любую секунду могли накрыть их в гаоляне артиллерийским огнем. К счастью, пока они били лишь по деревне, полагая, вероятно, что русские еще там.

Над батальоном с диким ревом, воем резали воздух 75-миллиметровые снаряды. От их отвратительного ноющего, скребущего по сердцу плача хотелось бежать все равно куда, - хоть в атаку. А позади батальона, там, где он находился всего несколько минут назад, казалось, извергается вулкан: оттуда раздавался грохот взрывающихся одновременно десятков гранат и шрапнелей. Что там именно творилось, солдаты из гаоляна видеть не могли. Но всем было ясно, - от деревни уже ничего не осталось. То, что русские не отважились сделать, опасаясь, как бы не навредить ни в чем неповинным китайцам, японцы исполнили без малейших колебаний. Раз того требовала военная целесообразность.

Подполковник Шлоттвиц решил 12-ю роту, в заслугу за ее давешние молодецкие действия, в бой не посылать, а иметь пока в резерве. И велел Тужилкину держаться позади, при орудиях. А другие три роты он сходу бросил в атаку на сопку, - в направление на вершину. Хотя путь туда был долог и довольно труден, - приходилось подниматься на приличную кручу, к тому же тащить с собою артиллерию, - но батальонный командир совершенно справедливо рассудил, что эти их изрядные усилия окупятся при атаке, - оборонять вершину, которая сама по себе уже является значительным препятствием для нападающих, неприятель, естественным образом, выставит сил несравненно меньше, нежели на перевалах. Впрочем, и на этом пути русские роты встретил пулеметный огонь, заставивший их вначале залечь, а потом и отползти назад в гаолян.

Русским удалось приметить, откуда бил пулемет. И тогда Шлоттвиц приказал артиллеристам хорошенько обработать это место и вокруг него огоньком. Причем, не открываясь, а прямо из гаоляна.

Для японцев появление артиллерии противника на сопке в полуверсте от их позиций оказалось полною неожиданностью. Иначе бы они, по своему обыкновению, заранее оставили окопы и укрылись на время на противоположном склоне. Но они русский огонь встретили именно в окопах. Да так многие и остались в них, судя по всему. Потому что, когда роты, после третьего залпа батареи, пошли опять в атаку, ни пулеметным, ни даже ружейным огнем никто им уже не досаждал.

Когда русские поднялись почти на самую вершину, они обнаружили там развороченные своими снарядами неглубокие, как-то неосновательно устроенные, окопы, и несколько десятков убитых и раненных японцев в них. Большинство защитников сопки, конечно, разбежалось, когда по ним забили пушки. Но все равно, очевидно было, что здесь на самой высоте японцы наступления противника не ждали, почему и сильных укреплений не построили, и людей выставили совсем немного.

Зато сверху русские увидели, как надежно перекрыли японцы находящийся справа от сопки перевал. Там позиции были устроены в две линии - одна над другою. С артиллерией, - это оттуда, по всей видимости, японцы били по деревне. И солдат там кишело батальона два. Пробить такую позицию вряд ли смогла бы и целая бригада. Но сейчас Шлоттвицу ничего не стоило ее уничтожить. Если бы на этот перевал русское командование повело наступление, Шлоттвиц обеспечил бы проход любых русских сил практически без потерь. Он мог теперь одною своею батареей заставить замолчать всю находящуюся там японскую артиллерию и расчистить для своих путь вглубь японского расположения. Но, увы, наступления в планы командования не входило. Была запланирована лишь демонстрация. Которая вполне удалась. Кто же мог знать, что эта демонстрация еще окажется способною привести к столь выдающемуся успеху.

Шлоттвиц расставил роты по склонам сопки и приказал укреплять позиции. Он справедливо полагал, что принес большую пользу для всей русской армии. И, разумеется, командование, узнав об этом, непременно должно позаботится, как бы усугубить неожиданный успех одного из своих батальонов. Он немедленно отправил полковнику Сорокоумовскому донесение, в котором излагал действия батальона с начала наступления и высказывал соображения по поводу возможного прорыва русских войск, что ему вполне по силам было теперь обеспечить.

Но все эти же самые соображения одновременно пришли в голову и японскому командованию. Японцы очень обеспокоилось неожиданною потерей сопки и реальною перспективой прорыва русских на этом участке фронта. Им теперь требовалось срочно либо выбивать противника с высоты, либо самим отходить из седловины.

Естественно, прежде всего, они попытались вернуть сопку. Сколько там поблизости находилось японских войск, - может быть, полк, - все они были брошены на высоту. Но единственный русский батальон легко отбил эту отчаянную атаку. Особенно успешно действовала артиллерия. На той стороне сопки, где стояли русские пушки, атака неприятеля заглохла, едва начавшись. Японцы там, как рассказывали артиллеристы, прямо "сыпались рядами". В других местах враг был также отражен с большими для него потерями ружейным и пулеметным огнем. Причем, в дело пошел их же японский пулемет, захваченный русскими утром в деревне.

Взять сопку малыми силами японцам не удалось. Пришлось командующему 4-й армии генералу Нодзу, убежденному, что здесь готовится крупное русское наступление, подтягивать резервы, собирать силы для более решительного штурма.

А тем временем Шлоттвиц, не дожидаясь каких-либо дальнейших указаний от командования, решился в полной мере использовать всю выгодность своего расположения сверху над неприятелем и, наконец, обстрелять его позиции на перевале, лежащие теперь перед ним, как на ладони. Русским хорошо было видно, как, после первых же разрывов шрапнелей, забегали, засуетились внизу сотни крошечных солдатиков в синих мундирах, как снаряды попадали в самые окопы, и оттуда с вывороченною взрывом землей и камнями вылетали и убитые люди.

Японцы, именно этого больше всего и боявшиеся, вначале пытались отвечать на убийственный обстрел. Они развернули свои батареи в сторону сопки и открыли огонь. Но поскольку русской батареи они не видели, то и вреда причинить ей не могли. И стреляли наугад, - куда придется. Да и не долго японцы стреляли: не выдержав исключительно метких попаданий, они скоро очистили перевал.

Проход для наступления русской армии был свободен. Шлоттвиц послал в штаб новое донесение, в котором просто-таки умолял бросить сюда хотя бы полк. И результат для русских мог бы быть ошеломительный. Но шли часы, день подходил к концу, а русское командование так и не торопилось почему-то ни с ответом, ни с наступлением. Казалось, этот успех привел его в большую растерянность, нежели все предыдущие неудачи.

Уже во второй половине дня, ближе к вечеру, на японкой стороне поднялся воздушный шар. Шлоттвицу стало ясно, что враг готовится, или даже уже готов, к решительному наступлению. Но прежде, чтобы избежать больших потерь, японцы хотят основательно обработать русские укрепления артиллерийским огнем. И для этого им потребовался шар, который они нередко применяли для наведения артиллерии.

А скоро, как и предполагал Шлоттвиц, начался обстрел. Где-то вдалеке, верстах в пяти - в шести от сопки, вдруг один за другим стали подниматься беленькие дымки. Так стреляли самые дальнобойные гаубицы. Они действительно находились так далеко, на таком недосягаемом для ответного огня расстоянии, что японцы могли не опасаться открыть их месторасположение. И потому в их снарядах применялся дешевый дымный порох. Ни самих выстрелов, ни полета снарядов пока еще слышно не было. Но, несколько секунд спустя, донесся и их басовитый голос, по сравнению с которым рев гранат и шрапнелей, выпущенных утром японцами по деревне, мог показаться комариным писком. И тут же сопка вздрогнула вся от чудовищного взрыва, качнулась под ногами находящихся на ней людей, как палуба угодившего на мину корабля. За первым взрывом последовал второй, третий, четвертый.

Не дожидаясь следующего залпа, русская рота, что стояла под обстрелом, перебежала на противоположный склон. Но гаубица бьет навесом. Она может достать и противоположный склон горы при необходимости. И Шлоттвиц не стал дожидаться, пока их достанут. Он приказал всем немедленно отходить. Если до сих пор русское командование не послало в наступление ни единого батальона, рассудил он, то дальнейшее их присутствие здесь, на сопке, под огнем к тому же, не имело никакого смысла. Если бы их гибель могла хоть чем-то послужить на пользу общего дела, Шлоттвиц, вне всякого сомнения, остался бы на занятых позициях. Но он понял, что сверх демонстрации ожидать здесь каких-либо действий русской армии надежды нет.

И его предположение вполне подтвердилось. Когда батальон уже миновал разрушенную до основания деревню, пришел, наконец, приказ от самого Зарубаева, - срочно возвращаться!

Действия прочих батальонов, выступивших вместе со Шлоттвицем, были не столь впечатляющими, но, с точки зрения плана командования, вполне удачными. Они вышли к японским окопам, вступили в перестрелку, где-то и атаковали неприятеля, но, встретив упорное сопротивление, или отбитые, отошли назад. Их действия русское командование нашло исключительно полезными. Потому что, они вполне исполнили поставленную им задачу - продемонстрировать наступление. Ничего большего от них не требовалось. А то, что сделал Шлоттвиц со своим батальоном было уже сверх необходимого, не по плану.


Демонстрации, предпринятые на южном фронте, имели для русской армии весьма важное значение. Они не только не позволили японскому командованию усилить группу Куроки на правом берегу Тай-цзы-хэ за счет 2-й и 4-й армий, но заставили обеспокоиться самого командующего 1-й армии, - каково ему придется здесь с его малыми силами, если русские добьются успеха на левом берегу? Кстати припомнить, что всех войск у Куроки на правом берегу было вчетверо меньше, чем у Куропаткина. Японский генерал и сам ведь вначале не знал, какие силы ему противостоят. Понятно, что превосходные. Но, насколько? - ну, может быть, в полтора, ну, пусть даже, в два раза. Не больше же. Но когда Куроки узнал, что русские превосходят его в четыре раза, он, натурально, оторопел, растерялся. Куда же я лезу? и почему я еще не раздавлен? - подумал смущенный генерал. И он теперь не мог не опасаться, что, если не умением, то числом, все равно рано или поздно русские свое возьмут.

К вечеру 20 августа общая обстановка и на южном и на правобережном фронтах сложилась для японской армии довольно неблагоприятно. На юге, на этом сплошном полукольце русских траншей, бастионов, фортов, проволочных заграждений, японцы всюду были отбиты. Генералы Оку и Нодзу не имели больше сил продолжать атаки. Они несли весьма значительные потери. У них уже ощущался и недостаток в боеприпасах. На правом берегу генерал Куроки, хотя и отразил все атаки русских и отстоял важнейший пункт фронта - Нежинскую сопку, - сам атаковать даже не пытался. Сил почти не оставалось. Почему и рискованно для него это было в высшей степени, - все равно как моське атаковать слона: можно, конечно, куснуть, если повезет, но ведь можно и угодить под слоновью ногу, - придавит и сам не заметит. И генерал Куроки, понимая, что положение его почти безнадежное, решил завтра же на рассвете отходить за Тай-цзы-хэ. А это значит, вместе с правым берегом, уступить противнику и все сражение.

В эти же часы русскому главнокомандующему генералу Куропаткину отовсюду стали поступать самые неутешительные сведения. Жаловался на отсутствие резервов и недостаток боеприпасов Зарубаев. Жаловался на неуспехи Бильдерлинг. Жаловался Штакельберг. А ведь Куропаткин имел полнейшее основание на все эти донесения заявить, как заявил Кутузов при Бородине: "Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге. Извольте ехать к генералу Барклаю (в данном случае - Зарубаеву, или - Бильдерлингу) и передать ему назавтра мое непременное намерение атаковать неприятеля. Отбиты везде, за что я благодарю Бога и наше храброе войско. Неприятель побежден, и завтра погоним его из..." И дальше у Толстого следовало - "...священной земли русской". Но именно этих-то слов Куропаткин не мог произнести ни в коем случае. А невозможность произнести эти три коротких слова не позволяла ему сказать и всего остального.

Сообщения от генералов подействовали на главнокомандующего совершенно угнетающе. Но когда ему пришло еще известие, что какие-то японские силы движутся в обход на Мукден, то есть в дальний русский тыл, нервы его уже не выдержали, и он скорее отдал приказ об отступлении. Сообщение это было ложным, - японцами же и сфабрикованным. Но для колеблющегося, потерявшего веру в себя и в свои войска, Куропаткина этой фальшивки оказалось достаточным, чтобы покинуть поле сражения. Он приказал по всей армии отступать утром 21 августа.

Русские войска начали отходить всего на два часа раньше, чем собирался это сделать генерал Куроки. Если бы каким-то образом Куропаткин промедлил со своим приказом - занедужил вдруг, еще по какой причине, проспал бы, наконец! - победа под Ляояном досталась бы храброму русскому войску. И по праву досталась бы. Но, увы, главнокомандующий вовремя отдал приказ.