# Меморандум Платова. Эпизод 4

Юрий Альбертович Мещеряков

## Меморандум Платова


Эпизод 4.

## Во многая мудрости много печали


Таксист мне попался разговорчивый, азартный. Пока ехали от аэропорта до центра Алма-Аты, он успел пересказать почти все мировые новости последнего времени: и про наш Чернобыль с радиоактивной пылью в Киеве - парень всё ругал власть, что скрывала правду; и про американский Челленджер, взорвавшийся на взлёте, при этом он зло потирал руки; и про чемпионат мира в Мексике... Здесь водитель возмутился до крайности, бросил руль, вскинул руки, как для проклятья, ударил ладонью по приборной панели. Видимо, у него долго не было слушателя, то есть пассажира, и теперь он с полной отдачей отрывался на мне. Запах агрессии в салоне машины смешался с запахами бензина, мускуса, пота и даже утренняя прохлада с верховьев Алатау, врывавшаяся в приоткрытое окно, не остужала страстей. Всё как обычно: ничего хорошего в мире не происходило.

-У нас была лучшая сборная по футболу за последние годы. Мы венгров шесть - ноль натянули, фантастика! После победы над Францией проиграть какой-то занюханной сборной Бельгии, это ни в какие ворота!..

-Так мы проиграли? - наконец-то я втиснулся в его бесконечный монолог. Последняя новость была самой свежей и изрядно подпортила настроение и мне: как-никак в детстве я тоже гонял мяч на школьном стадионе.

-Ты что, не знал? - он ткнул пальцем в автомагнитолу. - Всё утро трындят, задолбали. Нас засудили, понимаешь? Враги. Это не чемпионат мира, а турнир дворовых команд. Судья испанец два гола бельгийцев из офсайда засчитал, а наш гол, настоящий гол, отменил. Как это называется?

-Как называется? - Подстава.

-Во-от! Подстава! Но разве так бывает, чтобы два гола! Два! Один еще спорный, а второй - чистейший офсайд!

- На дорогу смотри!

-Смотрю, смотрю... Да и что спорный, он уже прошёл защитника. Э-эх... У нас лучшая команда была за все последние годы. Мы могли чемпионами стать.

Я сидел в такси, как в радиорубке, где телетайп непрерывно отстукивал ленту новостей. Сообщения сталкивались друг с другом, отскакивали, как бильярдные шары, не совмещаясь, словно подсказывая: надо уметь скрывать свои чувства, беречь (для других людей их не существует), уметь скрывать то, что считаешь важным, твои дела - это твои проблемы, и кто-то ничего не хочет о них знать, кто-то просто боится твоих проблем. В большом мире совсем другая повестка дня... О многом успел рассказать возмущённый таксист, и ни одним словом он не обмолвился о войне, которая была здесь совсем близкой, с которой мне ещё надо было вернуться, вдохнуть этой другой жизни, а для начала - добраться до своего нового гарнизона, определиться с жильём. Надо уметь забывать или хотя бы делать провалы в памяти, проваливаться в эти провалы.

Впрочем, таксист - он только перевозчик, и совершенно не виноват в том, какую я выбрал себе жизнь.


* * *


Генерал Краснов, крупный, солидный мужчина, с гладкими зачёсанными назад волосами, восседал за широким полированным столом и пытался быть открытым, демократичным - всё по Горбачёву. Мне тоже предложили сесть за приставной столик; в армейской среде это был исключительный жест, обычно младший по званию стоит с прямой спиной, пока хозяин кабинета излагает мысль. Значит, действительно что-то сдвинулось, и предстояла доверительная беседа.

-Ну, объясни ты мне, почему вы все такие после Афгана! Что вы такое о себе думаете?

Вот так, без предисловий, прямой правой в голову, как в боксе - я только неловко отшатнулся, изобразив недоумение. Собственно, изображать, выдумывать не пришлось. Было очевидным, что меня обвиняют, унижают, например, как негра, за неподобающий цвет кожи.

-Что молчишь?

-Я не понял вопрос, товарищ генерал.

-Да что тут понимать: кого из вас ни возьми, все с характером, никто служить не хочет... Служить, как положено, - его лицо с приподнятыми бровями отражало возмущение, удивление, он старался быть искренним, на самом же деле стирал меня с лица земли, заменяя обобщением, штампом, клише, как будто лично меня уже не существовало. - А ты сам как служить собираешься?

Начало разговора немного обескураживало. Вчера днём я прибыл в штаб дивизии в Тарбагатае, небольшом городке на востоке Казахстана; полчаса, как получил назначение; ещё ни с кем здесь не был знаком, кроме администратора гостиницы. Ну, с чего Краснов решил, что вот так, внезапно я открою ему свои мысли? Где-то там, в их глубине, тёмно-розовыми шрамами тлели следы моей боевой работы и вместе с ней вопросы, на которые многие месяцы не было ответов. Их нет и сейчас. Там, за моей спиной, не всё просто, но я не собирался этим ни с кем делиться. Генерал же решал свои ребусы... Его мотострелковая дивизия прикрывала азиатский регион от вторжения китайской армады, он сам при этом благополучно выстраивал карьеру и теперь преодолевал очередную необходимую ступень в отдалённом степном гарнизоне. Не мог же я сказать ему, генералу, напрямую: поезжайте, попробуйте себя в должности ротного или комбата, попробуйте решить хотя бы одну боевую задачу, ответить за неизбежные потери, например, перед трибуналом или перед родителями погибших. Не мог. Служба моих солдат в Афганистане, часто неблагодарная, была настоящей службой, мужской работой. Это не то же самое, что ходить строем по плацу, стоять в наряде, чистить картошку на кухне. Афган и Союз, разделённые не только границей - это разные миры с разной ценой жизни, с разной сущностью. Это вообще нечто различное, несовместимое. Как антиподы (я уже встречал это странное слово), но как ни трудно, именно эти миры надо было совмещать.

-Согласно присяге и уставу, товарищ генерал. Готов к выполнению любых боевых задач.

-И ты туда же! - Воскликнул Краснов, впрочем, он всего лишь пытался быть открытым. Перед ним был строевой офицер, вернувшийся с войны, которую он, генерал, ошибочно считал только длительной командировкой, его внутренний компас молчал. - Каких боевых задач? Да не надо мне твоих боевых задач! У тебя личного состава будет тридцать человек, с ними попробуй найти общий язык.

-В Афганистане я командовал подразделением полного штата, - пусть простит меня Краснов, но здесь я не зло улыбнулся, - вместе со своими бойцами отработал десятки операций, дважды награждён орденами, в личном деле всё указано. У меня не было проблем с личным составом. Бойцы меня понимали.

-Бойцы, говоришь, - генерал усмехнулся необычному слову, набычился. - Ещё добавь, что твоим бойцам было чем гордиться. Было, согласен, несли службу на переднем крае борьбы с империализмом. В том то и дело, а здесь им что? Рутина, два года разгильдяйства в ожидании дембеля, кругом дерьмо? Борьба за дисциплину главнее боевой подготовки? Это мы уже слышали.

Краснов распалился и сам этого не понял, по его высокому лбу, по свежему загорелому лицу пробегали морщины, его обуревали неразрешимые внутренние комплексы, он не хотел идти на контакт, хотя должен был делать ровно противоположное - просто побеседовать с офицером, прибывшим в его дивизию. Я молча сидел, глядя прямо перед собой, досадуя на нелепость ситуации. Служба не задалась с первого дня, но я смутно догадывался, что дело не во мне - главным здесь был карьерный рост генерала и столь необходимый ему, как золотая жила, Афганистан, в котором ему так и не довелось послужить. Наверное, и хорошо, что не довелось, не наломал дров.

-Ладно, высоко себя несёшь, старлей, я понял. Завтра тебя представят личному составу, вот и продемонстрируешь накопленный боевой опыт, а я за тобой присмотрю, - Краснов не смог сдержать гримасы, и была она почему-то ядовитой, или мне только так показалось.


* * *


Заканчивался апрель, я тогда только пересёк границу и с размаху, раскинув руки, окунулся в ташкентский зной. В полдень было жарко, как в Баграме, но это была другая жара, домашняя, которая не обжигала, а грела. Рейсы на Москву, аэробусы, уходили каждые два часа, как электрички, и я был очень удивлен, когда дама в кассе предложила мне вылет через три дня, на более ранние рейсы билетов уже не было. Раз так, я мог спокойно заняться поисками Чеснокова, после своих ранений он несколько месяцев отлёживал бока в госпитале, по логике, должен был идти на поправку. Перед отлётом домой хотелось пожать руку старому приятелю, обнять напоследок; кто знает, когда ещё свидимся, да и свидимся ли?

За последние шесть лет Ташкент стал прифронтовым городом, и госпитальный квартал здесь знали все жители, кого ни спроси, поэтому нашёл я его быстро. За КПП оказались зелёные парковые аллеи со старыми, не раз перекрашенными скамьями, с цветущими клумбами, с газонами, которые в этом году ещё не постригали. Аллеи давали много тени и свежести, в их неухоженности, в щербатом асфальте, в огрубевших стволах дубов и чинар чувствовалась притягательная замшелая древность, которая помнила ещё первого генерал-губернатора Кауфмана.

-Честный! Здорово, бродяга!

Я бросился было его обнять, я хотел, но кроме знакомых черт постаревшего лица, кроме большого лба, очерченных скул, я ничего в нём не узнавал, и это меня удержало, сломало мой самый первый порыв. Чесноков лежал на госпитальной койке, на мятой, не раз стиранной в хлорке простыне, страшно исхудавший, жёлтый, с железной конструкцией на левой ноге, он пытался казаться бодрым, но его виноватая гримаса всё испортила.

-Вань, ты? Здорово... - он на мгновенье опустил глаза, смутился. - Вот видишь, какой я теперь...

-Вижу, что тут поделаешь? - я продолжал по инерции улыбаться, как-то сразу решив, что корчить кислую физиономию не буду, пожал протянутую руку, сел рядом с ним на белый табурет. - Меня вот пронесло, пару раз попадал под раздачу, но обошлось. Ты-то как?

-Карабкаюсь. Раньше эти железки, - он положил руку на блестящие металлические стяжки, - аппарат Илизарова называется, на обеих ногах были, один уже сняли. Тяжко. Меня в Асадабаде, считай, по частям собирали, не до хорошего было - лишь бы выжил, а привезли сюда - стали кости заново пилить. Оказалось, срослись неправильно. Вот и лежу, как ватная кукла; больше всего бесит, что в туалет самому не сходить. Уж сколько месяцев. Никак не привыкну.

Чесноков поморщился, отвернул осунувшееся лицо к стене, окрашенной в больничный голубой цвет, помолчал, другая свобода была ему недоступна. Я оглянулся по сторонам. В палате было уютно, насколько это возможно в госпитале. Сбоку, через проход стояла ещё одна кровать с металлической конструкцией на спинке, она была не заправлена, хозяин где-то отсутствовал. Радиоточка в углу негромко вещала пожелания трудящихся в рабочий полдень, на подоконнике в полусвете томился фикус, в приоткрытую форточку стекал пряный апрельский воздух. С детства не любил больницы, лучше уж быть в окопе, чем в уютной палате, тем более что изо всех углов, отовсюду пробивался устойчивый запах ненавистного мне лизола, смешанного с таким же ненавистным запахом хлорки.

-А ещё бесит, что все, кто заглядывает ко мне, вроде тебя, сочувствуют, жалеют, блин, как неполноценного урода, - резко выдохнул Чесноков, всё также уставившись в стену.

-Ну, извини, Честный, сочувствую, по-моему, это нормально. Рефлексируешь, как барышня. Тебе сейчас что ни скажи, во всём упрёк слышишь, а, между прочим, руку мне крепко пожал.

-Да вот, гантели под кроватью, занимаюсь.

-И то дело. Так что за год, пока ты здесь мучаешься от безделья, мог бы этой рукой написать книгу по прикладной философии, ну например, как жить и как выживать. Сколько мыслей потеряно!

-Издеваешься. Какая, к чёрту, книга? - он повернулся ко мне лицом.

-Помнишь нашу главную кафедру? А ты всё говорил: дзюдо, дзюдо... Всё течёт, всё изменяется. Диалектика, однако. Весь мир с этим согласен, кроме тебя. Твоя личная диалектика проста, как валенок. Самую нижнюю точку ты давно уже прошёл, соображаешь? Нет? Ну, так ничто не стоит на месте. Хуже, чем было, не будет. У тебя начался период роста.

-Ты что меня грузишь, философ? - Чесноков разозлился, но как-то не по-настоящему. - Как был заумным, так и остался.

-Бери выше - практикующий философ, - я расслабленно положил руки на колени, повернул мозолями вверх, повернул вниз, сжал пальцы в кулаки, разжал, - вот эти руки три дня назад держали автомат, в них пороховая гарь, за жизнь не отмоешься, а ты пытаешься меня уколоть. Не получится. Расскажи лучше, как всё было.

-Да как, как... Тупо. - Он снова поморщился. - Помоги, подложи подушку под спину.

Когда я управился, он поудобнее сел в кровати, облокотившись на спинку, и начал рассказывать короткую историю своей войны.

-Мы возвращались из Кабула, шли колонной вдоль Кунара, до нашей базы - до Асадабада - оставалось нет ничего. БТР, на котором я ехал на броне, подорвался на фугасе; меня, как отбивную - о камни. Слава богу, санинструктор не подкачал, ноги жгутами перетянул, кровь остановил. Дальше? Дальше не помню, отключился. Уже потом узнал, одна вертушка, что колонну сопровождала, взяла меня на борт, через полчаса был на столе, а там - два командированных хирурга из Москвы. Они корпели надо мной несколько часов, осколки костей собирали. Спасли. Вот, собственно, и всё. Всё кончилось. Как теперь жить - не знаю...

-Не дрейфь, Володя. Люди как говорят? Бог даёт испытания - даёт и силы их преодолеть. Так ты не форсируй, тормозни маленько, всё придёт в своё время.

-Не успокаивай.

-Очень надо. У тебя ещё тот характер, в смысле, спортивно-боевой, не поверю, что ты так легко сдался.

-Сдался, блин... Нет больше мастера спорта, одни воспоминания. Уволят подчистую, по состоянию здоровья. Дальше-то что?

-Чудак человек. Твоя воля к жизни, этот твой "мастер" до сих пор держат тебя, загнуться не дают. Помнишь Игорька Якубова?

-Всех помню, его особенно.

-Конечно, не лучший пример: Игорёк потерял ногу при подрыве - отрезали выше колена - но он продолжает служить в военкомате в Барнауле, нашёл свое место.

-Он нашёл. - Чесноков поджал губы и снова отвернулся к стене. - Это по его прихоти я отбываю здесь свой срок.

-Брось. Каждый проживает свою судьбу и каждый сам в ней виноват. Якубов - только обстоятельство.

Говорить на одном языке с человеком, у которого переломано и отбито всё тело, чертовски трудно, если не сказать, что невозможно. В этот момент я не был уверен, что он меня понял.

-Да-а, только обстоятельство. Так, изгиб пути, перекрёсток. Да, Вань? - Чесноков скривил лицо, он не хотел упрощать. - Выберешь не ту скорость и уже в кювете. Вот и я... А то, что кто-то подставил подножку, не в счёт.

Он смотрел на металлические стержни и кольца, как смотрят на свои пожизненные кандалы. Убийственный взгляд. Я не отвлекал его от мрачных мыслей и молчал вместе с ним. В подвисшей тишине за дверью палаты, в коридоре, послышалось движение, шарканье ног в больничных тапках-шлёпанцах, то и дело поскрипывали кресла-каталки тех, кто не мог передвигаться сам, звенела алюминиевая посуда, негромко постукивала гнутым колесом тележка, на которой санитарка развозила еду для лежачих.

-Больные, первая смена, обед! Обед! Не задерживаться, и посуду не задерживать!

-У вас обед в две смены?

-Да, ещё с прошлого года, как поток из Афгана попёр. Кто поправляется - в другие госпиталя, на реабилитацию, на их место - новые. В общих палатах тесно, только у меня номер люкс на двоих, - он скосил глаза на соседнюю пустую постель, - режут сейчас парня в операционной...

Тележка с гнутым колесом остановилась у палаты, а в дверь, толкая её задом и держа в руках поднос с тарелками, заглянула санитарка.

-Чесноков, как ты здесь, один? Грустишь? А-а, гость у тебя, ну и хорошо. Принимай обед. Утку потом выпростаю.

-Да пустая она, - досадливо отозвался Чесноков.

-Ну и хорошо, что пустая, ну и ладно. Вы тут пока разговаривайте, а я потом, потом.

-Вот это и есть теперь моя жизнь, - негромко произнёс Чесноков, когда они снова остались вдвоем, - а всё началось с Якубова. Уже потом - и изгиб, и скорость, и кювет. Причина и следствие, так кажется? Судьба, блин. В итоге вся жизнь коту под хвост.

-Честный, похоже, я ошибся. С философией у тебя полный порядок. Только её надо немного подкорректировать, ну так, самую малость, - я противоречил своему приятелю, я натянуто улыбался. Он должен был понять, что логика есть во всём. - Ты пойми, после подрыва рядом с тобой оказался толковый санинструктор, кровь остановил. Не каждый бы смог. Вертушки сопровождали колонну - повезло, сразу на борт... Ну а московские эскулапы - это вообще высший пилотаж... Они сохранили тебе и руки, и ноги. У кого ещё были такие совпадения? Должен же быть во всём этом какой-то смысл! Не может не быть смысла.

Вопрос, неловкое замешательство застыли в морщинах на высоком лбу моего однокашника Чеснокова, и я уже смелее заканчивал свою парадоксальную мысль.

-Расслабься, Честный, у тебя началась другая половина жизни.


* * *


Афганистан преследовал меня, сопровождал, заставлял возвращаться назад, он был точкой отсчёта, пересечением осей координат, корневищем, из которого росла моя жизнь. Если я начинал о чём-то долго размышлять, так или иначе снова возвращался назад. Не было никакого синдрома, о чём в запале написала комсомольская газета, но был, как эхо вдогонку, изувеченный и закованный в железо Чесноков. Это чтобы я никогда не забывал, насколько мне повезло.

Я захотел отодвинуть Афган как можно дальше от себя, чтобы раз за разом не приходилось доказывать своим новым сослуживцам, что я тот самый, кто прошёл огни и воды и какие-то несуразно гремящие медные трубы. Начальник политотдела прислал корреспондента дивизионной газеты, пришлось выдумывать лубочные картинки из жизни мирных дехкан-афганцев; замполит полка сходу озадачил меня подготовкой лекции о боевых армейских буднях, я как-то сумел ограничиться скорпионами, дико хлорированной водой и чисткой оружия в условиях пустыни; в общем, замполиты расстарались. Комбат Батурин, высокий красавец с большим самомнением и заодно мой непосредственный командир, снисходительно окинул меня взглядом, покачался с пятки на носок, стоя перед строем офицеров, вытянул в раздумье губы.

-Говоришь, десантно-штурмовой батальон, а теперь - пехота, ну-ну...

-Никак нет, товарищ майор, ничего я не говорю.

-Ничего не говоришь, ну-ну... - Он снова вытянул губы. - Тогда подбери двух солдат, найди покрепче, посноровистей, и в рамках тактической подготовки проведёшь показательное занятие. Будете преодолевать полосу препятствий со стрельбой из положений лежа, с колена, в общем, с эффектами, добавь немного напалма, пару взрывпакетов. Личный состав батальона должен увидеть, как это делается в бою, а то мы тут в тылах совсем закисли. По времени не ограничиваю, надо уложиться до начала дивизионных учений. Задача понятна?

-Задача понятна. По мере готовности доложу.

-Ну-ну.

И только замполит моей новой роты Леонид Исаков, взрослый человек и изрядный пессимист с большими залысинами на умной голове, после всех поставленных задач взял меня осторожно под локоть:

-Слушай, командир, давай выпьем что ли, что мы, как чужие.

-А давай! Отправим пехоту на ужин и врежем по соточке под огурчик и под разговор. За одно и познакомимся поближе.


Соточкой разговор не ограничился.

-Лёня, ты такой аккуратный, правильный, аж тошно, боишься испачкаться в солдатском дерьме?

-Правильный? Ну да, работа такая: поднимать моральный уровень, укреплять воинский дух. Солдат - это боевая единица, защитник Родины, случись что, его автомат должен быть вычищен, пристрелян, и сам он готов к бою. А что на самом деле? Стоит такое чучело с замашками дембеля, ремень ниже пояса, сапоги гармошкой, ключи от каптёрки на пальце крутит. Ещё усмехается. Да плевать он хотел на службу, на нас с тобой. Какой из него защитник? В первом же бою в штаны наложит.

-Вот я и говорю, боишься испачкаться. Не бойся, замполит, вся жизнь - дерьмо, только это понимаешь не сразу, а в самый-самый неподходящий момент.

-Ты об Афгане?

-Эх, Лёня, Лёня, Афган - святое место. Всё лучшее там утраивается, а мерзость, подлость становится клеймом на всю жизнь. Никто не забудет, никто не простит... В соседней бригаде был случай: дух-снайпер подранил нашего бойца-механика, когда тот из горящего танка выбрался, прострелил ногу и никого к нему не подпускает, другой боец бросился на помощь - снайпер одной пулей в грудь уложил пацана. Механик на открытом пятаке, истекает кровью, стонет; только пошевельнётся - снайпер пулю рядом кладет, играется, сука. Рядом много ребят за камнями, и никто не может помочь. На твоих глазах умирает человек, молодой, полный сил, такой же, как ты сам. Что должно в тебе происходить? Вот что?

-Не знаю, - Исаков неуверенно пожал плечами, для него это был риторический вопрос, неудобный, на который лучше и не отвечать. Всё равно не ответишь.

-Наливай, что сидишь, расскажу, чем история закончилась, а то вы тут, племя комиссарское, плесенью покрываетесь, героизм в сорок пятом году черпаете. Другого за сорок лет так и не нашли, не захотели. Может, вам это и не нужно.

-Дальше-то что? - икнул Исаков, боясь, что я замолчу, и он не узнает, что стало с бойцом-механиком.

-Всё то, - я хватил полстакана водки, скривился от выпитого, занюхал рукавом и долго не мог начать, сомневаясь, стоит ли выдавать постороннему мою афганскую тайну. Исаков - он неплохой парень, но он посторонний и замполит к тому же... - Техник роты, прапорщик, у которого этот механик служил, простой мужик, обычный работяга, ещё не старый, не мог смотреть, как умирает его солдат, и не мог терпеть своей беспомощности, не выдержал, бросился к нему, встал перед ним на колени, как перед иконой, растопырил руки, закрыв бойца от снайпера. Кричит ему, мол, давай, давай, ползи! В это время в него вошла первая пуля. Он уже не кричит, а хрипит: "Ползи, сынок, ползи, я долго так не простою". Еще две пули его пробили, он стоял, держался, как будто и вправду это был его сын, его кровь. Потом рухнул мёртвый. Вот это и есть Афган.

Взгляд замполита потерял твёрдость, стал неловким, скользнул по угловатым предметам армейского интерьера, ища защиту в темных углах ротной канцелярии, пальцы на крышке стола отстучали торопливую дробь. Всё, что он сейчас узнал, было неожиданно, не умещалось в голове. Распространяемые по линии политаппарата портреты героев-афганцев с короткой справкой о подвиге отдавали казенным формализмом, нафталином. Кто они такие все эти Акрамовы, Аушевы, Запорожаны, Солуяновы...? Наверное, они хорошие ребята, но они не защищали Родину, и верить в справки под их портретами было необязательно. Необязательно до сегодняшнего дня. И вдруг я влез в его жизнь со своим застольным рассказом о прапорщике, который никогда не станет плакатным героем.

-А что с солдатом? Солдат выжил?

Честная, добросовестная натура Исакова спонтанно сочувствовала жертве. За сочувствие не спросят. Ещё бы! Но эта же натура проскальзывала мимо подвига, объяснить который не могла. Мы всегда на стороне тех, кто нуждается в защите, мы так устроены, мы готовы их спасать в любой точке мира, но мы так и не узнаем, откуда берутся герои.

-За его жизнь заплачено дорого... Наверное, выжил.

Какого чёрта мои глаза стали мокрыми? Я уже не хотел продолжать разговор и зачем вообще я связался с замполитом? Захотелось его обидеть, так обидеть, чтобы он сам понял, кто он есть, копнул себя поглубже, перестал быть чистоплюем в белых перчатках, чтобы навсегда запомнил наш разговор.

-Ты бы так смог? Ценой своей жизни? - я приблизил к нему своё лицо, по которому ползла пьяная издевательская усмешка, смотрел ему прямо в глаза, смущая, не давая соврать.

-Ну, знаешь, - он непроизвольно развёл руки, поднял глаза к потолку, а потом как-то сник, опустил плечи, и негромко произнёс, - нет, я не смог бы, нет. Надо быть готовым, внутренняя готовность должна быть, решимость; этот прапорщик, этот человек, он особенный, да? Он как Александр Матросов.

-Значит, ты - офицер, замполит, и не готов? Ну и чем ты лучше того дембеля, который ключи на пальце крутит? - я с любопытством посмотрел на Исакова. - Он живёт - посвистывает, ты живёшь - пописываешь. Быстро ты сдался.

-Зато честно, я же не бравирую. И при чём здесь дембель?

-Честностью гордишься? Или малодушием?

-Зачем ты так? - Исаков оторопел. - Мы сидим в тёплой канцелярии, пьём водку и... разве это просто подставить себя под пули... Как ты можешь так рассуждать? А ты сам?

-Замполит, канцелярская твоя душа, ты даже подумать не захотел, страх в себя впустить, пощупать его ребрами... А я сам.... Помнишь песню... И ты порой почти полжизни ждёшь, когда оно придёт твое мгновение, - я поискал глазами стакан, жаль, он оказался пустым. - Вот пусть сначала придёт это мгновение, а там... Там разберёмся. Не сомневайся.

Может быть, я был слишком пьян и от этого возбуждён, может быть, мне дико не хватало моего Афганистана, но в этот момент я точно знал, что разберёмся, ведь Сермягин, мой сержант, разобрался, смог, он даже секунды не думал, он просто сделал свой шаг навстречу автоматной очереди. Зачем он это сделал?

В дверь канцелярии постучали.

-Да!

-Товарищ старший лейтенант! Дежурный по роте сержант Тимиров! Рота с ужина прибыла, какие будут указания?

Я только знакомился с личным составом роты и откровенно разглядывал дежурного, моего подчинённого. Мало сказать, что он был необычным, он был похож или на монгола, или на китайца с большой головой, но поскольку ни те, ни другие в нашей армии не служили, значит, мог быть кем угодно.

-Всё по распорядку дня и... Задержись, сержант, возьми табурет, сядь. - Он сел. - Как тебя по имени, Тимиров?

-Эркин. Ребята зовут Эрик, однако.

-Откуда, из Тувы, из Бурятии?

-Не-е, я - якут, мой дом в Нерюнгри.

-Срок службы?

-Хм, дембель, однако, - Тимиров заулыбался, и его голова стала напоминать колобок из русской сказки, так что и мне стало весело.

-Как служится, дембель? Хотя, что я спрашиваю... однако...

На столе у окна, чуть прикрытая занавеской, все ещё стояла початая бутылка водки, и я заметил, что он задержал на ней взгляд.

-Любишь огненную воду? - мои слова предназначались сержанту, а подействовали на замполита, его глаза заинтересованно раскрылись и стали трезвыми. Он никогда не спрашивал так просто о простых вещах.

-Нет, товарищ старший лейтенант, мне нельзя. Буду пить - стану алкоголиком. Мама расстроится, однако.

-Самый удивительный ответ из всех, что я слышал. Скажи мне, Эркин, Эрик... Мы тут с замполитом обсуждаем одну тему. Скажи, что для тебя Родина?

-Родина? Ну... Это мой дом, моя семья, вот, ребята.

-Ответь тогда и на другой вопрос. Ты готов отдать за Родину жизнь?

-За свой дом? - Он встал с табурета, посмотрел странным взглядом на меня, потом на замполита, потом снова на меня, как бы оценивая, достойны ли мы ответа, и видимо, решил, что командира уж точно обманывать нельзя. - Я готов.

-Иди, Тимиров, свободен. Для роты всё по распорядку.

Дежурный по роте ушёл, за дверью началось брожение, топот и шарканье сапог, с выпивкой надо было заканчивать. Я посмотрел на Исакова, но тот ещё долго сидел хмурым и озадаченным. К месту и не к месту я вспомнил про свой дом. Полученная недавно квартира на четвёртом этаже панельного дома стояла холодной бетонной берлогой; с запахом сырой извёстки, с зелёными панелями и квадратами пустых окон она так и оставалась необжитой. Жена Лара ещё не приехала и долго ещё не приедет, она была в интересном положении, и ей многое прощалось.

-Значит, вся эта история, та, что ты мне рассказал - правда - Наконец, Исаков вышел из задумчивости.

-Ты что, замполит? Ты сомневался?

-Нет, мне сначала показалось, что это легенда, миф, ну такой военный эпос. Наш брат военный иногда, э-э..., утрирует...

-То есть, привирает.

Я хотел по-настоящему, со злостью обидеть его, а получилось, что это он меня обидел пусть даже не намеренно, совсем случайно, как-то по-детски.

-Читал про двенадцать подвигов Геракла? Миф? Классика! Герой, сын богов, не знающий своего рода-племени. Удобный герой, европейский, весь мир им восхищается, он безупречен, практически неуязвим. Так вот, тот прапорщик не был Гераклом. Он знал, что умрёт. Это так, для справки.

-Извини, я не должен был... А как его звали?

-Наши герои безымянны, - я почти скрипнул зубами, лицо не то от водки, не то от стыда наливалось краской, - это не моя история, и этого парня я не знал. Хотя какая тебе разница, если ты не веришь.


* * *


До начала дивизионных учений продемонстрировать, что такое полоса препятствий в жизни, то есть в бою, не удалось. Эшелоны с боевой техникой разгрузились на Семипалатинском полигоне, полк стал лагерем среди степей и сопок, где-то здесь, не так далеко и так давно взрывали ядерные заряды, а теперь мы отрабатывали тактику действий подразделений полка. Наконец, пришло время моей роты показать, к чему она готова.

В первой паре бежали лейтенант Чиженко со своим механиком-водителем азербайджанцем, тот плохо говорил по-русски, но был очень лёгким, подвижным, как настоящий горец, что не отнять. Заместитель командира взвода сержант Абишев бежал с Ивановым, молодым солдатом со вторым разрядом ГТО, мы с Тимировым были последними. Судя по составу, в забеге участвовал настоящий, полноценный интернационал, сразу не поймёшь, кто здесь кто, обычное дело. Большому кораблю большое плавание, большой стране... - большой шейкер для перемешивания народов. Ну, наконец-то таджик и грузин выучат русский, поговорят между собой, а заодно спросят у эстонца или латыша: как дела, боец? Ремень подтяни, молодой. Каждый из них в отдельности - малая частица, пылинка в потоке ветра, все вместе - большой неповоротливый Союз. В данном случае было важно, как этот интернационал преодолеет полосу препятствий.

Если бы мы подожгли разрушенную лестницу или остов моста, или двухметровый забор, зампотылу полка мне бы этого точно не простил. Пришлось бы восстанавливать, а то и из зарплаты выплачивать стоимость ремонта, поэтому напалм поджигали сугубо для имитации, для антуража, ну и чтобы удовлетворить фантазию комбата, в остальном руки у меня были развязаны. Изюминка была только одна, при преодолении каждого препятствия один боец прикрывал другого, вёл стрельбу с колена, в движении, лежа, или стоя в траншее, когда её перепрыгивал напарник. Потом напарники менялись ролями. Ничего не скажу насчёт комбата, тот всё также переминался с пятки на носок, сложив руки на груди и что-то напевая про себя, но мне самому наша работа нравилась, мы не фальшивили. Тимиров старался, и всё же при прыжке через забор он неудачно подвернул ногу, споткнулся и захромал, преодолевая накатившую боль. На миру и смерть красна, а тут было столько глаз по всему периметру полосы, что он терпел до конца, изобразил падение, сделал перекат, отстрелялся, и уж только потом я смог подставить ему плечо, и мы вдвоём показали отход со стрельбой. Комбат перестал качаться на каблуках, с некоторым удивлением повернул голову набок, да так и остался в этом положении. Ближе к вечеру во время чистки оружия - свой ствол я чистил сам, по привычке - подумал, что наша группа неплохо выглядит вместе. Суть картины оставалась прежней, как и сто и двести лет назад: когда один прикрывает другого, связка работает, один за всех - все за одного, так уже было. Случись что, группа у меня есть, ну так, на всякий случай. Хотя, какой такой случай, мы же не спецназ для отдельных боевых задач, а так, пехота, да из-за речки уже начали выводить войска.


Среди зрителей показательного штурма полосы было много офицеров полка, Батурин удосужился на утреннем построении пригласить на тактическое занятие всех желающих, заодно и перед командиром полка прогнулся. После чистки оружия ко мне подошёл Арутюнян, командир разведроты.

-Здорово, старлей! Неплохо отработал, - он повёл чёрной бровью.

-Здорово, разведчик! С твоей стороны это неприкрытая лесть.

-Зачем лесть? Чувствуется подготовка, чувствуется, что после Афгана. И то, что ты не в своей тарелке, тоже бросается в глаза. Не отошёл от войны, хочешь доказать, что ты крутой... Как зовут?

-Иван.

-Меня - Карен. Присядем? - мы пожали друг другу руки, его рука оказалась сухой и крепкой, и устроились на старой кирпичной кладке в тени такой же старой акации. - Я видел, как ты бежал, как работал, как духа в прицел искал. Крови хочешь? Хм, пройдёт. Всё пройдёт.

Он чиркнул спичкой, глубоко затянулся сигаретой, выпустил вверх сизый дым, посмотрел на меня сбоку взглядом знатока, а я всё не мог понять, было ли в облике нового знакомца нечаянное самолюбование или на самом деле он увидел в моём занятии что-то стоящее.

-Как умею, так и делаю. По-другому как-то не интересно.

-Верю, тебе верю. А здесь... - Арутюнян нехорошо усмехнулся, посмотрел на кончик сигареты, - гадюшное болото. Что твой комбат, что другие, есть тут парочка карьеристов, у них тоже глаза блестят, хм, только по-другому, как у охотников, которые вынюхивают выгоду. Не куришь?

-Уже нет. В засаде курить нельзя, а служба была - одни засады. Напрягся раз, вот и завязал... Почему болото?

-Подходящая фигура речи. В полку на БМП, на танках полно запоротых двигателей, все молчат, комдив не знает. Стоп! - он вдруг замер, что-то прокручивая в голове. - А если...

-Если комдив не в курсе, ты-то с чего взял?

-Знаю. К тому же я разведчик; острые глаза, оттопыренные уши, пытливый ум и агенты на каждом углу, - по его скуластому смуглому лицу впервые за весь разговор скользнула улыбка. - Ладно, это я так, типа пошутил. Если без шуток, я завидую тебе, твоей практике. Вот кто я? Профессионал без практики - это чушь, полный бред.

-Как ты себе представляешь эту практику? - вольно-невольно мой вопрос был с подвохом, я хотел, чтобы он раскрылся, хотел узнать о нём больше.

-Да просто. Отрабатывать снятие часового на резиновой кукле или на реальном объекте - разница? А потом смотреть на свои испачканные руки - дрожат они или нет.

Говорил Арутюнян медленно, сквозь зубы, от проскользнувшей улыбки не осталось и следа, он и не скрывал, что тяготится своей нынешней жизнью, она казалась ему плоской, несолёной, "откуда у парня испанская грусть...", у армянского парня? Испанская - это когда в глазах одиночество, и не знаешь, куда идти; русские, когда не знают - идут на край света. Похоже, он искал в своей жизни особую остроту, лезвие бритвы, по которому немыслимо идти, или тот самый край, за которым бездна. И при этом для мрачных откровений он выбрал меня, совершенно незнакомого человека; была какая-то неочевидная причина, по которой он мне доверял.

-Разница есть и существенная, - я не знал, что ответить, взвешивал слова, ещё не понимая, что слов от меня не требуется.

-Если меня с подготовленной группой, с ротой забросить в Штаты, где-нибудь в Техасе, мы бы устроили звёздно-полосатым большой шухер. У нас бы это получилось.

-Как забросить? Как ты себе это представляешь?

-Как, как... Не упирайся в детали, выделяй главное. Да хотя бы на подводной лодке, неважно... Главное - высадиться на берегу. Мы бы любую шахту с ядерной ракетой взорвали.

-Карен, ты стопроцентный авантюрист. Высадка в Америке - это дорога в один конец.

-Иногда и эту дорогу надо пройти. - Он помолчал минуту, уверенный, что я его понимаю. - Думай, как хочешь. Всё решает готовность к действию. Что американцы? Кто они такие? Эти ублюдки уверены в своей безнаказанности, в том, что их все боятся. Они не ждут нападения, они не готовы, а значит, они слабы... Главный вопрос в другом: кто такие мы?


* * *


Месяц подготовки заканчивался. Сегодня, за день до начала главной фазы дивизионных учений, активной "войны", прибыл командующий сухопутными войсками, военные атташе и представители стран Варшавского Договора, других стран, ожидали и главного гостя Рауля Кастро, министра обороны Кубы. Мало кто откажется посидеть в партере с горячим кофе, когда на сцене лязгают гусеницами сотни боевых машин...

Тема учений, "Встречный бой танкового полка", могла быть интересной, если бы игралась с листа, но учения были показательными, и мы показывали, как должно быть, давали живую картинку боевого устава. У кого из гостей стоят на вооружении танковые полки и одновременно есть степи от горизонта до горизонта, навскидку не скажешь (может быть, в Монголии?), ну пусть посмотрят, как это сочетается у нас. Нашим противником по ходу учений был гвардейский мотострелковый полк из соседнего гарнизона в посёлке Алаколь.

Поздно вечером командир полка Березовский срочно вызвал в штабную палатку всех командиров подразделений.

-Мать вашу... - начал Березовский без предисловий. - Если кто-нибудь ещё допустит ЧП, строгачём не отделается, под арест отправлю!

Его так разъярило, что он забыл сказать, что же собственно произошло. Офицеры молча переглядывались, до утреннего подъёма и выхода в район сосредоточения войск оставалось чуть больше четырех часов, надо было немного и вздремнуть.

-Убило кого? - ввалился в палатку запоздавший командир ремроты.

-Кто сказал? - рыкнул комполка, все промолчали, оглядываясь, - типун на язык болтуну этому.

-Товарищ майор, - вмешался Батурин, - никто из офицеров не знает...

-Конечно, не знает. Только я и командир Алакольского полка. Пока никто не знает. Пока! - Он поднял палец вверх. - Личный состав у всех на месте?

-В первом батальоне вечерняя поверка проведена, отбой произведён, все на месте, - доложил Батурин, комбат-один. Потом комбат-два, потом по перечню доложили и другие командиры....

-Понял, понял, - командир всё ещё был на взводе, - в общем, так, разведрота нашего полка уже перешла в полном объёме к активным действиям в полосе ответственности полка. Разведгруппа, возглавляемая лично Арутюняном, проводила разведывательно-поисковые действия, напоролась на засаду противника, обнаружила засаду раньше и условно ликвидировала её. Однако в засаде у противника были дембеля...

-Ну-ну, - привычно отозвался Батурин.

-Да, дембеля! У вас в ротах таких тоже хватает. Они погулять вышли! В сторожевом охранении подальше от начальства можно и поспать, и развлечься, а службу обозначить флажками!

Офицеры, сгрудившись, стояли вокруг командира полка, не понимая, к чему он клонит. Для них и так не было секретом: где дембеля, там сплошь одни "приключения" и головная боль в придачу. Но причём здесь наш полк?

-Министр завтра приезжает! Ещё не объявляли, но разве Рауль приедет без своего визави? А эти дебилы... Арутюнян тоже хорош! Когда они не выполнили команду о формальном уничтожении засады...

-Г-га-га, - у кого-то воображение опередило мысль

-...он приказал разведчикам разоружить противника и действовать реально.

-Во даёт!

-Кавказец, горячая кровь.

-Голова должна оставаться холодной. А что в результате? Одна сломанная челюсть, разбитая радиостанция, похищены семь затворов к автоматам. Фатеев, командир соседей, рвёт и мечет.. Но зачем Арутюнян вывел из строя БМП?

-Это ещё как?

-Вы-то Батурин что спрашиваете? Заложил тротиловую шашку в ствол и рванул. Результат: раздутие ствола. В общем, машина выведена из строя не условно, а на самом деле.

-Сильно обиделся разведчик. Ну а как же? - весело отозвался командир ремроты, завтрашний день его заботил меньше всего, он-то ещё успеет выспаться. - Товарищ майор, да ничего такого, рембат заменит пушку, делов-то на пять копеек. Разберутся.

-И на запросы по связи не отвечает.

-Товарищ майор, он в принципе и не должен, - это была моя реплика, и Березовский бросил на меня возмущённый взгляд, - Арутюнян выполняет боевую задачу, у него режим связи.

-Ты что, ротный, это учения! Какая боевая задача? Командир полка вызывает на связь!

Я непроизвольно покачал головой.

-Арутюнян - разведчик, для него это боевая задача. Его станция на дежурном приёме. Дайте ему команду "отбой", он слушает эфир, он должен услышать.

-Платов, ты откуда это знаешь?

-Дайте ему команду на отход. Если он захватит командира полка Фатеева, дивизионные учения пойдут насмарку.

-Он не получал такую задачу! - взревел Березовский: мне показалось, что он поперхнулся от самой мысли...

-Разведгруппа может действовать согласно обстановке.

-Ты серьёзно?

-Если соседи бараны, то волк их будет резать.

Наш командир полка сильно нервничал, по итогам знаковых учений он должен был стать либо героем и как минимум подполковником, либо жертвой. Ну не Крашнин же! Тот никогда не станет крайним, даже если что-то в его военной постановке пойдёт не так.

-Связист! Соедини соседей, вызови командира. Срочно!

-Есть! - Боец принялся крутить ручку полевого телефона.

-Товарищ майор, - Батурин заинтересовался ходом мысли командира, - что вы хотите ему передать?

-Что-что... Чтоб не сильно обгадился, когда его Арутюнян брать будет.

-Исключено. - У Батурина в голове сработала здравая мысль, - командир разведроты выполняет поставленную задачу, Вы не можете его сдать. Это ваш офицер.

-И Вы туда же! Какая, к чёрту, задача? Идут дивизионные учения, а это форс-мажор! Э-эх, с такими командирами останешься, пожалуй, без очередного звания.

-Надо самим решать, - мой комбат продолжал проявлять твёрдость. - Фатеев - это противник.

-Связист, - Березовский помолчал в раздумье, - отбой! Ну и чёрт с ним, если он тот самый баран и не организовал охранение. Но разведка не получала такую задачу!

Ровно в полночь в эфире обозначились позывные Арутюняна.

-Переходи на запасной канал, - коротко бросил комполка.

-Батальонные районы сосредоточения противника вскрыты.

-Штаб противника не пощупал?

-Нет. За рамками задачи.

-Понял тебя, возвращайся. Будь аккуратнее, могут преследовать, нашумел ты там сильно. Конец связи.

Березовский стер со лба выступивший пот и вроде как повеселел: Фатеева в плен не взяли, и то хорошо.


Утром, чуть солнце поднялось над горизонтом, началось выдвижение танковых колонн на исходные рубежи. Встали. Дождались, когда на смотровой площадке, расположенной на высокой сопке и укрытой масксетью, появилось руководство.

Ну! Вперед, войска!

Танковые батальоны, заскрежетав гусеницами, набирая интервалы, медленно двинулись по разбитой в пыль степи. Не любят танки быстрой езды, вот и приходится пехоте, то есть мотострелкам, покорно плестись следом за ними, глотая желто-коричневую азиатскую пыль. Она стояла стеной и выдавала нашу колонну за многие километры, если только нас не скрывали горбатые сопки, но ведь у супостата тоже есть всевидящая разведка.

Обрывочными фразами зашуршала радиостанция. Понятно, впереди противник. Батальоны начали развертывание, идея заключалась в том, чтобы развернуться для атаки раньше противника и самому уйти из-под удара его авиации и артиллерии. Но бронированные "черепахи" степенно выдерживали геометрию, разделившись на три колонны, и так же, как черепахи, никуда не торопились. Пехота работала иначе. Мы получили боевой приказ на глубокий обходной манёвр во фланг противнику. "Редкая птица долетит до середины Днепра...", редкий читатель выдержит размышления о тактике... Но чем больше глубина манёвра, тем больше шансов остаться в живых в реальном бою, и мы выжимали из двигателей своих машин всё возможное, чтобы как можно быстрее раствориться среди складок местности. С вышки управления было видно, как мы вошли в сопки, усыпанные на склонах завалами камней, но когда осела пылевая завеса, наши БМП уже исчезли в зелёной балке; влажный дёрн, степная трава не давали пыли. И тем более нас не видел противник. Батальон продолжал развёртывание, и вскоре моя рота осталась одна. Там, где заканчиваются сопки, должна была начаться атака.

Карта образца семьдесят четвёртого года обманывала, она и не могла быть точной, каждую весну после паводка образовывались всё новые промоины, на которых можно было разбить машины, сорвать атаку роты и батальона или подставиться под вражеский огонь. Я доверял своему механику-водителю, в свои триплексы он видел землю, которую рвали гусеницы нашей машины и других машин, шедших следом за нами след в след. Я крутил головой в башне, крутил самой башней, чтобы видеть горизонт, видеть соседей и противника, когда тот появится перед нами. Я таращил глаза в окуляры, ладони потели на рукоятках прицела, напряжение нарастало, переходило в вибрацию и мандраж, и снова становилось напряжением, как будто настоящий бой был неотвратим. Сопки стали мельчать.

-Трезубец! Трезубец! Трезубец! - настойчиво прозвучал в шлемофоне голос комбата, и едва рота развернулась во взводные колонны, последовала новая команда: - Линия! Линия! Линия!

Рота развернулась для атаки, и дальше для каждого взвода, для каждого экипажа началась своя маленькая, локальная война. Конечно, это всего лишь учения, и в боеукладках нет боеприпасов, и всё-таки это была война. Боевые машины рванулись к своему рубежу, что торпеды навстречу назначенным миноносцам, без всякой надежды вернуться. Где-то впереди их ждали противотанковые ракеты, пушки, расчёты гранатомётов, минные поля, заложенные в план учебного боя... Но их также ждали самые настоящие трещины в грунте и рассыпанные в беспорядке валуны. Изначально такой риск ни в какие планы не закладывался, но по ходу спектакля все события переставали быть просто учебными и становились реальными. Как только появилась цель, а значит, и смысл, а также зрители, изменились и скорости. По косогорам и промоинам, по сыпучему щебню машины неслись как неудержимые. Их подбрасывало на неровностях грунта, они легко смещались в сторону, меняли направление движения от касания механиком-водителем штурвала. При такой маневренности ни один гранатомётчик был нам не страшен. Но когда мы выйдем на рубеж открытия огня, перед тем, как открыть огонь, мы сбросим скорость, вот тогда мы сами станем целью.

-Линию! Линию держать!

Душить азарт в зародыше - часть моей задачи. Нельзя потерять управление. У роты есть фронт атаки, есть вектор атаки, а вот азарт нигде не прописан и, что важно, обычно он противоречит здравому смыслу.

-Тридцать первый, левая дуга, левая дуга! Линию держать!

Чиженко, командир первого взвода, реагировал быстро, его машины ускорились.

-Интервалы между машинами!

Третий взвод, что был справа, скрылся за малой сопкой, а когда вынырнул, я обомлел: две машины стремительно сближались на крутом косогоре.

-Тридцать седьмой, обороты! Тридцать седьмой, уходи...

Но тридцать седьмой не видел, что происходило справа и сзади. Самая правая машина пыталась обойти валуны, но теперь её непроизвольно сносило боком вниз по косогору, и резкий манёвр мог стоить ей опрокидывания. Только что между несущимися машинами было пятьдесят метров, и вот уже меньше пяти.

-Абишев, обороты! Обороты! Быстро! - Какие, к чёрту, позывные, это был настоящий форс-мажор. Мой форс-мажор!

Наказание последовало незамедлительно, посредники с вышки управления вошли в нашу радиосеть и сообщили неприятную новость, то есть вводную:

-Командир третьей роты убит!

Я убит, прикольно, такого ещё в моей жизни не было... Остановившись на взгорке, на выгодной площадке, с которой открывался прекрасный вид на боевые порядки Алакольского полка, наконец, мне удалось оглядеться. Ротные колонны противника подставили нам свои незащищенные борта, моя рота - уже под командованием Чиженко, другие подразделения выходили на рубеж открытия огня. Что и требовалось по итогам выполнения учебно-боевой задачи.

Метров за триста до мнимого столкновения всем дали команду "Стой!", это означало, что где-то за сопками начинался следующий этап учений. Через двадцать минут он докатился до нас в виде танковой армады, которая двигалась также степенно, также геометрически точно, как и раньше, она занимала, затапливала, как вода в половодье, всё свободное пространство до самого горизонта. Позади линии танков стелились пыльные шлейфы, собиравшиеся в сплошную пелену, менялся ветер, и пелена опережала танки, скрывая их от противника. Девяносто бронированных "черепах" неожиданно ускорились, рванулись вперед, стволами орудий пробивая оседающую пыль... Армада она и есть армада, в этот момент мне стало жаль и обречённых гранатометчиков, и операторов противотанковых ракет, которых сметёт эта лавина. После семи лет службы в армии я впервые понял, что остановить её немыслимо, невозможно. Подтверждая мои мысли, над полем учебного боя на предельно низкой высоте прошли два звена боевых вертолётов - да, у артиллеристов, что расположены в глубине обороны, тоже нет шансов.

Колонны Алакольского полка, остановившиеся и всё это время молча наблюдавшие превосходство противника, пали жертвой танковой атаки, напоследок покрывшись толстым слоем ржавой пыли. Их ждал следующий этап учений, а мне, между тем, подумалось, лишь бы Чиженко не объявили ещё одним случайно погибшим, потому что замполит, который возглавит роту после Чиженко, точно потеряется среди этой огромной необузданной массы боевого железа.


* * *


Хоть на край света заберись, осень везде остается осенью: холод, сырость, увядание. Унылая пора, одним словом, и настроение, и мысли ни к чёрту. Чего-то не хватает - свежего воздуха? Или давит одиночество? Совсем без одиночества нельзя, оно помогает сосредоточиться, без него не понять свою сущность, ну разве что иногда его бывает слишком много. Карен вальяжно заявляет: "Ты только намекни, найдём тебе смазливую подружку, решим все проблемы". Я ему подыгрываю: "Все проблемы кроме одной - как потом от неё избавиться?" Карен не лукавит, но если будет надо, я и сам всё решу. Однако не в этот раз: уже скоро приедет моё семейство - теперь нас трое - надо немного подождать. Я подожду.

Вызвал комбат. На границе с Китаем в селе Актай находится очень важный армейский объект, переданный в оперативное подчинение дивизии - инженерные склады. Раз в два месяца согласно очерёдности полк выделяет выездной караул для охраны этих складов.

-Сегодня очередь первого батальона. Отправляешься в выездной караул, - коротко бросил Батурин, - служба поручается командиру роты, то есть тебе, потому что караул сборный.

-Есть.

Ну, вот и свежий воздух - мечтал? - получи. Спросил у старожилов, что за караул. Сказали, что курорт, но я не поверил. Двухнедельная командировка всё-таки напрягала, беспокоили солдаты соседних подразделений, которых я не знал, которым предстояло две недели, день за днём, ночь за ночью нести службу. Я даже не представлял, как это должно выглядеть, и кто, кроме меня, это может выдержать. То, что часовые будут спать на постах, сомнений не вызывало, а вот что из этого следует, было самым большим вопросом. Какой уж тут курорт, я бы остерёгся так думать.

Склад инженерных боеприпасов оказался разграбленным. Когда мне об этом доложили разводящие, пошёл проверить лично, ужаснулся. Вот и ещё одна военная тайна. Проболтаешься иностранному шпиону - всё, готов, схлопочешь срок за... Наверное, за измену. На инструктаже ни в штабе полка, ни в штабе дивизии никто о состоянии складов не сказал ни слова, так что тайна была настоящей. Спросить бы Арутюняна, он точно знал, что происходило с этим объектом, почему всё так плохо.

Несколько повреждений ограждения, в которые могла бы пройти и корова. У головного хранилища длиной около восьмидесяти метров от времени, от движения грунтов, от весенних паводков - от чего угодно - отошла торцовая стена, в открывшуюся щель мог спокойно пролезть человек, но и об этом меня не предупреждали. Перед воротами хранилища, практически на виду лежали тринадцать распатронированных, то есть разобранных, местами поржавевших артиллерийских боеприпасов, отдельно - пустые гильзы, отдельно - боеголовки. Начальника склада весь день, пока шёл приём объекта, не могли найти, скрывался, а ведь за такое состояние склада его надо было судить. При Сталине быстро бы разобрались, кто здесь враг народа. Это мне подумалось между делом. Старый начкар, не то наивный, не то глуповатый, такой же старлей, как и я, делал удивлённые глаза, сучил ногами, как будто у него было недержание, и он постоянно хотел в туалет:

-Как я принимал? Вот так и принимал. Печати на воротах ограждения, на калитке на месте? На месте.

-Владик, какие печати, если ограждение в дырах?

-Этим дырам сто лет в обед, все порывы ржавые.

-А снаряды?

-Я был здесь год назад, они уже лежали, посмотри, все травой обросли. И про трещину скажу. Когда получал пароль в штабе дивизии, специально уточнил, что я принимаю. Печати на воротах! Вот и весь ответ. Но вернёмся к нашим баранам. Ты у меня караул принимать собираешься или как?

-Вот у кого пароль получал, у того и спрашивай.

-Вы и так на два дня опоздали.

-Вот у кого пароль получал...

-Понял я, делать-то что? У нас сухпай позавчера закончился. Я весь караул макаронами за свои деньги кормлю.

-Надо связаться с оперативным дежурным, доложить. Пусть там решают.

-Связи нет уже несколько дней, - Владик помялся, понимая, что говорит какую-то чушь, полную нелепость.

На самом ли деле не было связи, или телефонный провод оборвали на всякий случай? В приграничной-то полосе? У меня в голове был другой штамп: отсутствие связи в боевой обстановке равно преступлению.

-Ну, ты - ладно, тебе наплевать, а в штабе дивизии что думают?

-Почему это мне наплевать? С чего ты взял? У меня глаза красные, как у рака, после двух недель службы.

-Ты спрашиваешь, почему? Потому что с приграничным караулом, с твоим караулом, нет связи... Поехали в село, на почту, там позвоним по межгороду.

-По открытому каналу?

-Лишнего болтать не будем. Другие варианты?

-У меня всё равно денег нет, - он виновато пожал плечами, - всё на макароны потратил, так что я тебе не помощник.

Я посмотрел на парня с непроизвольным сочувствием, мне на самом деле было его жаль, а вместе с ним и его караул, голодный, не мытый две недели, да и всю советскую армию, которую я только-только начал узнавать с новой стороны и сам себе не мог поверить. Я же знал другую армию, я и сейчас знаю, что такая есть, существует, как минимум, в Афганистане. Потом меня что-то толкнуло - там мои братья и сейчас лежат в засаде, зарывшись в горячий песок, мёрзнут в ледниках, подрываются на минах, высчитывают свои шансы на жизнь, а я, как очкастый бухгалтер в сатиновых нарукавниках, считаю дыры в заборе и пытаюсь научить парня правильно жить. Чему его учить? - за шкирку и на войну. И будет из парня толк, станет настоящим офицером, у которого всегда будет связь. Я коней заморил - от волков ускакал, укажите мне край, где светло от лампад... Нет, лампад недостаточно, прожектора нужны.

Оперативный дежурный понял, что срок старого караула вышел, что им нечего жрать, наорал на нас за открытый канал, сказал, чтобы я утром ждал связиста, и разрешил меняться. Я положил трубку в переговорной кабине, потёр руки: ну всё, процесс запущен. Возвращались на объект с первыми сумерками, наш "Урал" подскакивал на ухабах, проваливался в ямы, заполненные осенней жижей, он - единственный, кто выполнял свои обязанности лучшим образом. Сидя вдоль стен в нетопленном караульном помещении, голодные бойцы ждали своих офицеров, жались друг к другу, понурив головы, с серыми лицами, странно похожие на овец на закланье, готовые к чему угодно, лишь бы это что-то быстрее произошло. Надо было срочно принимать волевое решение и заканчивать с этим бардаком.

-Абишев, постовая ведомость заполнена? Недостатки?

-Всё есть, там целая страница.

-Старому караулу в его ведомость всё слово в слово перепиши, да так, чтобы не забыли или случайно страницу из ведомости не потеряли. Отпускаем их, иначе они и к полуночи до казармы не доберутся. Посмотри на этих чудил.

-Дать команду готовить ужин?

-Команду ждёшь? Давай, давай уже.


Служба оказалась тяжёлой. Любая служба тяжела сама по себе, но я перестал доверять людям, своим солдатам. За ночь я два раза обошёл огромный склад - периметр с общей протяженностью более двух километров, подменяя разводящих, давая им время для отдыха. Но дело в том, что я не верил им тоже и готов был пахать за них, потому что понимал, что огромное количество противотанковых, противопехотных мин, тонны тротила, километры огнепроводного шнура, несчётное количество детонаторов (нет, конечно, счётное, считанное) - это мой новый рубеж обороны. Что-то подсказывало, что наличие восемнадцати порывов ограждения и трещины в хранилище стимулировали любопытство и соблазн моих часовых. Правда ли, что тротиловая шашка похожа на брусок хозяйственного мыла, что её можно поджечь, и она не взорвётся? Не хотелось думать, что кто-то попробует это проверить, поиграться с детонаторами или прихватить их домой, на дембель. Надо было срочно исправлять ситуацию, и я надеялся, что утром смогу это сделать.

Устав запрещает начальнику караула спать ночью, связав время суток с его личной крепостью, Устав никому не доверяет, кроме начкара. Спасибо, Устав, я раньше справлялся, я и теперь справлюсь. Немного смущает, что там, в уставе, ничего не написано про четырнадцать ночей подряд - я почесал за ухом, прикидывая объём задач, и даже сощурил правый глаз - но я всё равно справлюсь. Утром, когда дела были сданы моему помощнику Абишеву, я, наконец, отправился спать и мгновенно провалился в кромешный мёртвый сон. Когда через час сержант стал меня будить, я возвращался в яркий день с недоумением и неприязнью.

В моей комнате находился начальник инженерной службы дивизии Замуруев; с пренебрежением, сверху вниз, заложив руки за спину, он рассматривал мою несвежую после бессонной ночи, помятую физиономию.

-Дал Бог начальничка, - Замуруев недовольно скривился.

-Это Вы обо мне?

-О ком же ещё?

-Как вы оказались в караульном помещении? - я видел перед собой подполковника в затёртой офицерской куртке, в портупее, во взлохмаченной шапке, да и сам он был взлохмачен, а сегодня точно не брился. - Кто вас пропустил?

-Сам службу организовал, а теперь спрашивает, - он покосился на Абишева, стоявшего у него за спиной. - Я - начинж дивизии, это мой объект, вот и докладывай, старлей, что ты тут накараулил.

-Докладывать нечего, сплошные недостатки. В постовой ведомости всё указано, вот, посмотрите.

-Ты что, не мог сообразить, что это не вчера случилось, здесь так давно, - Замуруев листал ведомость, пренебрежительно морщился, - сложилось так. Нам навесили эту обузу в штабе округа. Где Тарбагатай, а где Актай? Триста километров! Это объект армейского подчинения, а нам его сунули, как будто он наш родной, штатный. Я ещё два года назад говорил: средства надо выделять на ремонт, на реконструкцию, на содержание. Чтобы полную ревизию провести, месяц нужен. Какими силами? Что молчишь, какими силами?

-Товарищ подполковник, я ночь не спал. Извините, не всё понимаю. Что вы от меня хотите?

-Что я хочу? На кой чёрт тебе это потребовалось?

-Не понял?

-Тебе на инструктаже говорили принимать печати на ограждении. Всё!

-А порывы и повреждения?

-Что ж ты мне не позвонил? Ну? Тогда пеняй на себя. Ты на принцип пошёл, и я на принцип пойду.

Тут моя голова пошла кругом, ему что, надо про связь рассказать? Он не знает, что происходит на его объекте? С чего вдруг выполнение служебного долга стало принципом? Почему он со мной так говорит?

Оказаться в Актае Замуруев не планировал. С группой управленцев он возвращался из приграничного района обороны, который инженерная служба укрепляла, поддерживала в готовности к войне, если такая когда-либо случится, вот и заглянул на огонёк после звонка оперативного дежурного, а мог бы, как обычно, и мимо проехать: что он тут не видел? Наконец, собрав объяснения с моих разводящих и караульных, которые принимали объект, он отправился восвояси, в Тарбагатай. Какие вопросы задавал им Замуруев, что они написали, мне он не сообщил и даже не попрощался, уезжая. Работа "на принцип" началась.

Две недели караульной службы дались мне тяжело, я был выжат, как лимон, и бессонницей, и в общем-то тупой работой (быть пастухом - тупая работа), теперь мы охраняли не склад с военным имуществом, а те восемнадцать порывов, под которыми я подписался, и мне было стыдно от того, чем я занимался, как бездарно прожигал офицерскую жизнь. И всё же результат был. На второй день моего караула приехали четыре солдата инженерно-сапёрного батальона, у них была автомастерская, мотки колючей проволоки для ремонта ограждения, а в головах сидела отличная идея выпить водки, познакомиться с сельскими девчонками. Я смотрел на их прибытие с ужасом: все четверо были дембелями.


В этот раз генерал Краснов присесть не предложил. В кабинете, кроме него, присутствовали начальник штаба дивизии, начальник инженерной службы, кто-то из строевой части и политотдела. Они располагались плотной группой у стола генерала как единомышленники или как свита. Сначала показалось, что народа слишком много только для того, чтобы выслушать мой доклад, потом я разозлился, чувствуя провокацию, и мне стало безразлично количество присутствующих статистов.

-Что происходит, товарищ генерал?

-Хороший вопрос, - он оглянулся по сторонам, его команда подтянулась, - ровным счетом ничего. Если не считать, что закончена служебная проверка по поводу организации тобой караульной службы на приграничном объекте. Я же говорил, что буду за тобой присматривать.

Краснов был ироничен, уверен в себе, как и положено генералу, иногда приподнимался из кресла и тогда возвышался над столом, как скала.

-Как ты мог принять разукомплектованный объект? Не принимать! Ни в коем случае не принимать, до проведения расследования.

-Да как же не принимать? Караул к тому времени уже больше двух недель отстоял, паёк закончился. Сборище голодных, окоченевших людей. Весь перечень претензий изложен, старый начкар подписался. Он и не отказывается!

-Почему с начальником штаба не связался, со мной?

-Так связи не было несколько дней, - в который раз я повторял сам себя, - в селе на почте по межгороду вышел на оперативного дежурного, доложил об этом бардаке.

-О своём бардаке доложи.

-Караул службу нёс согласно уставу,- была мысль огрызнуться, но я удержался, толку было бы ноль.

-А вот это что? - генерал тряс стопкой бумаг, вероятно, в чём-то убеждая не только меня, но и себя. - Это что? Показания твоих караульных о том, как ты лично нёс службу. Лично! Они тут пишут, что ты болт забил на эту самую службу. Вместо проверки постов, вместо проверки заряжания оружия ты две недели водку жрал, пьяный слонялся вокруг караулки, отливал прямо с крыльца.

-Дичь какая-то... Мои солдаты не могли, они же солдаты... Ложь! - Последнее слово я почти прокричал, потому что был взбешён. Нет, я был растерян.

-Много ты о них знаешь, - Краснов ухмыльнулся, по-видимому, он их знал.

-Кто? Кто это написал?

-Ни к чему тебе.

Определённо он был доволен, как будто именно этого результата и хотел добиться, показать, кто в доме хозяин. Только зачем? Мне-то доказывать нечего, я знаю, в чём правда и с чего началась эта история. Знает и Замуруев. То, что с его подачи считал правдой Краснов, на самом деле было гнусной инсинуацией и выражалось одной подленькой фразой из глубин канцелярских коридоров и присутственных мест: без бумажки ты букашка, а с бумажкой - человек.

-Товарищ генерал, а вы сами в это верите?


Вернувшись в казарму, я вызвал Абишева. Он вошел в ротную канцелярию, опустив голову, потупив взгляд, словно чувствовал за собой предательство.

-Что это было, сержант? Кто написал эту гадость про меня?

-Вы что, не знаете, зачем к нам прислали дембелей из саперного батальона?

-Да ладно...

-Они, как приехали, первым делом поинтересовались, что тут и как, про Вас спрашивали, мол, что за крендель... Простите, это они так говорили. Сами водку пили, наших подбивали, девчонки местные к ним приходили. Ну и ограждение чинили - не очень-то торопились.

-И ты промолчал.

-Они солдаты, да ещё дембеля, а Вы... Вы - офицер.

-Я - командир, Абишев. Как же ты мог...

Накатила волна горячих мыслей. Назад, в Афган, там была свобода. Была? Была. Она требовала твёрдых правил, порядка. А ещё там было ощущение Родины, "...отечества и дым нам сладок и приятен", не ошибался старик Державин. Если я сейчас напишу рапорт, ни мать, ни жена не поймут, сын только родился, да никто не поймёт. Если не напишу, через месяц стану беспартийным командиром взвода с испачканным личным делом. А что здесь? Солдаты не хотят служить, никто не знает, зачем это надо; когда они успели забыть, с чего начинается Родина? Может, и не знали никогда? Что за дом притих, погружён во мрак, всеми окнами обратясь в овраг... Высоцкий решился поспорить с Державиным, он оказался честнее придворного поэта. А там война всё идёт, вот и картинка на экране всё та же: опять трубопровод горит, раздолбанный грузовичок на обочине дымится, Лещинский, журналист - в каске и с микрофоном, слышится дробная стрельба, весело. Что-то, ребята, вы там чересчур накрутили в своём репортаже. Если бы хоть одна пуля свистнула - упали бы мордой в пыль, в щебень и оператор, и корреспондент! Не знаете вы, как свистят пули... Ну что, писать рапорт в Афган?


* * *


Я шёл на службу в бодром настроении, по заснеженной бетонной плитке стучали каблуки моих хромовых сапог, в голове крутилась новая песенка из "Утренней почты". Может быть, это был признак крепкой психики или так подействовал тёплый поцелуй Лары, провожавшей меня на службу, в любом случае за короткую ночь я успел восстановиться и был готов жить. Опыт делает нас сильнее, даже если он дерьмовый, даже если и дышать с ним было невмоготу - главное, делать шаг вперёд и снова делать шаг, и снова... Так и преодолеешь путь. Вот и мне под стук каблуков хотелось выдохнуть: жизнь удалась, а впереди ещё один хороший день.

К свежести раннего зимнего утра сегодня примешивался лёгкий шлейф хорошего одеколона. Офицер, шедший впереди, замедлил шаг, обернулся.

-Куда спешишь, дорогой! - О, это был Арутюнян, самоуверенный, как всегда, с прямой осанкой, с приподнятым подбородком, франтоватый. Он и сейчас, по морозцу, был в фуражке, шитой на заказ.

-Карен, ты? Привет, бродяга!

-Привет, Иван! - он снял тонкую кожаную перчатку, протянул руку. - Слышал о твоих приключениях.

-Без них жизнь была бы дико скучна.

-Понял я тебя, оптимист. Ну что? Ощутил на своей шкуре, о чём я тебе в прошлый раз рассказывал. Они нам говорят про загнивающий Запад. Я там не был, не знаю, но, по-моему, это мы в Тарбагатае загниваем.

-Радикально мыслишь. Я хоть и испытал на своей шкуре, но... так далеко не зашёл.

-Не осмелился, - он с иронией посмотрел мне в глаза. - Нет, я не осуждаю, у каждого человека в голове есть критические мысли, но не всем они помогают выбрать дорогу. Я просто давно служу.

-Ну а что служишь, если всё понимаешь? Почему не уйдёшь?

-Я - офицер, отец мой был офицером. Дед на войне погиб.

-В общем, заложник биографии, - мы неторопливо шли в сторону полка, похрустывая утренним снегом. - Наверное, ничего нового, служба забирает всё, она любит военные трофеи, твоё время, твои силы. Согласен? Твоя жизнь, моя жизнь - это и есть её трофеи.

-Знаю. Это не служба - это государство, оно хочет, чтобы ему служили до конца, до упора. Без компромиссов, с полной самоотдачей. И оно готово платить, и кстати, платит. У инженера первого года работы никогда не будет такого заработка, как у лейтенанта. Но в том-то и дело, что для офицера это не заработок, не денежное содержание, как там, в ведомости пишут; это компенсация за то, что он добровольно, по убеждению отправился "на галеры". Он, офицер, скрежещет зубами и упрямо повторяет: кто-то должен, кто-то должен, кто, если не я?

-Десантники добавляют - никто кроме нас.

-Бравируют, ребята, особенно когда напьются, - Арутюнян со знанием дела приподнял палец. - Но вообще-то уму непостижимо, они гордятся тем, что они войска одноразового использования... Бред какой-то.

-Они патриоты. Нет, они фанаты с большой пулей в голове! Я тут подумал, какой же по-настоящему большой должна быть их компенсация?

-Иван, не увлекайся десантурой! Чем мы хуже? Я вот тоже хочу большую компенсацию, тем более что это только аванс. Завтра, например, командир полка вскроет конверт с сургучной печатью и - вперёд, выполнять задачу! Мысли глубже сейчас, чтобы потом не пожалеть. Мы все одноразовые.

-Карен!

-Ну, ты же был там, знаешь, чем это заканчивается! Что я не так говорю? Ладно, уже построение полка, потом договорим, давай бегом...


Ближе к вечеру после проведения политзанятий подошёл замполит роты Исаков. Он был толковым по своей службе, насколько я эту службу понимал, во всяком случае, мне никогда не приходилось отвечать за его упущения. Но как командира, отвечающего за всё, за каждую портянку, меня всегда напрягало: случись что в роте, он всегда оказывался ни при чём, покажет запись о проведённой беседе и чист, как агнец божий. Есть у нас такая шутка про замполитов: рот закрыл - рабочее место убрал, мы то ржём над ними открыто, то завидуем по-тихому, а на самом деле замполит, что комиссар времён гражданской войны в кожанке и с наганом, до сих пор тупо приставлен к командиру, наган, правда, у него отобрали. Замполиты постарше чином - политуправленцы - своих в обиду никогда не давали, все вместе они были своего рода кланом, внедрённым в армейскую структуру. А если нет, то кто-нибудь скажет, зачем этот комиссар вообще нужен, если политвоспитанием солдата, личного состава занимаются все командиры, начиная с сержанта? Командир - это начало и конец всего. Плохие командиры - и армия сдает Минск, Смоленск, Киев, враг пытается зачерпнуть воды из Волги; хорошие - и армия берёт половину Европы вместе с логовом врага. Я не спрашивал с Исакова много, собственно и не знал, что такое полезное мог бы с него спросить, главное, что по его части меня не трогали, и он исправно вёл всю положенную ему документацию, хотя какой от неё был прок, не знал никто. Мы не дружили, не заладилось как-то с тех самых пор, как мы посидели с ним вдвоём... Он думал познакомиться с новым командиром, то есть со мной, поближе, узнать слабости и что-то ещё, помимо сухих формулировок из личного дела, а оказалось, раскрылся сам, да и сержант этот не вовремя пришёл с докладом. Долго его преследовала мысль: а вдруг эти посиделки выплывут наружу и о них узнает его политическое руководство. Боялся, что сдадут, может, и не напрасно боялся, ему виднее, как это бывает.

-Командир, я утром в политотделе дивизии был, с нами совещание проводили по предстоящей партийной конференции. Короче, начальник политотдела довёл информацию: в соседнем полку служил командир разведроты капитан Платицын, полтора года назад был направлен в Афганистан, несколько дней назад погиб. Был командиром разведбата в Баграме, майором.

-В Баграме? Это же мой гарнизон.

-Вот и совпадение.

-Да, разведбат - соседи, было дело, я там в своё время почти всех офицеров знал. О Платицине не слышал, похоже, он уже после меня прибыл.

-Я взял адрес его родителей в Минске, у него не было своей семьи, не завёл. Напишешь?

-Что написать, я же с ним даже знаком не был?

-Так, что-нибудь. Родителей любое слово согреет. Ты всё знаешь про эту войну, тебе есть, что им рассказать.

Его слова оказались неожиданно деликатными и при этом настойчивыми, без его подсказки я бы никогда не решился писать незнакомым людям письмо-некролог. Что писать, когда на руках ни одного события из жизни человека? Придумывать - глупо, может и подло, да и в голове не могло родиться такое, чтобы соврать. Зачем? И всё же я знал об Афгане так много, что бумаги в ротной канцелярии не хватило бы, чтобы рассказать обо всём, но это угрюмая правда, тяжелая, как камень, как выдать её? Может быть, лучше опустить глаза в пол и... остаться в стороне от чужого горя. Писать отцу-матери, которые потеряли сына, у которых нет, и не будет внучат - какие слова я мог найти? Я посмотрел на Алексея Исакова с вопросом: подсказывай дальше, но тот только пожал плечами и нерешительно покачал головой. Он сам обычный человек, мягкий - иногда это не лучшее качество - и он точно не мог бы написать такое письмо, потому и не пытался.

-Ты бываешь упёртым, и, похоже, мне не отвертеться. Напишу, обязательно напишу.

Салам, Афган! Мы повязаны навсегда, я начинаю понимать это только сейчас...

"Уважаемые Василий Григорьевич и Екатерина Никитична, вам пишет старший лейтенант Иван Платов, командир разведроты из Тарбагатая, где раньше служил ваш сын. Мы никогда с ним не встречались, не пришлось, но я также служил и в Афганистане, в тех самых краях, знаю разведбат, которым он командовал, знаю задачи, которые он выполнял. Ещё я знаю, что лучше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал". Родители гордились им, это точно, отец - ветеран, сын продолжил дело отца. Высокий статный красавец... Конечно, они в нём души не чаяли. "Уверен, у него была интересная и важная служба: в разведке по-другому не бывает. И что бы сейчас ни говорили перестроечные демократы, на афганской земле он защищал Родину. Лучше это делать за её пределами, чем биться с врагом у себя дома. К сожалению, много наших ребят полегло... У нас там была песня про кукушку. Снится мне ночами дом родной, вся в рябинах тихая опушка... Все любили эту песню. У солдата вечность впереди, ты ее со старостью не путай". Каждая мать, потерявшая сына, в порыве безграничной любви однажды закричит: почему именно он? Почему именно его убили? Почему его нет? Пусть родители не задают себе этих ужасных вопросов, пусть знают, что их сын стоит одним из первых в ряду героев. И ещё... Он не жертва. "Ваш сын Александр Платицын был офицером, который выполнял свой долг. Его разведбат всегда был на хорошем счету, там служили и служат сильные люди. Жаль, что мы разошлись во времени, и наши пути ни разу не пересеклись, мы бы подружились..." Я отложил ручку, перечитал. Как-то пафосно. Не слишком ли? Нет, они родители, для них ничего не слишком. Чем закончить? Написать, что я обязательно к ним приеду? Если напишу, обратной дороги у меня не будет.


* * *


-Абишев, поясни мне одну вещь. Юбилей матери - веская причина, не спорю. Но, чёрт побери, кто ты такой, чтобы из-за твоего семейного торжества нам с тобой оформили командировочные и отправили погулять за государственный счёт? Тебе даже отпуск не положен, уже отдыхал. Непростой ты хлопец.

Рейсовый "Икарус", заполненный пассажирами до отказа, вёз нас на юг, в Семиречье, в Алма-Ату, где мы должны были пересесть на автобус поменьше и ехать дальше. Сержант, наглаженный, начищенный, с золотыми лычками на погонах и полным набором значков на груди, сидел рядом со мной молча, потупившись, видимо, совестился. С другой стороны, по его мнению, он казах из старшего жуза, и кому, как не ему иметь некоторые небольшие привилегии и поблажки, и разве это можно объяснить командиру роты, то есть мне? - Чужой не поймёт.

-Отец взятку давал? - я хотел увидеть реакцию и увидел.

-Товарищ старший лейтенант, можно, Вы меня не будете спрашивать об этом? - он покраснел, совесть в этом парне действительно была жива, - мама очень хотела.

-Ну, раз мама хотела, не буду, - я громко вздохнул, скосив на него насмешливый взгляд. - Проехали. Но вообще-то хорошо устроился, тебе многие солдаты завидуют. Да что многие - все! Кто твой отец?

Абишев немного помялся и пробубнил себе под нос:

-Председатель колхоза, заслуженный животновод республики.

-А мать?

-Мама - учительница, русский язык и литературу преподает, тоже уважаемый человек.

-Так всегда, родители пашут-пашут, света белого не видят, а их шустрые детки, мажоры, пользуются благами, не понимая, что откуда взялось. Так вот и теряется связь поколений.

-Я такого не знаю, у нас большая семья. У меня три сестры и младший брат. Ничего у нас не теряется.

-Ладно, Абишев, я не про тебя.

-Про кого же тогда?

На центральном автовокзале Алма-Аты мы пересели на автобус до села Алексеевки, родового гнезда Абишевых. Я ехал, как мне представлялось, в самый центр казахской жизни, где я не только местного языка не знаю, но и вообще ничего не знаю. Чем-то мне это напомнило Афган, в котором я искал волшебную лампу Алладина, а нашёл фатальные проповеди Экклезиаста. Чем больше познаёшь мир, тем лучше понимаешь, куда он движется. А куда он движется? Куда, куда - в преисподнюю. Да, "во многая мудрости много печали..."

Перед поездкой нашёл час времени заглянуть в библиотеку, полистал несколько книг с азиатской тематикой, чтобы понять, кто они такие эти казахи, откуда взялись? Много ли успеешь за час? Раньше и вовсе таких мыслей не было, какая разница, кем все мы были лет сто назад, главное, что теперь мы - общность. Или всё-таки не общность? Такие глубокие, подчас раскольнические мысли приходят не сразу, а только когда хотя бы одно сомнение, хотя бы одну обычную мыслишку доведёшь до логического конца. Или до логического начала. Итак, их предками, населявшими Великую степь, "Дешт-и Кыпчак", были кыпчаки, на две тысячи лет раньше - арии, красивое имя было у праотцов. Но где-то здесь, среди степей, в Семиречье, зародились и половцы, с которыми Русь воевала двести лет, а позже и какая-то часть татаро-монгольской орды тоже говорила на их языке. Вот дела, значит, теперь я еду в ставку к одному из кыпчакских или половецких ханов на юбилей его супруги, потому что их сын, молодой княжич служит белому царю. Да, были времена, Великая степь ходила на Киев, на Рязань, на Елец, проторила обратную дорожку для наших казаков и солдат. Врата Тамерлана открывались в обе стороны. Среди стеллажей книг, среди завалов вместе с любознательной девушкой-библиотекарем мы нашли потрёпанный толстый томик Ильяса Есенберлина "Кочевники". Взвесил в руке, нет, ни за час, ни за день не осилить, но, наверное, именно здесь и кроются сакральные казахские тайны. "Вам это интересно? - спросила библиотекарь. - Обычно "Кочевников" местные ребята берут, бывшие студенты, или седеющие майоры". Милая девушка интересовалась хоть и с юмором, но по-настоящему, а я подумал, что никогда бы не взял в руки такую умную книгу, если бы ни случай.

-Абишев, название села у вас интересное.

-Для Семиречья обычное. У нас тут и Панфиловка есть, и Майское, и Заречное, разные, а наше село Алексеевка назвали по имени не то казака, не то атамана Алексеева, который его основал. Русские? Русских в селе сейчас совсем мало, почти все в Алма-Ату перебрались. Название, как было, так и осталось. У нас хорошо, особенно весной и летом. Сейчас по селу везде асфальт, улицы по вечерам освещают, как в городе, хороших домов много, в каждом доме или мотоцикл, или машина.

"Да-а, все бы так жили", - подумалось мне о нашей российской глубинке, - обошлись бы и без перестройки, - добавил я уже вслух.

Абишев осёкся, но так и не понял, о чём я нечаянно проговорился, и я не стал ему ничего объяснять, повзрослеет - поймёт.

Дом у семьи Абишевых оказался основательным, просторным, со многими комнатами и абсолютно неуютным, как солдатская казарма. Кирпич, цемент, прочие материалы председатель богатого колхоза, конечно, нашёл. Со внутренним убранством всё обстояло хуже: пустые белёные стены, тяжёлые двери, крашеные полы из дерево-стружечной плиты делали его холодным, и даже то, что в комнатах пол покрывали кошмы и мягкие ковры, не согревало дом. Привычного мне палисадника или газона перед домом не было, их заменял хорошо накатанный асфальт. В глубине двора стояла большая палатка, похожая на юрту, может, это и была юрта. Младший Абишев - для меня сержант, а для родителей сын Беркен - подвёл меня ко входу с откинутым пологом, сам деликатно остался за моей спиной, как оказалось, не случайно. Внутри за длинными столами, сколоченными из длинных сосновых досок и уставленными блюдами казахской кухни, сидело более сорока взрослых мужчин, и они дружно повернули головы в нашу сторону. К нам навстречу с распростёртыми объятиями уже спешил полный, но достаточно крепкий человек с коротко стриженной чёрной бородой, за ним семенила невысокая женщина в праздничном белом наряде, в голубой жилетке, расшитой золотыми нитями.

-Ну вот, наконец-то! Дорогие гости, мы вас дождались, - и уже обернувшись вглубь палатки и также на русском продолжил: - К нам прибыл мой старший сын Беркен и большой друг нашей семьи старший лейтенант Иван Платов, командир моего сына.

За столами одобрительно зашевелились, командир - это начальник, а начальников принято уважать. Старший Абишев прижал меня к себе, как родного, чем здорово озадачил, я только и успел произнести: "Уважаемый Давлетбай!", уже потом он обнял сына. Беркен из-за отцовского плеча виновато смотрел на мать, ожидавшую своей очереди на объятия. В другой день разогнала бы она своего мужа, не посмотрела бы, что председатель, а сегодня никак нельзя: за столом много старших родственников по большей части из рода Абишевых, аксакалов, которые помнят и чтут семейные традиции, они не позволят женщине забыться. Вот и стояла она в сторонке, глядя на повзрослевшего сына и сияя от тихого материнского счастья.

-Айгуль-апа, с днём рождения! Всех благ Вам, - в знак приветствия я чуть склонил голову перед скромной миловидной женщиной, но она сама подала руку, и я её мягко пожал. Было ли это в казахских традициях, не знаю. - У вас хороший сын, он хороший сержант.

По правую руку от хозяина место было свободным и предназначалось оно главному гостю, как оказалось - мне. Давлетбай, расплываясь в улыбке, усадил меня, рядом со мной усадил Беркена. На Кавказе меня назвали бы кунаком, который берёт на воспитание сына, так и выходило, потому что младший Абишев находился у меня на службе, на самом лучшем воспитании.

-Многоуважаемые аксакалы, мои дорогие друзья, гости! Сегодня моей жене, моей дорогой Айгуль исполнилось пятьдесят лет. Она - моя опора в жизни, она - опора нашей большой семьи. Пока я занят делами, пока я в разъездах, моя Айгуль смотрит за детьми, хлопочет по хозяйству. Я всегда спокоен за свою семью. Какой она построила дом! Я только и делал, что подвозил стройматериалы, а стройкой занималась она, шабашникам спуску не давала. Хочу выпить за её здоровье, поблагодарить за детей. За тебя, дорогая!

Гости привстали с лавок и табуретов, подняли пиалы с водкой, раздался долгий глухой перестук, за ним возникла шумная суета, зазвенела посуда. Айгуль-апа скромно сидела за столом, не поднимая глаз, угождая мужу. Она была единственной женщиной за этим большим столом.

-Ну что, сынок, - поднялся, опираясь на палочку, сухонький старичок в потёртом стёганном халате, старший в семье, заменявший Давлетбаю и другим родственникам отца.

-Вы бы сидели, Жанболат-ага.

-Сам знаю, - он отмахнулся, погладил худую бородку, - хорошую тебе жену выбрал мой младший брат, твой отец. Молодые, они на белую мордашку смотрят, луноликих красавиц ищут, глупцы. Надо, чтобы зад крепкий был, чтобы женщина рожать могла, а если надо - и на коне скакать. В другие времена, когда на кочевье уходили, сутками с седла не слезали...

Старик говорил медленно, мешал казахские и русские слова, запинался и, наконец, потерял нить своей мысли, заодно забыв, зачем он стоит со стопкой у стола.

-Жанболат-ага, - окликнула его Айгуль.

-Да, дочка, поздравляю тебя с юбилеем. Пятьдесят лет - небольшой срок. Посмотри на мои морщины и всё поймёшь. Я так давно живу, что помню времена, когда у казахов не было больших городов. Совсем не было. Так вот я о чём? - он посмотрел на свою стопку, крепко зажатую в руке. - Поздравляю тебя.

Столы осторожно вздохнули, снова раздался стук пиал, посуды, оживился негромкий разговор.

Следующим поднимал тост Кайсын-ага, высокий седой казах, сидевший за столом напротив меня, цветастая тюбетейка прикрывала его голову, а на пиджаке с широкими лацканами сверкали начищенные награды, среди которых я рассмотрел орден "Отечественной войны" и медаль "За отвагу".

-Новые времена, новые ветры дуют в степи. Солнце кого согревает, кого слепит. Жаль, что жить осталось немного, - говорил он медленно, короткими фразами, оглядывая гостей, заставляя их вслушиваться в его слова. - Мне, старику, радостно видеть, как распускаются тюльпаны весной, как становятся взрослыми внуки. Все в воле Аллаха. Поминайте предков, от которых мы идём. Сегодня, Айгуль, я поздравляю тебя как мать, как женщину. Ты продолжаешь и скрепляешь наш род. Поздравляю тебя и весь род Абишевых, потому что мы были и есть один из корней казахов. За тебя, дочка!

Все выпили, одобряя, как мудро сказал старый Кайсын... Да, новые ветры, они такие сильные, что многие, особенно молодые, забыли, от кого произошли. Кому скажи, засмеют: хорошо жить в квартире с горячей водой и унитазом, стыдятся юрты в степи... Кайсын-ага мог бы сказать, как он мёрз под Москвой в дивизии у Панфилова, как мёрз в Балхашских степях, когда спасали овечьи отары, хотя где холодней, сразу не скажешь, забыл, наверное...

-Я, как старший брат, - поднялся ещё один брат из Абишевых, - хочу сказать тебе, уважаемый Давлетбай, что ты правильно построил свою жизнь, правильно держишь свой большой дом. Ты помогаешь своему роду, твой род помогает тебе. Так должно быть, так есть. Твоя жена, уважаемая Айгуль-апа - хорошее дополнение к твоим заботам. Она помогает преодолеть любые трудности, хочу поздравить её с юбилеем и пожелать ей долгих лет жизни.

-Спасибо, Мансур-ага, ты умеешь видеть главное. Мой дом - моя крепость, но я хочу добавить: мой дом - это твой дом.

Дошла очередь до брата Айгуль... Всё это время сама Айгуль только и делала, что краснела, никогда не слышала она столько вычурных слов в свой адрес. Она уже устала от смущения и с нетерпением ждала, когда Давлетбай скажет подавать бешбармак, чтобы самой пойти на кухню и дать команду младшим сёстрам.

-Наш отец не смог приехать, слаб стал здоровьем. Мать при нём осталась, боится не застать его последний вдох.

Выглядел он для застолья необычно, по-городскому. Светлый кримпленовый костюм, цветная рубашка из нейлона, жёлтый широкий галстук... За столом он сидел в шляпе, прикрывая лысеющую голову, хотя большинство казахов старшего возраста даже летом предпочитали носить тюбетейки.

-Уважаемый Давлетбай! Дорогая сестра! Рад быть за вашим столом, пить и кушать вместе с вами. Слушал аксакалов, говоривших передо мной, уважаю их старость и мудрость, дай Бог им долгих лет жизни! Айгуль, не забывай своих родных, здоровья тебе и всей твоей большой семье! - он торжественно поднял руку с пиалой с водкой, оглядел стол, всех присутствующих. - Так выпьем, что ли!?

Большой стол был полон казахских закусок, лепёшек, сладкого хвороста, но мне всё равно чего-то не хватало, в горле сохло. За блюдами с жареной рыбой, с кусками холодной говядины хотелось самой обычной квашеной капусты, помидоров, хотелось хрустнуть солёным огурчиком, под водку-то. Хорошо, что в самом начале застолья женщины подавали горячую наваристую уху, иначе крепость моего армейского здоровья была бы подорвана ещё до первого перекура. Из уважения ко мне - а получалось именно так - Давлетбай наливал мне водки в пиалу не жалея, но где-то был и подвох: проверить, чего стоит этот молодой офицер. После пятого тоста я стал пытаться не допивать, но поймал строгий взгляд одного из стариков, тогда после седьмого я обзавёлся ещё одной пиалой с остывшей водой из чайника, младший Абишев помогал мне совершать маленькие военные хитрости, его служба в армии продолжалась. Наконец, подали бешбармак, и я понял, что спасён.

Когда уставшие от застолья гости выходили из палатки, несколько женщин с полотенцами, с кувшинами и чайниками уже ожидали их, чтобы помочь ополоснуть руки после бешбармака. Курили гости мало, предпочитали прогуливаться в глубине двора и за домом, где с прошлого года стояли две копны прошлогоднего сена, росло несколько молодых яблонь, а чуть в стороне дымилась растопленная летняя печь. Мы с Беркеном зашли в дом, он познакомил меня с другими родственниками, теми, что помоложе, братьями и сестрами, у них на кухне был накрыт свой стол с шампанским, крутился модный диск с песенкой про седого паромщика. Мы только успели сделать по глотку вина, как за нами прибежала девчушка лет двенадцати: нас снова звали присоединиться к аксакалам.

Почти сразу Давлетбай предложил мне произнести тост. Народ за столом уже захмелел, и большей частью гости смотрели на меня открыто, с интересом, я это видел, чувствовал, отчего в животе собирался тревожный упругий комок.

-Благодарю хозяина, уважаемого Давлетбая, за высокую честь присутствовать на большом семейном торжестве в качестве гостя...

Откуда что взялось! Я говорил такими словами, которых отроду не знал, разве что у Толстого где-то вычитал, когда тот описывал дворянские собрания.

-Сегодня за столом настоящие аксакалы, большие люди, они собрались, чтобы поздравить с юбилеем замечательную женщину, мать моего сержанта, уважаемую Айгуль. Судя по тому, какой у неё сын, я могу сказать, какой она сама замечательный человек. Сегодня здесь я единственный русский, получается, что я представляю весь русский народ. От лица всего народа я хочу сделать подарок имениннице, спеть песню.

Аксакалы удовлетворённо зашептались. Прокашлявшись, я взял первую ноту... Это была короткая песня "Ой, мороз, мороз...", единственная народная, которую я помнил от начала и до конца. Вообще-то с голосом у меня не лады, но я не ошибся в тональности и, слава богу, дотянул песню до конца и сел на лавку уже с чувством выполненного долга.

-Спасибо, товарищ старший лейтенант, - шепнул младший Абишев.

-Не за что, сержант, ты же знаешь, я от души, к тому же я твой командир и не должен тебя подвести, - также шёпотом ответил и я.

К этому времени я выпил, страшно сказать, около двадцати разных стопок, голова мутнела, и меня это уже беспокоило. Я не только должен был оставаться трезвым, но трезвее всех, и раз уж назвался представителем русского народа, то выполнять свою народную миссию должен был до конца. Казахи, конечно, всякого повидали в своей жизни, они и сами любили крепко выпить, и вряд ли их можно удивить пьяным русским, но я был офицером, командиром Беркена Абишева, и это решало всё.

Добрая половина гостей ещё не произносила тостов, а значит, пить ещё предстояло много, надо было держаться. Слава богу, на столах уже дымились миски с шурпой. Между тем застольный разговор стал свободным, раскованным, родственники с обеих сторон разгорячились, позволяли себе колкости, спорили...

-Меня, может быть, не все поймут, - снова поднялся Кайсын-ага, - но я старый, мне всё равно, поймут или нет. Жить вам. Я должен сказать сейчас, а то потом, после меня, никто уже не скажет. Мы тут все казахи, русский среди нас один. Хочу поблагодарить его.

-Хорошо песню спел, по-нашему, широта степей в этой песне, - отозвался Санжар, молодой, лет сорока, племянник деда Кайсына.

-Я не о песне, братья мои, сородичи. Хочу сказать, непростые времена наступили, неспокойные, волнуется народ. Захотели свободы, в князья, в баи захотели.

-Ты о чём, Кайсын-ага?

-Мы с русскими, вот с этим вот, с такими, как он, молодыми и сильными, почти триста лет вместе.

-Двести пятьдесят, Кайсын-ага.

-Они собрали нас в единый народ.

-Да ну...

-Ухмыляешься... Как бы ты договорился с уральскими родами, с младшим жузом? Без них, без русских, мы смотрели бы волками друг на друга, старые люди знают, о чём идёт речь... а джунгары и уйгуры, узбеки из Коканда помогли бы нам перебить друг друга. Русские - другие, они принесли мир. Я старый, слушайте меня. Какие богатые у нас города! Какие пастбища! У каждого хорошего хозяина и машина, и кобыла есть, и овцы. Чего у тебя нет, Санжар? Вон зубы золотые во весь рот, перстень с богатым камнем носишь, галстук с пальмой надел, на новых "жигулях" приехал. Чего у нас нет? У нашего народа нет врагов. Таков наш путь, нельзя это нарушить.

В оцепенении я слушал не совсем связную речь старика. Он благодарил меня не по заслугам, склонял голову, а я внутренне не мог это принять и тут же стыдился своей неловкости. Он был в твёрдой памяти, этот старик, он знал, что говорил, только я его не понимал.

-Ты, Кайсын-ага, опять гнёшь в другую сторону, совсем в тебе гордости не осталось, как будто мы - не старший жуз, а так... приложение к этим уральским дикарям.

Санжар был пьян, оттого и говорил без уважения, но посмотреть старому Кайсыну в глаза так и не решился. Я заметил, как он скосил взгляд в мою сторону; что-то не договаривал этот племянник, но и говорил - не договаривал на русском языке.

-Есть у меня гордость. И разум у меня есть, - чуть напряг голос аксакал, - а потому слушай, что говорю. Зимой в степи одному не выжить. Хорошо, когда есть брат или верный друг, на кого можно опереться. Мы - народ, и нам есть на кого опереться. Вот и у тебя, Санжар, есть братья, есть старшие родственники. Случись что, твоей семье не дадут пропасть. Так ты слушайся старших, они плохого не посоветуют.


* * *


-Мы с тобой давно собирались хлопнуть по коньячку. Так как? - Арутюнян слов на ветер не бросал, и с памятью у него было всё в порядке, чем он и гордился.

-И что, есть повод? - это я так спросил, для порядка: пообщаться с хорошим человеком повод не нужен.

-Ну, брат... Я "капитана" получил. Погоны ещё не вручали, но это дело двух-трёх дней.

-Не хочешь ждать?

-Обмоем, как положено, в своё время, не сомневайся, там будет большая компания. Но я хотел с тобой в знак дружбы, и... сказать тебе одну вещь без передачи.

-Капитан - самое красивое звание.

-Это когда ты ещё молод, крепок, но уже знаешь, кто есть кто в этой жизни - вот что такое капитан. Крайний раз ты спросил, почему я не уволюсь? Помню твой вопрос. Такие вещи наспех не делаются, думал, ждал капитана и вот дождался. Теперь меня ничто не тормозит, надо что-то делать со своей жизнью, пока не поздно, буду увольняться. Это и есть мой секрет и ответ на твой вопрос.

-Чем займешься?

-Ещё не решил.

В квартире у Арутюняна всё было, как в ротной канцелярии: однотумбовый стол с инвентарным номером, стулья, шкаф и настольная лампа всё той же принадлежности, на стене вместо ковра карта мира со столицами, отмеченными флажками. На кухне притулился довольно скромный набор посуды, точнее, минимум необходимого, и тоже из армейской столовой. Арутюнян был аскетом. Единственным приличным местом в квартире, где он позволил себе роскошь, оказалась ванная комната с набором дорогой парфюмерии. Откуда у него взялся французский шампунь, соль для ванны, гели, я не спрашивал, ясно и так - из Армении. Но самым необычным из всего увиденного и сбившим меня с толку был портрет Сталина, висевший в комнате сбоку от инвентарного стола и смотревший с прищуром на карту мира. Странным образом портрет вписывался в аскетичный военный интерьер.

-Он же грузин!

-Разные люди заглядывали в моё логово, коммунисты, оппортунисты, беспартийные, никто не прошёл мимо.

-Мимо и не пройдёшь.

-Жёсткая линия товарища Сталина многим по душе, - он ухмыльнулся, - другие напоминали, что он был тираном, только ты ударил по самому больному.

-Я не в курсе предыстории, но ты армянин! Не вяжется.

-Думаешь, много противоречий? Нет, армяне и грузины - соседи, братья, у нас одна вера.

-Но Сталин?

-Считай, что это была проверка...

-На беременность сталинизмом?

-Почти угадал, не обижайся. В восемнадцатом году он был наркомом по делам национальностей и настоял на выводе русских войск с территории Западной Армении, потом туда пришли турки и добили недобитых. В комиссии, которая вела переговоры о турецко-армянской границе, не было ни одного армянина. Он мог помочь братскому народу, но он этого не сделал, не захотел. Нас защищал ваш русский министр, нарком, Чичерин, он единственный, кто разбирался в армянском вопросе, кто понимал, что происходит, но он был дворянином, из бывших, пережевали его, да и выплюнули... Сталин ненавидел нас.

-Вы не единственные.

-В сорок пятом году он мог вернуть нашему народу священную гору Арарат, вернуть оккупированные турками армянские земли. Мог! Он был главный в мире. Только щёлкнуть пальцами!

-И ты держишь его портрет у себя в доме на стене?

-Чтобы не забывать, - он посмотрел тяжёлым взглядом в лукавые глаза генералиссимуса. - Ты, наверное, не знаешь, что армянский вопрос не решён до сих пор, его замалчивают. У нас отняли землю, вырезали полтора миллиона человек, для маленького народа это огромная потеря, нас разбросало по всему миру, а турки до сих пор не признали геноцида. Они его не признают никогда. Ни-ко-гда.

Возникшая пауза висела в воздухе вместе с табачным дымом, Арутюнян курил, с этим у него было просто, как в ротной канцелярии; точно так же, как в канцелярии, он не снимал всегда надраенных хромовых сапог.

-Ладно, оставим моих земляков. Придёт время, мы вернём Арарат, но, как говорят, это совсем другая история. - Он извинительно улыбнулся (редкий случай, когда его лицо осветилось эмоциями). - Собрались выпить коньяку... Но ты сам толкнул меня к этому разговору, наверное, ты не случайный человек.

Арутюнян достал из ящика в шкафу бутылку пятизвёздочного "Арарата", откуда-то взялись два пузатых фужера, забулькал янтарный напиток, распространяя аромат успеха и благородства.

-Держи, - он протянул мне фужер, - возьми в ладонь, вот так.

-Ну что, за твоего капитана?

-Э-э, постой, коньяк так не пьют. Ты вообще-то когда-нибудь пил коньяк? Нет? Тогда слушай краткий курс. Коньяк - это дар богов, это частица солнца в фужере. Его пьют маленькими глотками и не закусывают, чтобы не искажать вкус, но сначала надо вдохнуть аромат, создать настроение.

-Так пьём или тренируемся?

-Старлей, кто понял жизнь, тот не спешит, - Арутюнян, с большим знанием дела, с укором посмотрел на меня. - Ну, давай, по глоточку.

Жидкий огонь согрел душу, если предположить, что душа где-то на уровне груди или в верхней части живота.

-Ещё по глоточку?

-Годится. Оказывается, можно жить...

-Можно, причём везде. И здесь, в Тарбагатае, тоже можно жить, - он сделал заговорщицкую паузу, - особенно когда с женщинами всё в порядке. Одни глаза опускают, с ними понятно. Но есть и другие...

-Твоя тайная страсть?

-Нет, это существо бытия. Жил себе Адам в раю, в своём гарнизоне, горя не знал, тут появилась Ева с яблоком. С этого всё и началось, не я первый. Преимущество нашего гарнизона в том, что нет проблем с Евами. Любопытно то, что замужние Евы тоже проявляют интерес.

-К тебе?

-Чем я хуже других?

-И жёны офицеров? Это как-то, э-э, неприлично, мягко говоря...

На мой вопрос он равнодушно пожал плечами, я уже знал этот его жест: каждый сам выбирает берёзу, на которой его повесят.

-Чего стоит тот офицер, у которого жена шлюха. Ты представляешь себе такого офицера? Я первый его презираю. А переспать со шлюхой, хм, не зазорно. Ты что напрягся?

-Неожиданный взгляд на вопрос.

-Не усложняй. Нет никакого вопроса. Взгляд обычного холостяка. Или, как сказал бы циник, изнанка жизни.

-Ну да, всё доступно.

-Я же говорил, болото, у женщин даже работы нет. Сидят по квартирам или у подъездов языками треплют; куда им деваться? Представляешь, какая у них обида на жизнь? Вот и шалят иногда. Обиженная женщина - это чёрт в юбке. И вообще, надо заняться твоим воспитанием, - он резко сменил тему, изучающе посмотрел на меня, как будто видел впервые. - Ты оказываешь уважение, тебе оказывают уважение, это нормально? Нормально. А если ты оказываешь уважение женщине? Какой может быть её благодарность? Я пытаюсь тебе объяснить, нет в этом ничего пошлого. Между людьми возникают отношения, связи, иногда необычные. Кстати, есть у меня одна крутая тёлочка. Не так чтобы молода, но с гонором. Расскажу как-нибудь, будет повод.

-Сначала заинтриговал, а теперь на попятную. Какой тебе нужен повод?

-И правда. Давай выпьем, - на этот раз мы не церемонились, не вдыхали аромат и сразу хватили по полфужера. - Я тут между делом пользую жену одного генерала, ух, хороша подружка, жаркая.

-Какого генерала? Командира дивизии?

-Вань, ты всё портишь своей прямолинейностью. Причём здесь должность?

-Так уж и нет разницы?

-Ну, греет иногда, греет. Он как-то через голову командира полка вызвал меня на ковёр для разноса. Я проводил учебные сборы снайперов, мишенное поле накрыли с опозданием. Орёт, молнии глазами мечет, унизить хочет. Унизить! Меня, офицера! Объяви взыскание, если виноват, нет же, - сейчас Арутюняна явно грел коньяк. - Хм, я стою перед ним, не напрягаясь, и думаю: топай ногами, сколько хочешь, а я между делом развлекаюсь с твоей женой, пока ты подмётки рвёшь на служебной лестнице. Вот на этом самом диване, на солдатских простынях. Скучно ей... обычная история.

-Он знает? - каким-то чутьём я уловил этот вопрос.

-Если знает, то у него на одну головную боль больше. Хочешь анекдот от армянского радио? Слушай. Старый бык и молодой бычок стоят на бугре и смотрят вниз, в долину, там пасётся большое стадо. Молодой бьёт копытом: сейчас быстро-быстро спущусь вниз и трахну вот ту симпатичную тёлочку. Старый перебивает молодого: сейчас мы с тобой медленно-медленно спустимся в долину и оттрахаем всё стадо.

-Карен, анекдот с чрезвычайно глубоким смыслом...

-Ну да, анекдотов без смысла не бывает. В общем, не понравился тебе.

-С чего ты взял? Азарт мелочен, мудрость - масштабна, но это, как бы сказать... не интересно.

-Сегодня не интересно, - Карен хитро усмехнулся, - а завтра... Мне тоже не нравится, что за окном ветер со снегом, но такова жизнь! С'est la vie.

После того, как бутылка коньяка закончилась, и я собрался домой, Арутюнян вышел со мной на крыльцо подъезда подышать воздухом, заодно покурить; для него подышать и покурить имело одинаковый смысл. У соседнего подъезда тарахтела "единичка" грязного цвета, её хозяин в военной куртке без погон, в шапке, надвинутой на уши, хлопотал около машины, заглядывал ей под двигатель. Наконец, он попытался поехать, сдвинуться с места. Из-под задних колёс сначала летела снежная крошка, потом перестала, а колёса продолжали беспомощно и визгливо вращаться.

-Сел, - Арутюнян выдохнул вверх кольца сизого дыма, - по следам видно - сел, на днище.

-Чудак, зима на дворе, сапёрную лопатку с собой иметь надо.

-Точно чудак, иначе не залез бы в сугроб.

-Долго он так будет снег гладить?

-Теперь это зависит только от нас, пойдём, поможем чудаку, - Арутюнян положил на полочку у подъезда дымящуюся сигарету.

-Сосед твой?

-Нет. Похоже, в гости к кому-то приезжал. Просто человек.

-Ну давай, поможем просто человеку, - мы побежали к машине, - смотри, не застудись, весь нараспашку.

-Тут дел-то, мы быстро.

Минутой позже жигулёнок, виляя задом, фыркая выхлопной трубой, выскочил на асфальт, остановился. Водитель, приоткрыв дверцу, прокричал что-то в благодарность. Арутюнян буднично отмахнулся, даже не поглядев в его сторону, и пошёл к подъезду, где на полочке ещё дымилась его сигарета.


* * *


Совещание в батальоне затянулось почти до девяти часов, и к Арутюняну на обмывание капитанских звёзд я пришёл последним, когда подогретая компания уже гудела, как улей. Дым, не успевая выветриваться в открытую форточку, собирался у потолка, звенела посуда, за столом, собранным из трёх канцелярских столов и накрытых бумажными обоями, перекатывалась волна разговора. Два майора, два полковых разведчика, уединившись на кухне, изливали друг другу душу:

-Ну и что здесь хорошего, такого, чтобы меня удерживало?

-Просто жизнь; служба, в конце концов, лямка гарнизонная. А тебе Алма-Ату подавай?

-Не наш уровень. Гарнизоны, брат, они вдоль границы расположены, в крупных городах - только штабы.

-Ага, есть соблазн стать полковником. Тогда и будет шанс служить в центре, в Алма-Ате, а то и в Москве, в Арбатском военном округе.

-Смеёшься?

В коридор на стук входной двери вышел Арутюнян. Он был немного подшофе, выглядел вальяжным, уверенным в себе, впрочем, как и всегда, всё с тем же запахом французского одеколона, на его форменной рубашке красовались новые капитанские погоны, те, что утром на построении вручил ему командир полка.

-Карен, извини, опоздал. Звёзды обмыл?

-И обмыл, и представился, всё честь по чести; давай, проходи к столу.

Он заглянул на кухню, где, глядя в окно и положив руки на плечи друг другу, продолжали беседовать два майора.

-Здесь степь ковыльная до горизонта, свежие Тарбагатайские ветра, Алаколь с чистейшей водой, космические корабли по ночам взлетают. Надо куда-то выбраться - аэропорт под боком. Какой Арбат? Это фетиш. Ни охоты, ни рыбалки. Асфальт вместо земли, тысячи высотных домов и толпы озабоченных людей, где ты - песчинка, от которой в этом мире ничего не зависит. Бег по кругу, понимаешь? Суета.

-Когда ничего в жизни не добился, то это успокаивает.

-Каждому своё. Вот нам с тобой достались Джунгарские ворота. И в этом тоже есть смысл и романтика тоже.

-Смысл - да. Был такой народ, джунгары, не смогли за себя постоять.

-Вот точно говоришь, что был. Слабых не прощают. Одно название осталось, долина между хребтов. Теперь здесь наш гарнизон, как приграничная застава, такой вот оперативный расклад.

-И мы с тобой как Добрыня Никитич и Алёша Попович на дежурстве. Далеко нас с тобой занесло.

-Добрынюшка, мил человек, ты сам-то чьих будешь, что заканчивал?

-Известно что, Киевское, факультет разведки.

-Ничего не известно, я - Моспех, а оба мы здесь, на кухне у газовой плиты посреди степей...

-Э-э, земляки, один хохол, другой русак, вы у ары в гостях, давайте к столу. Народ без руководства никак выпить не может, команды ждёт.

-Идём, капитан, идём.

Стол между тем не ломился от обильных закусок, но был по-своему изыскан. Его украшала батарея полных и полупустых бутылок армянского коньяка, пепси-колы, тарелки с бутербродами с икрой, полукружья варёной колбасы, явно не армянского происхождения, а ещё большая кастрюля с дымящейся картошкой и солёные огурцы, принесённые кем-то из гостей, и тут же разломанные плитки шоколада, которые рядом с огурцами выглядели чудовищной ошибкой.

-За карьеру!

-Это какая такая карьера у прапорщика?

-Спроси любого, подскажут. Паламарчук, проясни ситуацию.

-Ну, к примеру, если после старшины роты становишься начальником продсклада. Якось так.

-Короче, как у тебя.

-Так это просто взлёт карьеры! - загоготал весь стол, включая двух майоров.

-Собрались три прапора - уже организованная группа, - подвёл итог Арутюнян, - обязательно что-нибудь утащат и продадут.

-А куда без нас? На нас вся служба держится. Вот и твоя берлога, - старый усатый прапорщик оглянулся по сторонам, - похожа на приличную казарму, благодаря... не будем показывать пальцем.

-Спасибо за заботу, Степаныч. Но сдаётся мне, не сделать тебе карьеру.

-Куда уж там, староват я для карьеры.

Я тоже оглянулся по сторонам, по стенам и не нашёл портрета Сталина. Значит, сегодня без провокаций. И то верно, при такой большой компании легко отыщутся противники во взглядах на историю, и - пропал вечер.

-Шо сразу хохол? - на другом конце стола возмущался Паламарчук.

-Шо, шо... Ни один хохол сало мимо рта не пронесёт, - и снова гогот, народ не унимался.

-Слово держит разведбат.

-Разведбат в лице капитана Лаврова, - Лавров отшутился. - Комбат Кувшинов и начштаба Акрошвили приносят извинения, они сегодня в штабе армии на докладе, но просили передать тост. Итак:

За здоровье раненых, за свободу пленных,

За красивых женщин и за нас, военных!

Все встали, как по команде, и четырнадцать гранёных стаканов с коньяком грохнули дробным перестуком.

-Ура! Ура! Ура-а!

-Карен, сейчас придут соседи...

-Я найду ещё пару стаканов, и мы их усадим за стол на лучшие места.

-Чисто армянский приём.

-Э-э, причём это... Армяне - маленький доброжелательный народ. Армения - маленькая страна, - увидев мой протестующий взгляд, повторился, - маленькая, Иван. Ты всё Союз, Союз... Это другое, это - империя.

-Нашёл, на что обидеться.

-Я не обиделся, просто малое в великом растворяется, я не хочу, чтобы мой народ растворился, поэтому я всех зову за армянский стол.

-Тост от танкистов будет?

-А как же, мы - танковый полк или где?

-Давай, броня, давай!

-Карен, дорогой, - поднялся командир танковой роты, добродушный крепыш, - ты необычный человек, горячий, напористый, глаз не прячешь. Мне иногда кажется, что ты опасен сам для себя. Власть предержащие таких не любят, а вот друзья гордятся такими друзьями. Спасибо, что позвал. А пожелать... Что может пожелать танкист? Как раз брони, чтоб прикрыла тебя, когда потребуется.

-Спасибо, брат.

-За тебя!

Два майора снова ушли на кухню курить. Они нашли общую тему и никак не могли с неё соскочить.

-А что потом, Василий? Оторванный от своей малой родины, в казённой квартире, не знающий обычной гражданской жизни, ветеран в сорок пять лет оказывается отработанным материалом. И пенсия как утешение. Куда деть себя? Чем заняться? Преподавать детям начальную военную подготовку? С нашим-то командно-матерным языком только с детьми и работать... Идти в дворники? Жить-то ещё долго.

-Богдан, ты о чём ведёшь речь? Нам ещё служить, как медным котелкам, у тебя впереди должность начальника разведки Киевского округа.

-Стебаешься? В академию меня не направят, старый уже, тридцать четыре стукнуло, да и дома я, как не родной. После всех странствий по миру меня даже родители считают гостем, когда в отпуск приезжаю. Или хуже того - блудным сыном. Это меня, военного! Квартира в любом случае останется за сестрой.

-Хорошая квартира?

-В Киеве, на Крещатике? М-да, хорошая, это как в Москве на улице Горького, да ещё с высокими потолками.

-Вот это цена вопроса! Теперь понимаю, почему ты не любишь казахские степи.

-Ладно тебе, у нас степи на Херсонщине такие же, просто мне не хватает Украины, - Богдан мечтательно смотрел в вечернее окно, как будто видел в угасших сумерках склонившиеся под тёплым ветром ковыли или бахчи с созревшими жёлто-рыжими дынями.

-Я промолчу о том, чего мне не хватает.

-Судя по всему, Василий - карьеры. Она - наркотик, её всем не хватает.

-Почему бы нет! А если во мне гибнет глубокий аналитик, руководитель? - после выпитого Василий был нескромен, все знают, чего хотят, но не все знают - как этого добиться. - Но в том-то и дело, кто бы там во мне ни погибал, меня тоже нигде не ждут. Офицер, служивый - он ведь, как перекати-поле, не привязан ни к чему, у него нет дома. Где поставил палатку, там и гарнизон.

-Твоя идейная основа, да? Рыцарь без страха и упрёка.

-Рыцарь - вечный странник, искатель приключений. Однако кроме чести и достоинства, у него должен быть небольшой родовой замок где-нибудь на берегу Луары, где иногда можно отсидеться с красавицей женой, залечить раны.

-Ага, вот в чём дело. В тайне и ты не прочь прикупить шесть соток, обзавестись малой родиной, осесть на земле и стать самодовольным маленьким бюргером.

-То рыцарь, то бюргер, тебя всё на запад тянет, - Василий поморщился.

-Чем тебе бюргеры не угодили?

-Это те же наши кулаки-кровососы.

-Кулаки? Ха-ха, омерзительный народец. Да? Только они всю страну накормить могли. Проверено. И накормят.

-Вместо колхозов?

-Именно, - Богдан поднял плечи, - правда, на приключения они не согласны, но если припрёт, за своё живота не пожалеют. - Он едко улыбнулся. - А ты, значит, своё любому проходимцу отдашь? Прикинь, приходит такой комиссар с наганом. Отдавай, говорит, нажитое своим кулацким горбом, а ты перед ним шапку ломишь, забирай, мол, всё до зёрнышка, товарищ уполномоченный.

-Хватит передёргивать - малая родина, большая... Своё оно и есть своё.

-Конечно, хватит, на каждый наган и обрез найдётся. Между прочим, антоновский мятеж у вас в России был, под боком у Москвы, крестьяне за свой хлебушек боролись.

Два майора, стоя у открытой форточки, курили, сбрасывая пепел в горшок с кактусом, уже не обнимались. Главное - посеять сомнение, а умные русские головы возведут его в принцип. А там недалеко и до бунта. Где-то на Западе это называют протестом, у них просто не хватает духу взять в руки оружие. У русских - хватает.

-Ты удивлён? До революции без колхозов как-то обходились. Не безземельный же батрак страну кормил?

-Ты вспомнил; сколько тогда центнеров зерна с гектара брали?

-В те времена в пудах мерили. Но собирали столько, что за бугор продавали. Не то, что сейчас. И червонец золотым был. Много хорошего было.

-Начитался жёлтой прессы,

-Ага, либеральной. Что поделать, нам приоткрыли ящик Пандоры, теперь мы знаем слишком много. Тебе мешает?

-Если это всё ложь?

-Ложь что? Что мы разучились хлеб выращивать и теперь его в Аргентине закупаем? - Богдан посмотрел с вопросом. - Или то, что Ленин и Сталин круто изменили ход русской истории? И заставили нас заколачивать гробы? Много соснового леса извели.

Последнюю мысль приятели приняли оба и разом замолчали.

-Что-то мы всё о грустном...

-Как выпьешь, ничего весёлого на ум не приходит.

-Это у тебя так голова устроена.

-Да жизнь так устроена. Где-то строят гигантские заводы, запускают спутники, ядро расщепляют, а мы тут топчем казахскую степь, как и семьдесят лет назад. Ничего не изменилось.

В комнате на столе зазвенела посуда, и следом раздался дробный стук разлетевшихся осколков.

-Кто этот лейтенант? - я кивком головы показал Карену на подвыпившего парня, зацепившего локтем тарелку с бутербродами.

-Не важно, - он рассеянно пожал плечами, - лейтенант хотел оказать мне уважение, но не рассчитал силы.

-Можно и так сказать, - я с иронией посмотрел на Карена, - но у нас говорят, незваный гость....

-Знаю... Хуже татарина. И при чём здесь татарин? - он снова пожал плечами, на этот раз с улыбкой. - Иван, ты скажешь что-нибудь?

-А как же, тост за мной, - я прокашлялся, сложил свои чаяния в одну хорошо упакованную мысль. - Товарищи офицеры, должен сказать, что Карен, капитан Арутюнян, такой человек, что ему можно пожелать всё лучшее, ничто не будет во вред ни ему, ни другим людям. Хочу пожелать, чтобы в нашей большой и сложной стране ему везде был дом, а там где проживают его друзья - родной дом.

-Спасибо, Иван, - его негромкие слова заглушил грохот стаканов. - Почему именно это?

-Потому что это же я хотел бы пожелать и себе.


* * *


Холодно зимой, когда сквозь перчатки промерзают пальцы и стынут ноги, холодно даже в мае, когда под рубашку пробирается утренняя свежесть, холодно в любое время года, когда окружающий мир становится чужим, чуждым, посторонним. А другого мира нет.

В один такой день я снова стал командиром взвода, на парткомиссии дивизии был исключён из партии, а генерал Краснов там же, на парткомиссии, напоследок напутственно произнес: "Значит, не врали солдаты из инженерного батальона, что ты в карауле две недели пьянствовал". Он усмехался, только что не потирал руки. Дело выглядело простым: собрания офицеров, армейские традиции стали преследоваться, офицеров разобщали, и то, что мы неделю назад хорошо посидели с армянским коньяком, стало поводом устроить над нами расправу. Список причастных, подлежащих обструкции, уже лежал в политотделе. Когда я в третий раз оказался в кабинете командира дивизии, меня уже одолевало ощущение дежавю, этот кабинет был лобным местом, где меня снова пытались сделать изгоем.

-Иван... Это показательный процесс. Как при Сталине, - Арутюнян помолчал. - Не умею извиняться, знаю, что втянул тебя.

-Да, ты не умеешь. И не надо. Что за летёха сидел с краю стола?

-Я же говорил, случайный гость. Он из Алаколя, у нас в командировке прохлаждался, перебрал немного.

-С него всё и началось, хотя какая теперь разница.

-Им и закончится.

-Ты собирался увольняться, вот Краснов и политотдел тебе отсалютовали.

-Совпало.

Правила изменились. Теперь ветер дул со стороны Пленума ЦК. Вся страна уходила в подполье, придумывала безалкогольные свадьбы, чайники с портвейном на вечеринках, активно заменяла водку самогоном, а ещё рыдала по вырубаемым виноградникам. Рыдал Крым, Кубань, Грузия, Армения, Молдавия, для кого солнечная ягода была частью жизни, чем-то сакральным, да и просто приносила деньги. Больше всего в моей новой аттестации меня убивала формулировка "за махровое пьянство". Что это такое, я так и не понял. Двух прапорщиков просто уволили, третьего оставили в виде исключения. Кого оставили? Подумалось, того начальника продсклада, и как позже оказалось, я не ошибся.

-Представляешь, он вызвал меня на ковёр, - медленно кипел Арутюнян, - слова из себя выдавливает, как будто шипит. Из-за меня лейтенанта увольняют, он не был членом партии. Двух прапорщиков уже уволили. Степаныча уволили! Из-за меня! Кулаки сжимаю, внутри всё пылает. Давай, думаю, шипи, а я прямо сейчас позвоню тебе на квартиру, кое-кто не откажется от встречи со мной. Он так и не понял, почему я улыбался.

-У тебя необычный способ снятия стресса.

-Да, месть - это лучший способ.


Ревела жена. Лара восприняла чёрную полосу в службе, как закат всех своих мечтаний, её пугала будущность, как будто этой будущности не было вовсе. Она прикрывалась моей спиной, не слишком понимая происходящее, не стараясь его понять, но как всякий слабый человек, держала в запасе идею о побеге домой, к маме, если что-то не сложится в жизни. У меня таких запасных вариантов не было, офицер с двумя Красными Звёздами мог бежать, прорываться только вперёд. Пока же я сидел в глухой обороне.

-А что будет с нами?

-Другой гарнизон. Соберём пожитки и вперёд.

-Бросим квартиру и всё? Мы же только ремонт сделали. Ну как же так? - и снова стенания, как по покойнику. - И финские обои жалко, мы такие уже не достанем.

Я слушал причитания жены, они раздражали. Что толку цепляться за вчерашний день? Она продолжала скулить, а у меня в голове вертелись чужие слова, которые или успокаивали, или требовали действия. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют... Странно, что это сказал не я. Значит, Высоцкий тоже трусил, значит, я не один такой. Это никак не грело, но всё-таки становилось проще. Что надо было сделать? Тогда, в кабинете у Краснова. Ударить кулаком по столу? Разве в этом смелость? "Я не люблю себя, когда я трушу..."

В последние недели я чувствовал себя спокойным, уравновешенным, ни о чём не переживал, хотя и надо было бы, карьера действительно висела, покачиваясь, на тончайшем волоске. Мне нравилось быть командиром взвода, этаким бездельником, теперь я высыпался, был бодр и свеж, появилось время для книг, я прочитал "Кочевников" и наконец, добрался до "Мастера и Маргариты". Раньше роман не печатали, почти пятьдесят посмертных лет Булгаков не мог преодолеть цензуру, и вот "...в белом плаще с кровавым подбоем... четырнадцатого числа весеннего месяца нисана... в крытую колоннаду дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат", тот самый Пилат, который разрешил помиловать разбойника и казнить проповедника. Меня вдавило в кресло, затуманило голову...

-Спать собираешься? - проворчала жена, заглянув в комнату.

Собираюсь, собираюсь, разве что с Маргаритой, но её хотелось постигать вместе с тем полоумным Мастером, а спать уже потом, к рассвету. Но ещё больше хотелось постичь Воланда, стать рассудительным, циничным, не имеющим моральных преград. Был бы я ротным, никогда не нашёл бы времени прочитать и ужаснуться, как сладка власть, как скоротечна жизнь, какое это безумство - любовь...

Ночью, когда жёлтым пятном горит настольная лампа, а шквальный ветер бросает в окно пригоршни снежной крупы откуда-то из глубин сознания всплывают случайные нечёткие мысли, как будто пробуют на зуб меня самого: справлюсь ли я с ними.

Лара, Лара, как я перед тобой виноват! Мы, конечно, сами выбираем свою судьбу, я как-то говорил тебе об этом. Это всё шелуха. Сильные люди выстраивают жизнь под себя, как им удобно, как выгодно, они вовлекают в воронку своих интересов, в водовороты весь окружающий мир. Это они делают выбор. Я сильный, во всяком случае, сильнее тебя, и ничего ты не выбирала, ты пошла за мной в эту долбанную Среднюю Азию, ты ждала меня из Афганистана - как умела, так и ждала, ты и сейчас далеко от родного дома, от мамки, торчишь среди продуваемых ветрами казахстанских степей. А могла бы просто бросить меня к чертям собачьим, хорошо устроиться в Тамбове, делать карьеру, ездить в Таллинн, в Ригу, путешествовать по Венгрии, Болгарии. Согласись, ведь могла бы, ты со своим упёртым характером, со своей властностью многого могла бы добиться, должность зама в горфинотделе тебе точно по плечу. Зачем же тебе этот очередной серый день с пылью, закрывающей солнце, с нашим маленьким гарнизоном из восьми пятиэтажных домов, с не проходящей тоской по родительскому дому? Я горжусь тобой, ты настоящая офицерская жена, у которой есть своя тыловая служба, только... Только что-то не складывается у нас, как будто я злюсь, что ты такая умница, и пожертвовала своей успешной судьбой ради меня. Я помню твои письма ко мне в Омск, ты почти до последнего искала какой-то другой выбор, но не нашла, сдалась. А теперь я не могу дать тебе того, что ты раньше могла бы взять сама, не могу дать карьеры, и от того злюсь ещё больше. А меня как всегда нет дома, то полигоны, то командировки, это обычное дело в офицерской жизни. Мне нравятся эти разъезды, я и не заметил, как сам стал кочевником. Может быть, мне опостылел наши четыре стены? Чего проще, если я ничего не приношу в дом, ничего не добываю, далеко мне до моего старого товарища Вовки Стародубова, вот он добытчик, он-то никогда не пропадёт на волне хозрасчёта и перестройки. Я люблю нашего сыночка, жду, когда он подрастёт, и мы сможем вместе ездить на рыбалку, разводить костры, играть в футбол, заниматься нашими мужскими делами. Когда это всё будет?


Яркие звезды над головой, ветер раздувает полы шинели, хромовые сапоги не держат тепла, от этого мёрзнут ноги. Вечерний развод нарядов длится долго, тут же с нами зачем-то стоит полковой оркестр, должно быть, провинились перед командиром, раз он выгнал музыкантов на мороз выдувать из труб застуженную медь. Обычно хватало и барабанщика с его заледеневшими пальцами.

Уже к концу развода, когда дежурный заканчивал проверять заступающий караул, ко мне подошёл Игорь Кувшинов, командир разведбата.

-Ты - Платов? Командир полковой разведроты, хм, бывший?

-Точно так, товарищ майор.

-Меня знаешь?

-Командир разведчиков.

-Тогда к делу. Знаю, как с тобой обошлись, и вот вопрос: ты служить дальше будешь или.., - последовала пауза, но он продолжал, не отрываясь, смотреть мне в глаза, - ...или на всё забьёшь и забухаешь?

И в самые трудные минуты у меня не было такой мысли, она просто не возникала, дело не в моей стойкости, но в том, что я принимал службу, как продолжение себя. У меня не было выбора.

-Буду служить, я присягу давал.

-Присягу, это хорошо. Ко мне в батальон пойдёшь? - Он немного наклонил голову, но смотрел всё также прямо. - Через год снова ротным станешь. Слово офицера.

Здесь, в дивизии, ещё ни один командир не говорил со мной так просто и так доверительно, пахнуло свежестью Афгана, только там командир мог разделить с тобой твою ответственность и нести её потом, как знамя или как крест.

-Слово офицера? Пойду.

-Заодно повысишь профессиональный уровень. У нас интересно.


Обещанный год пролетел быстро, быстрее, чем хотелось бы, действительно, было интересно, я осваивал тактику подразделений разведбата, новую для меня разведывательную машину, бортовую РЛС, дальномер, а последние полгода готовился к командировке в Китай. Странное дело, соседям потребовались инструкторы для наших БРМ, а я был уверен, что мы с китайцами враждебны на всех уровнях, но они покупали наши машины, и, значит, я ошибался. Притихла жена, она ещё долго могла любоваться нашими обоями, но её страшно разочаровывал мой новый статус взводного, самой нижней ступени на подступах к высочайшей горе Олимп.

Через год, почти день в день, я получил назначение на должность командира разведывательной роты в соседний гарнизон. Офицер Кувшинов слово сдержал, и когда я поднимал полный стакан водки за свою новую должность, это был тост и в его честь, за слово офицера. Но если честно, уходить из его батальона было жаль, заканчивалась светлая полоса в жизни...


* * *


Я хотел забыть об Афгане, и пока служил в разведбате, это получалось, никто не напоминал, но война всё еще продолжалась... Читал газеты, там писали разное, нарастал период осмысления обществом самого себя, в дело, как в топку, шла история, упакованная в рамки политпросвещения, шли цари и революционеры, Сталин и Хрущёв, а вместе с ними, униженные и оскорблённые, второй раз умирали герои-панфиловцы, умирали все, кто защищал и отстаивал великую страну. Новые либералы не носили вериг, они надевали их на свой народ. Вот и афганская война, свежий шрам, стала для них излюбленной темой. Договор о выводе войск был уже подписан, войска оставляли отдалённые гарнизоны и готовились уйти из Афганистана совсем. Там должно было начаться побоище между крупными бандформированиями и деморализованной афганской армией, но меня это уже не касалось, я своё отработал - так я убеждал себя, пытался убедить. Ни с кем не обсуждал статьи в газетах, ни с кем не спорил, свою войну, свою гордыню, свои обиды затолкал себе в глотку, даже звание капитана обмывал только со своим ротным старшиной. Нас всех предали, и живых, и мёртвых, я уже это знал и принял... как будто это было частью засекреченной игры, негласным твёрдым правилом. Был на войне, видел духов, стрелял - значит, ответишь.

Моя пустая, почти без мебели квартира в новом гарнизоне казалась мне бетонной коробкой, пещерой... Жизнь за пределами пещеры была сухой схемой, только службой, второго Арутюняна я не нашёл, а Карен сгинул где-то в Нагорном Карабахе, в гражданской войне, защищая отколовшуюся частицу своей маленькой Армении. Жена, знавшая, откуда я вернулся, никогда не интересовалась, что осталось за моей спиной, её детское безразличие обескураживало. Я бы ей и так ничего не рассказал, как бы я это сделал? Но она даже не интересовалась! Нынешняя мирная жизнь была только половиной меня. Остальное? Всё там же - в прошлом.

Но как-то на утреннем построении офицеров командир полка сделал ошеломляющее объявление.

-Платов! В двенадцать часов - у командира дивизии, возьмёшь машину начальника штаба.

-По какому поводу? - я напрягся: ничего хорошего от таких приглашений мне ждать не приходилось.

-Повод, капитан, вполне достойный. За выполнение особых заданий командования тебе будут вручать орден Красной Звезды, - видя моё замешательство, добавил, - награда долго блукала по инстанциям, бюрократию ещё никто не отменял. Комдив решил, что перед строем вручать не обязательно, время, понимаешь ли, такое, неопределённое.

-Какое такое неопределённое?

-Вот у него и спросишь!

Командир одёрнул китель, смахнул мнимую пыль с рукава. Чувствовалось, что он раздосадован и не имеет никакого желания объясняться на предмет чужих орденов. В его полку я был единственным, кто был отмечен кремлёвскими указами, а он так и не знал, за что. У меня на душе тоже не было праздника, но одно воспоминание всё-таки согревало. Свиридов, Бык, мой бывший ротный командир, сдержал слово, и это не удивило. Кто-то сзади толкнул в плечо:

-Поздравляю...

-С тебя причитается...

-Проставишься...

-Разберёмся.

Но слышались и другие интонации. Может быть, этого я и боялся? Зависти, снобизма, глупости?

-Колись, какой по счету?

-Многих завалил по ходу особого задания?

-Что, интересно? - я пожал плечами и оскалился, - не считал, калькулятор сломался.

-Там и считать нечего, главное, навести стратегов на нужный кишлак и - дело в шляпе, собирай ошмётки.

-Ну да, миллион народа в расход - можно и наградами бряцать.

Уходя, я оглянулся на рассыпавшийся строй офицеров, поймал несколько вопросительных и сочувственных взглядов. Спасибо ребята, но я тоже не знаю, что дальше. Теперь я не знаю даже то, что было вчера. Если кто-то принимает мой орден как пропуск в высокие кабинеты, в райские кущи, он заблуждается - меня просто похлопали по плечу, мол, заработал, а теперь без претензий, мы тебе ничего не должны. Это маячок из прошлого... Мимо меня, сквозь мои мысли, стуча каблуками по плацу, прошёл Капранов, начальник автомобильной службы.

-Убийца, - он презрительно кривил лицо, он брезговал мной и он бросил это в мой адрес.

Мне захотелось его догнать, спросить, о чём он? Что имел ввиду? Что он знает такого обо мне? Это был искренний порыв и малодушный одновременно. И я удержался. Пальцы ногтями вжались в ладони, побелели, надо было сразу бить в морду, а не ждать, когда закипит мозг. Сколько солдат погибло в Афгане просто потому, что они были солдатами. Я действительно не ангел, но все, с кем пересекались наши пути, были с оружием.


Я пытался заглянуть вглубь квартиры через плечо стройной дамы с высоким бюстом и в красном шёлковом халате с драконами. Она стояла с дымящейся сигаретой в длинных пальцах, небрежно прислонившись к шкафу в кремовой прихожей.

-Добрый Вам вечер! Э-э, Виктор дома?

-Какой симпатичный молодой человек! - не торопясь с ответом, хозяйка затянулась сладким дымом и стала с интересом, бесцеремонно разглядывать меня, явно оценивая, как вещь. - Ну, заходи.

Я переступил порог, всё ещё заглядывая через плечо и надеясь увидеть того, к кому, собственно, пришёл. Заодно я делал вид, что не обращаю внимания на её пышную грудь. Она заметила, как я тщетно пытаюсь отвести взгляд, и насмешливо улыбнулась, словно в её голове включился датчик, "сработало".

-А Виктор?

-Зачем нам этот козз... добросовестный офицер, блюститель морали и цепной пёс перестройки. Он опять в Алма-Ату умотал, в командировку, запчасти для автослужбы выбивать, - она с интересом ожидала моей реакции и не дождалась, - может и врёт, кто ж его знает.

Дверь за моей спиной захлопнулась.

-Он сказал..., - тут я прикусил язык, надо было остановить поток эмоций, и вообще остановиться, раз Капранова нет дома.

-Ну и что ты замер? Проходи в комнату и продолжай, раз начал.

Я вошёл в комнату, неловко огляделся, не решаясь сделать следующий шаг, но уже и не желая отступать.

-Он сказал, что я... Что я - убийца, и тут же сбежал, вот я и решил задать ему пару уточняющих вопросов по теме.

Как это у них, у женщин, получается? Я ничего не собирался говорить... Плохой из меня разведчик, полный отстой.

-А-а, знакомая песня. То мы Брест без боя сдали, то русские - все поголовно власовцы. А что? Нормально, свежо. Навешивание ярлыков - теперь это в моде, это и есть гласность. Значит, ты тот самый герой, которому вчера орден вручали? И ты, судя по перегару, накатил стакан водки для большей смелости и пошёл выяснять, кто есть кто? Жаль, однако, что он в командировке. Я бы посмотрела. Кстати, меня зовут Регина.

Она мягко протянула руку, я прикоснулся к ее ладони, ощутив теплую волну женского притяжения.

-Рад знакомству, а меня...

-Наслышаны, гарнизон у нас невелик. Командир разведроты Иван Платов! - она многозначительно подняла глаза. - Так-то вот. Не знаю, чем ты там занимался в своём Афгане, но сдаётся мне - чем положено, не то, что некоторые... Расскажешь?

-Нет, - я медленно покачал головой, - думаю, женщине этот разговор не нужен. Но я действительно накатил стакан водки.

-Всё, молчу, - она включила японский кассетник, стоявший на подоконнике в пустом оконном проёме, зажгла лампу под абажуром. - Мы на днях переезжаем, стулья уже упаковали, так что у меня по-простому, присаживайся на матрац, прямо на простыню, других мест нет. Я сейчас вернусь.

В полумраке комнаты, ровно попадая в мою тональность, Пол Маккартни вместе с Битлз разливал мировую меланхолию о вчерашнем дне. Yesterday, Yesterday... Я даже прикрыл глаза. Да, вчерашний день не возвращается, а сегодняшний что, вернётся? Вот и цепляйся за него, пока он отсчитывает свои безудержные минуты; всё лучше, чем на глинобитном полу в Санги Хане. Странный вечер...

Вошла Регина. Осторожно, чтобы не расплескать, она несла бокалы, полные белого вина.

-Держи, - она вручила мне бокал и присела рядом, грациозно поджав колени. - Рислинг. Извини, водки нет. Закуски тоже. Ну что, ты готов выпить на брудершафт с таинственной дамой, с обольстительной незнакомой?

-Ты смелая.

-Не-а, я непосредственная. - Её распахнутые с большущими ресницами глаза иронично созерцали моё замешательство. Мы сделали по глотку, потом ещё.- Не дрейфь, Ваня. И вообще, должен же ты отомстить своему обидчику.

Дожил, молодая женщина упрашивала меня не дрейфить, она откровенно веселилась, жила сегодняшним днём, а я... Не к добру я вспоминал этот чёртов Санги Хан. Как будто подслушав мои мысли, из кассетника зазвучала одинокая гитара Ричи Блэкмора, она тащила меня в прошлое, хотелось закрыть глаза и только слушать, слушать...

-О чём задумался? - Регина двинулась поближе, толкнула меня плечом, я опёрся ладонью о матрац, и снова её рука оказалась в моей.

-Это твоя музыка?

-Моя, любимая. Это Rainbow. Ожидал от меня доморощенную попсу? Не угадал, я всё-таки не блондинка. Рок-баллады... Есть в них такой тонкий-тонкий нерв... Ты чувствуешь? - она сжала мою руку. - Чувствуешь. Я ещё принесу вина, а у тебя на десерт будет Led Zeppellin и кое-что любопытное. Сейчас при желании всё можно найти.

Запись была качественной, звучала неожиданно чисто, прозрачно, прослушивался каждый инструмент, но я почему-то хотел снова услышать гитару, выводящую соло для одинокого волка. Регина долго не возвращалась. Наконец, она появилась с двумя бокалами, сменив красный шелковый халат с драконами на короткий халатик с орхидеями, в котором она была чертовски хороша.

-Регина?

-А что? Имею право, у меня в гостях никогда не было парня с тремя орденами, да ещё такого красавчика! И по глазам вижу, этот парень мною восхищён.

Она наклонилась, протягивая вино, и тут в соответствии с романтической интригой полы халатика распахнулись, обнажив стройную фигурку и островок стриженных волос внизу живота.

-Ой! - её глаза сверкнули и тут же спрятались за длинными ресницами. Поправить халатик она и не подумала.

-М-м... - на несколько секунд я полностью потерялся, не в состоянии отвести взгляд. - Ты и есть мой десерт? Уж больно худощава, - мой голос неожиданно охрип, потерял твёрдость, наверное, я пытался сопротивляться ходу событий.

-Зато всё, что надо, на своих местах, - в отличие от меня она произнесла свою фразу твёрдо, убедительно. - Я же говорила, что я непосредственная. Ну? Так ты меня возьмёшь?

-Возьму... Иди сюда.

Она быстро уселась на мои ноги, бесстыдно обхватив их коленями. В бокалах плескалось вино, горячие губы жадно впивались в меня в надежде высосать все соки, тонкие пальцы ловко расстегивали мой брючный ремень.

-Задушишь... Ух... Дай вздохнуть...

-Убийца!... Убийца... О-о, мой сладкий убийца...

Капранов выписал мне премию в виде своей изящной, стройной жены, и вот я крепко держал её за пышные груди, за крепкие бёдра, ощущая жар, страсть, безумие. И я безумствовал, настолько она была горяча, строптива. Степная кобылица хотела казаться необъезженной, я должен был её укрощать, приучая к руке хозяина. Наконец, мои силы иссякли, я упал на неё выпотрошенный, уткнулся носом в разметавшиеся волосы и замер в изумлении. А всего-то хотел поговорить с Капрановым, ну, на худой конец, дать ему в пятак...

-Ты жива?

-Как никогда раньше, - Регина медленно оторвала голову от простыни, тая в блаженной истоме, - думаешь, отделался?

-Уже не думаю, - я оглядел ее гибкое тело, провел ладонями от шеи до пальцев ног и обратно, легко скользя по каждому изгибу, по каждому бугорку, - сколько тебе?

-Двадцать восемь. Это много?

-Раньше, ну когда мне было лет двадцать, женщин твоего возраста я считал тётками.

-А оказалось?

-О-о, ты оказалась бесподобной, чудовищной шлюхой, - я расплывался в глупой улыбке, на моём сегодняшнем языке это прозвучало с придыханием, как высшая похвала, как обожание.

-Бесподобная, да, бесподобная - это звание не ниже, чем полковник, да? И вообще, я давно мечтала переспать с разведчиком, м-м... Я хочу курить.

-Кури, а я буду дышать твоими запахами.

Она затянулась пахучей сигаретой, лёгким как будто вишневым дымом, и тут же выдохнула его в мои прикрытые глаза. Я вобрал ноздрями колеблющийся воздух, аромат неизвестных мне Сhanel, запах горячей кожи, стараясь собрать этот букет воедино, спрятать его в глубинах памяти. Пусть он когда-нибудь вернётся... А потом беспокоящим шелестом прозвучали её тихие мурлыкающие слова: что это, если не любовь? Никто не подскажет, и я тоже не знал ответа и совсем не хотел знать.

-Есть ещё вино?

-Что-то осталось; я пытался не расплескать, когда ты на меня набросилась.

-Эх ты, пытался... Любовь не терпит компромиссов.

-Не преувеличивай.

-Давай ещё. Ну? - увидев мой вопросительный, неуверенный взгляд, Регина хитро улыбнулась. - Сейчас всё будет в порядке.

Став на колени, как кошка, она скользила ко мне по линолеуму, по простыне, извиваясь, белея в полумраке матовым телом, роскошными ягодицами, смотрела в глаза, её соски касались моих ног, у меня по всему позвоночнику до затылка тлели, а потом вспыхивали и разгорались китайские фейерверки, я изнемогал. Она подкрадывалась, приближалась, снова и снова завоёвывала меня, подчиняла. Дурманящая, всё пожирающая страсть нарастала, настигала, не было сил ей сопротивляться, тёмно-розовые круги плыли перед глазами. Потом всё кончилось. Я глупо улыбался, любовь - не любовь, чистоту чувств я проходил в шестнадцать лет, а теперь... Теперь есть отрицательный персонаж Капранов.

Ты говоришь, я убийца? Да, у меня есть свой личный счет. Ты презираешь меня? Не страшно, я сплю с твоей женой. И ей нравится это, очень нравится! Поверь мне, Капранов. Она хрипит, рычит, она ручная. Она ручная дикая кошка...

-Хорошо тебе? Хорошо? - Она продолжала хрипло мурлыкать.

Да, мне было хорошо, как никогда прежде, тысячи свечей грели душу, сознание окутывала искристая мгла.

-Как я соскучилась по мужским рукам.... Давай ещё, ещё... Я умираю....

-Не надо умирать, не мы отмеряем сроки. Иди ко мне.


Уже за полночь, стоя на её лестничной площадке, я оглянулся на прощанье, улыбнулся, не раскрывая губ.

-Ещё придёшь? - она знала ответ, но зачем-то спросила. Надеялась? - Я никому не скажу, никто не узнает.

Я молча, с сожалением, покачал головой, продолжения не будет. Пухлые губы, окутанные вишневым дымом с горечью никотина, продолжали манить. Хорошее вышло приключение, но от добра добра не ищут, ни возвращаться, ни оглядываться нельзя, вместе с чужой женщиной выберешь чужую судьбу. У меня в голове уже раскручивались другие вопросы, надо было ещё придумать, что сказать дома. Извини Лара, и это тоже жизнь. Мой мир непоправимо изменился, но ты ничего должна знать, ты не узнаешь.


* * *


Теперь я понимаю, что такое светлая полоса в жизни. Краснов ушёл на повышение в Сибирский округ начальником штаба армии, его карьера шла в рост, а через неделю и мне предложили должность начальника разведки соседнего гвардейского полка, здесь же в гарнизоне. Наверное, командование смущалось моих наград, да и Богдан, мой предшественник, вовремя решил вернуться домой, в Киев. Всё совпало, хотя случается такое редко. Но для того, чтобы быть убедительной, светлая полоса должна пройти испытания на прочность и на фарт. Так и случилось.

Разведрота колонной боевых машин направлялась в учебный центр на недельный полевой выход подышать свежим воздухом предгорий Тарбагатайского хребта и весенней степи, покрывшейся огромными пятнами красных тюльпанов. Нечасто выдаётся возможность самому управлять машиной, побыть за штурвалом, и я эту возможность использовал. Моя БМП, головная в колонне, листала километры песчано-каменистой дороги, ветер бил в лицо, обжигал. Ощущение, что ты пилот четырнадцатитонной машины, окрыляло само по себе, к тому же хотелось вернуться лет на десять назад, хоть чуть-чуть побыть мальчишкой-курсантом, и на скорости шестидесяти километров в час это получалось. Дорога стремительно нарастала, петляла, укладывалась под гусеницы, подбрасывала на взгорках, прижимала к себе в низинах, бодрила осмелевшего гонщика, то есть меня. Последний раз мы в составе роты проходили этот участок осенью, дорогу знали, до учебного центра оставалось не более двух километров.

Что-то произошло весной в предгорьях. Засыпанные снегом, они рванулись потоками талой воды, бушующими ручьями, оттого и туманы стояли по утрам, и тюльпанов в этом году было больше. Но я должен был предвидеть, что эти ручьи размоют знакомую щебенчатую дорогу. Местами ещё стояли лужи, местами в тонких поперечных трещинах неслышно журчала талая вода. И вдруг эта промоина... Ширина метра четыре - ни туда, ни сюда. Была бы она меньше - проскочил бы и не заметил, была бы больше - искал бы объезд. В горах это - пропасть. Я не успевал ни подумать, ни взвесить. Ну?! Если бы попробовал думать... При резком торможении на скорости около шестидесяти машина скапотирует через острый нос, опрокинется на башню, и всем - писец. Если не тормозить, машина не возьмёт препятствие и ударится в передний бруствер промоины, ломая, убивая экипаж... Исход тот же. Кто там орал мне в ухо - газу! Газу! До полика! Никто не орал, наверное, это с треском вздулась жилка на виске. Обороты быстроходного дизеля зашкаливали, он взвыл ровным, занудным, запредельным звуком, дым из эжектора стал прозрачно-синим, и в эту секунду я почувствовал, что машина в четырнадцать тонн доброго металла напряглась, вытянулась, ложась днищем, как крылом, на упругий воздух. Ласточка, давай! И она... взлетела! Я тянул на себя штурвал, как будто это был штурвал самолёта, и от этого усилия зависело, как долго многотонная броня будет парить в воздухе, удлиняясь, вырастая, ища встречный поток ветра. Я всегда был прав и безошибочен, когда во мне не было сомнений, то есть, когда не думал, о том, что делал. Или кто-то другой был прав со мной вместе. Линия жизни не порвётся, если сам не порвёшь её.

Я выбрался из люка механика и, стоя у борта машины, гладил прохладную шершавую броню, оглядывал ходовую. Немного помят левый передний каток.

-Так ты и вправду летаешь. Про тебя всегда говорили "ласточка", я думал, так, для красного словца, а ты действительно умеешь, - от волнения у меня постукивало сердце, и в голове был изрядный хаос. - Спасибо тебе, ласточка.

Другие машины выдерживали штатную дистанцию на марше и успели остановиться до обреза промоины. Привал, ребята, можно курить, вам не пришлось делать выбор: взлетать или не взлетать, курите себе свободно. Неторопливо подошли разведчики, им было интересно, что тут начудил начальник разведки со своим высшим пилотажем, ходили чуть в стороне, мерили шагами промоину, прикидывали, чесали затылки, по их подсчётам выходило, что круто, но был же ещё вариант резать угол. Они искоса поглядывали на меня, снова прикидывая, умею ли я летать. Нет, ребята, не умею, но умею крепко стоять на ногах, это та ещё наука.

Взводный из пехоты Астахов, чьи машины были в колонне, обошёл вокруг моей БМП, на всякий случай попинал катки и амортизаторы сапогом.

-Ну, Вы даёте, товарищ капитан!

-А выбор? - я усмехнулся и негромко пробурчал себе под нос: ... и вот он прямо с корабля решил стране давать угля, а вот сегодня наломал как видно дров...

Мелодия далась легко. Она взбадривала.

-Все бы так ломали... Научите?

-Лучший учитель - опыт, а мне просто повезло. Зато, старлей, ты теперь точно знаешь, зачем в колонне нужна дистанция между машинами, а повторять... Как командир, повторять не советую. У меня сейчас светлая полоса в жизни, давно такого не было. И ведь никто не знает, когда она кончится. А у тебя?


После совещания командир полка негромко пожурил:

-Ну что, начальник разведки, третью неделю отмечаешь назначение, летаешь?

-Товарищ полковник, Юрий Андреевич, накладка вышла.

-Накладка, говоришь? Ты смотри, из Афгана целый вернулся, а тут на ровном месте шею свернёшь. До майора полгода осталось, ты уж продержись, Платов, - он хитро сощурил правый глаз. - Ну а теперь слушай задачу. Через две недели отправляем эшелоном шесть единиц бронетехники на завод капитального ремонта в Борисове. Это две твои разведмашины, вместо них получим новые - радуйся, и ещё четыре БМП из батальонов. Поручаю тебе передачу всех машин заводу, вот и поймёшь, что есть начальник службы и чем он отличается от командира. Помощником у тебя будет старший лейтенант Астахов.

Сдача бронетехники - вещь, я бы сказал, тонкая, щепетильная. После двадцати лет эксплуатации машину не узнать, заменялись после ремонта приборы, блоки, израсходован ремкомплект, запасные части, куда-то делись инструменты. Зачастую, кроме металлолома, сдавать собственно и нечего. Только вот на заводе с этим не соглашались. Вы там в своей армии можете хоть прессами расплющить ваши БМП, а сдавать должны в комплекте, в котором они сходили с конвейера. Иначе у вас серьёзная проблема: всё недостающее надо чем-то заменить, в общем, думайте, товарищи, думайте. Было о чём подумать.

В какой-то момент на самом рубеже 90-х годов разукомплектованной оказалась не только техника, но вся огромная страна, разладились, заржавели механизмы, провернулись вкладыши ведущего вала, да и рабочие шестерни потребовали замены. В нашем узком случае лучшими заменителями любых недостающих деталей считались дезодоранты, одеколоны, кремы, пудры, шампуни и всё прочее, что относилось к косметике и парфюмерии, а заодно и к дефициту. Однако некоторые заводчане считали в качестве заменителя исключительно копчёную и вяленую рыбу. Я почесал в раздумье затылок, соглашаясь с обоими предложениями, и задаваясь только одним вопросом: сколько? Сколько всего этого добра надо взять с собой. В любом случае всех запросов мы не удовлетворим. Старые матёрые технари тоже почесали затылки и решили, что на шесть единиц бронетехники чемодана косметики должно хватить (но лучше два) и, конечно, чемодан рыбы. Женщин-приёмщиц на танковом заводе не меньше, чем специалистов мужчин, с которыми нам придётся работать, и что-то подсказывало: договариваться придётся именно с женщинами. Из всего услышанного мной следовал ещё один побочный вывод: и чемодан стал единицей измерения.

Наловить жереха в Алаколе и закоптить - для местных не проблема, а вот договориться с военторгом о списании некондиции, пересортицы - это большой вопрос. В любом случае мы с Астаховым занимались только машинами, всё прочее - епархия Юрия Андреевича, командира полка, его власть и обаяние всё невозможное делали реальным, он был настоящим командиром, гусаром, как его звали между собой офицеры. Наконец, дивизионный эшелон, в котором была и наша "броня", укомплектовался и ушёл на запад, в Белоруссию, а нас с Астаховым, неделю спустя, командир вызвал для инструктажа.

-Народ там, в Борисове, перебивается с хлеба на квас, в магазинах пусто, шаром покати. Это вам не Казахстан, - тут мы переглянулись с Астаховым. - Вручаю вам чемоданы с подарками для братской Белоруссии, используете по назначению.

Тогда уж для сестринской Белоруссии, подумалось мне, они там что, хуже нас живут? Да куда уж хуже, и так всё по спискам да по талонам. Наши армейские талоны обеспечивались, правда, хорошо, ну так то армия, которая неотвратимо отдалялась от народа.

-Вот в этом чемодане копчёный жерех, его лучше не открывать, - Юрий Андреевич сгрудил на лбу морщины и всё же гоготнул, - слюной подавитесь. А здесь, что бог послал, ну в смысле, что нашлось в закромах местного военторга.

Мы знали, что нашлось в закромах военторга, и невольно заулыбались.


Три часа лёту до Москвы, сутки поездом до Борисова - мы уже в кабинете у главного инженера завода.

-Ну что, товарищи офицеры, бронетехнику когда-нибудь сдавали? Нет? Тогда будете удивлены. Но... завтра. Сейчас в гостиницу, устраивайтесь, отдыхайте. Утром с начальником цеха на хозяйственном дворе. Ну и, - он подозрительно улыбнулся, окинув нас взглядом с головы до ног, - в комбинезонах.

Про комбинезоны раньше нам с Астаховым никто не говорил, их добыча стала нашей первой задачей. Конечно, мы её успешно решили, и на это ушли первые два баллончика дезодоранта. Ну вот, пригодились. Сказать, что хозяйственный двор впечатлил - ничего не сказать. Долгими неровными колоннами стояли грязные, ржавые корпуса танков разных модификаций, боевых машин пехоты, разведмашин, бронетранспортёров, артиллерийских тягачей, их было многие сотни, и тянулись они к самой линии горизонта, ломали эту линию. Когда-то они были в строю, выбрасывали из эжекторов горячий выхлоп, скрежетали гусеницами, теперь же от их статичных тел шёл затхлый запах старого масла, солярки, жжёной резины. Среди других машин, стоявших поблизости и вросших в сырой грунт, выделялись две БМП-двойки, сразу я и не понял, что так привлекло моё внимание. Повернувшись на каблуках, я присмотрелся. Башня одной из машин - технари её называют бронеколпаком - неуклюже торчала из штатного отверстия в броневом корпусе. Когда-то её взрывом вырвало с мясом, а уж вставили обратно на прежнее место где-то в рембате, ну как смогли. Стоящая рядом другая БМП мне тоже показалась деформированной, я обошёл её по кругу, с обратной стороны не хватало двух катков с балансирами, а броневые листы вспучились от мощного внутреннего удара. Так вы из Афгана, ребята! Вот в чём дело. Под синим небом кружились души погибших боевых машин в надежде на справедливость и возрождение. Но какое уж тут возрождение, какой капитальный ремонт? Их тяжёлые ранения были не совместимы с жизнью.

-Так, так, - начальник цеха, старый майор, листал картонный планшет с товарными накладными, сверяя указанные в них номера с номерами на корпусах, - вот и ваши красавицы, товарищи офицеры. Да, были когда-то красавицами. Принимайте, передаю с рук на руки. Можете начинать демонтаж.

-Что, что? - не удержался от вопроса Астахов.

-Де-мон-таж! Вас что, парни, не инструктировали?

-Ну, так в общих чертах, - я был более дипломатичен, капитан всё-таки.

-Снимаете всё номерное оборудование, приборы, детали вооружения, оптику, средства связи, блоки защиты от оружия массового поражения, в общем, всё, остаётся только голое железо. Всё снятое сдаёте на склады.

-А ключи? Чем снимать?

-У вас что, и ключей нет? Вы же технику сдаёте!

-Есть, конечно... В общих чертах.

-Ладно, поясню одну вещь, товарищи офицеры, - начальник цеха злился, хотя и скрывал это. - Здесь танковый завод, здесь люди, то есть рабочий класс, работают, пашут по локоть в мазуте за деньги, на которые, между прочим, ничего не купить. Вы прикомандированы к заводу. Пока не будут подписаны акты приёмки ваших машин, вы тоже - рабочий класс. Вот такой у нас получился инструктаж, ну, в общих чертах. Начинайте.

Со второй задачей - с поиском инструмента - мы тоже справились быстро, нам их арендовали в первом же ангаре, куда мы забрели, правда, рабочий класс сначала посмеялся над нашим лапотным простодушием. Пришлось подыграть, дескать, дилетанты мы, и сегодня наш первый рабочий день. А вот дальше, когда дело дошло до работы, начался ступор, поскольку почти все болты и гайки были ржавыми, напрочь прикипевшими к броне, друг к другу. К концу дня мы с Астаховым были выжаты, как лимон, упали в койки, не раздеваясь; теперь мы точно знали, что такое простоять целую смену у станка, не разгибая спины. Ломило все части тела, но ещё обескураживала совершенно низкая производительность нашего труда. По моим подсчётам выходило, что на разборку машин нам не то что месяца - двух не хватит.

-Я еле жив, товарищ капитан.

-Держись, старлей, испытания нам даются исключительно для оттачивания мастерства, для совершенствования духа, - я ёрничал: хоть кому-то тяжелее, чем мне.

-Держусь, только дышать невозможно, - он демонстративно вобрал ноздрями воздух, покрутил головой, приподняв глаза к чемодану, лежавшему на платяном шкафу, и на выдохе непроизвольно застонал.

Я сосредоточился и тоже вдохнул. Ещё бы! В комнате заводской гостиницы, где нас разместили, нестерпимо, до выделения желудочного сока, до помутнения обоих полушарий мозга плыл запах копчёной рыбы, того самого перезревшего жирного жереха. Я сглотнул слюну, служебный долг требовал терпеть. Ждать и терпеть - может, это главное, чему учит армия, её школа крепка: если усвоишь урок, никогда и нигде не пропадёшь.

-Будем держаться вместе.

Следующим днём сдали на склад разом все радиостанции (снимаются они легко, а стоят дорого, поэтому с них мы и начали) и другие принадлежности связи; не было только штыревых антенн, самого расходного и самого дешёвого материала, однако, крепенькая розовощёкая кладовщица Марина, упёршись кулачками в бока, с намёком заявила:

-Так-так, а как же комплектация?

Конечно, мы сдавались не сразу, а рыскали по всему хозяйственному двору в поисках недостающих деталей, находили, но не в этом случае. Над всем кладбищем машин не возвышалось ни одной захудалой антенны, связь с миром им была не нужна. Астахов не очень уверенно попросил у меня:

-Может, выделим из наших запасов что-нибудь по линии связи.

-По линии связи с общественностью? Дезодоранты?

-Может, ещё что-нибудь?

Вечером Астахов ночевать не явился, ну да ладно, зато вопрос по радиостанциям был закрыт бесповоротно.

В субботу у нас был короткий день, когда толком не разогнаться, а тут и тормозить пора, но пару десятков заржавевших гаек мы всё-таки отодрали. Мелочь мелочью, но я опять сбил себе костяшки пальцев, пока крутил несгибаемый гаечный ключ, так что я вернулся в номер раздосадованный. Я - белоручка? Осознавать это было неприятно, но я смотрел на свои жилистые руки, пальцы с обломанными ногтями и плевался, всё больше уважая рабочий класс, такой же несгибаемый, как тот гаечный ключ. И вот в который раз, вернувшись в свой номер, я упал навзничь на кровать, уставившись в белый потолок - наверное, пытался размышлять. А как же? Найди себя! Не сбейся с пути! Но привычный манящий запах копчёной рыбы мешал моей философии, что-то неотвратимо искажал, отчего ноздри начинали расширяться, разрушая мои моральные устои. От этого запаха можно было умереть, и я почти застонал, не в силах выстоять, но тут на соседней койке, забросив руки за голову, вздохнул Астахов.

-Какого чёрта! Нам же никто не запрещал!

-О чём ты, старлей?

-Я всё могу выдержать, - мне показалось, он всхлипнул, - но о том, чтобы мужественно терпеть жерех, в уставе ничего не написано!

Хороший парень этот Астахов, но зачем быть таким искренним? Кажется, я непристойно оскалился. Он совершенно не скрывал своих эмоций, был честным, не то, что я, капитан. Может быть, капитанам не положено быть честными? От начальников требуется быть многозначительными, поэтому они так сурово хмурят брови и прячут свои чувства.

-Ну, здесь ты прав, ничего не написано. Давай-ка проверим наш ценный груз. Пора провести техобслуживание.

Через минуту чемодан был раскрыт, и копчёный дух победно шевелил наши ресницы, брови, тысячи рецепторов, отвечающих за наше врождённое рабство перед едой.

-Товарищ капитан, здесь нет седьмой рыбины.

-В каком смысле?

-Ну, в каком? В математическом.

Мы смотрели друг на друга и ничего не понимали. Нет, понимали, медленно, но понимали. И вдруг мы начали безудержно смеяться.

-Значит, уборщице, бабе Маше, можно!

-Ага. А нам, упёртым блюстителям присяги, нельзя?

Мы продолжали смеяться, а в это время наш мозг перестраивался в новый формат, освобождаясь от придуманных табу.

-Ну, так что? - Похоже, Астахов всё для себя решил. Он был моложе, и калькулятор в его голове работал толково.

-Что? Самую крупную рыбину в расход! - я выдохнул. - Молодой! За пивом!

-Есть, за пивом!

-Стоп! Сначала к бабе Маше, - и на вопросительный взгляд напарника добавил, - с неё две трёхлитровые банки. Вот теперь вперёд!

Кажется, ещё ни одну команду Астахов не выполнял так быстро и решительно.


Город Борисов предавался субботнему томлению, гулял по улицам, мокрым от талого снега, грелся под апрельским солнцем, обещавшим скорый дачно-огородный сезон. Мы же, выйдя из гостиницы, быстро добрались до узнаваемой жёлтой бочки с надписью "пиво", благо располагалась она за углом. У бочки терпеливо стояла очередь человек в двадцать, приличная, мы пристроились в хвост. Ждать, так ждать. Добропорядочные граждане негромко переговаривались, курили, своё стояние в очереди они воспринимали как непреложную часть культурного отдыха, как если бы они стояли в театральные кассы. Два мужика, что переминались перед нами - судя по простым лицам, вылитый рабочий класс - с придыханием трепались о прошедшей зимней рыбалке, выясняли, кто больше вытащил карасиков да подлещиков. Увидев военных, они перестали подсчитывать улов, а тот, что постарше, с рыжей бородкой, поинтересовался:

-Товарищи офицеры, что вы тут с нами-то? Проходите уж вперёд, к бочке.

-Да бросьте, постоим, - мы неловко помялись, смутившись от смелого предложения. - Мы как все.

-Не-ет, не как все. - Рыжебородый поднял вверх палец, он настаивал. - Вы - военные.

Народ, и сплочённый, и утомлённый привычными очередями, с любопытством начал оглядываться в нашу сторону.

-Народ и армия - едины. Ну, так и постоим вместе с народом.

-Э-э, не на трибуне, давайте без лозунгов, - подключились другие стояльцы.

-Давайте, давайте, мы вас пропускаем.

-Мужики, вы что? - мы со старшим лейтенантом переглянулись, - неудобно.

-А нам?

Перед пожилым дядькой - чувствовалось, что это настоящий ветеран - было вдвойне неудобно, но именно он, взяв меня под локоть и подтолкнув легонько, был убедительнее всех.

-Вы в гостях, ребята, не тушуйтесь.

-Что Вы, в самом деле, не за хлебом же.

-Так и мы не за хлебом, - хохотнул рыжебородый.

Очередь оживилась. Я шёл к бочке, нелепо разводя руками, как бы извиняясь перед всеми или благодаря, сзади ещё более нелепо с двумя пустыми банками шёл мой напарник. Тёплая волна смущения грела душу. Кто мы для этих людей, отстоявших рабочую неделю у станка и ждущих свою заработанную кружку пива? Они же нас не знают. Значит, дело было не в нас. Дело было в них.

Тётка в белом колпаке важно, неторопливо наливала нам холодное пиво, попутно рассматривала нас, оценивая, ради кого столько суеты, снимала пену, снова наливала, снова снимала пену, и пока она это делала, люди ожидали, когда и до них дойдёт черёд. Мысли торговки читались: свои - подождут, ничего с ними не случится, да и потом сговорчивее будут, когда уже из их банок пена повалит. Подождут, не в новинку, тем более им есть, что обсудить, через пару недель начнётся долгожданный дачно-огородный сезон.

Добравшись до номера, расположившись, разложив на газете золотистого, лоснящегося от жира жереха, мы, наконец, выставили на стол запотевшую банку.

-Ну, вздрогнем!

Пиво было животворящим. Из приоткрытой форточки, казалось, потянуло океанским бризом, невдалеке зашелестели полусонные пальмы, а к ногам по белому песку, ласкаясь, начали подкатывать ленивые волны. Жизнь обретала новые краски, а заодно и новый смысл. А может, он и не новый вовсе, просто открылся таинственный третий глаз, и сознание перешло на следующий уровень? Уф!

-Товарищ капитан, не будем бабу Машу ругать. Да?

-Не будем.

-Она такую идею нам подарила.

-Не знал, что так бывает, - приоткрыв веки, я снова наслаждался Белоруссией, городом Борисовым, командировкой на танковый завод.

-Мы же их не просили! - Астахов вернулся к началу разговора.

-Ты про заводчан?

-Про них, товарищ капитан. У меня дед из Белоруссии. На войне ранен был, поэтому живой вернулся, мать уже после войны родилась. Так вот для деда военный - это почти святой.

-Придумываешь!

-Точно говорю. Жертвенный - значит, святой. А что солдат?

-Ну, давай, старлей, выдай мысль. Так, что солдат?

-В атаку, вперёд! И - нет солдата. Жертвенный.

-Мудрый человек твой дед.

-Непьющий. Но уж если возьмётся за стакан, не остановить, а третий тост - за солдата! И больше ни слова. Будет молчать, пока не свалится под стол. Один раз напился, тащу его на кровать, а он открывает глаза, а в них слёзы, как озёра, и говорит вдруг: "Жалко-то их как! Молоденькие. Им бы сопли подтереть, а их под пулемёт, чтоб у фрица патроны быстрее кончились". Хотел стукнуть сухим кулачком по столу, да промахнулся, только руку об угол отшиб. А так непьющий.

-Но сейчас-то не война.

-Вот-вот, дед хоть и стар, да не прост. Так и говорит: "Эт сейчас не война, а завтра?" Он раньше был охотником, но уж лет пятнадцать ни на зайца, ни на утку не ходил, а ружьишко своё каждую неделю чистит, мол, порядок во всём должон быть. Посмотрит, прищурившись: а ты, внучок, готов? Куда мне с таким дедом? Вот я и стал военным. Теперь пожизненно готов.

Астахов посмотрел на часы.

-Торопишься?

-Да есть тут одна тема, - он замялся.

-А как же пиво? А вечеринка? - я насмешливо посмотрел на напарника, на вторую початую трёхлитровую банку. Астахов покраснел, он менял брутальную мужскую компанию на романтическое свидание, это было не по-гусарски.

-Ладно уж, отпускаю, но с одним условием. Договаривайся, как хочешь, со своей барышней, но со складами у нас не должно быть никаких проблем. И давай уже избавимся от наших рыбных запасов, пока это добро не украли. Этим амбре по всему коридору сквозит, у нашей двери никто ровно дышать не может.

-Вот, точно! Они думают, что в Казахстане мы каждый день то осетром, то севрюгой балуемся. То жерехом.

-И кто такие они?

-Ну, кто такие... Маринины подружки, кладовщицы.

-И ты не стал её разочаровывать, объяснять, что у нас, как везде.

-Зачем? Пусть хоть где-то будет хорошо.

-Пусть будет. Ладно, возьми с собой в подарок, - я кивнул головой в сторону чемодана.

Уговаривать Астахова не требовалось, он быстро упаковал жереха, бросил его в портфель, извинился и тут же направился на выход. Уже открыв дверь, он вдруг остановился.

-Товарищ капитан, только по-моему это не жерех, это - сазан.

-Эк на тебя пиво подействовало! Жизнь прекрасна - вот что главное. В остальном можешь усомниться. Марина заждалась тебя. Давай уже, иди.

Мой напарник спешил на свидание, я благодушно улыбался, всё шло по плану. В армии без планирования нельзя. Поездка в Борисов была мне важна и по другой причине. Оставалось незаконченным моё письмо в Минск, к Платицыным, которое я отправил четыре года назад. Я получил ответ, обещал приехать, это был мой постскриптум, я обещал. Как время летит... Пустые слова ничего не значат - так, реверанс - они не обжигают, не ранят, не беспокоят, они не больше чем вежливость, но за них бывает стыдно. Я испытывал этот смутный стыд, мой внутренний раздражитель - все начатые дела надо заканчивать.


Через неделю, собрав подписи со всех приёмщиков и приёмщиц, разобравшись с делами, электричкой я ехал в Минск, это всего-то семьдесят километров. Колёса привычно отстукивали утяжелённые ритмы железной дороги, выдавая на равнинный простор свою извечную рок-балладу. Навстречу по соседнему пути с гулом и свистом пронёсся товарный состав, я отшатнулся от окна, как будто из динамиков рванулся модный сегодня хэви-метал, заглушив все другие звуки и стук сердца.

Что для меня теперь Афганистан? Страницы моей личной истории, которые, как листву, уносит осенний ветер. Но если я всё забуду, если стану Иваном, не помнящим родства, манкуртом, кто спасёт от ледяного ветра беспамятства всех, кто не вернулся с войны. Они стоят с закрытыми глазами, не видя солнца, и этот ветер выдавливает из их глаз горошины слез. "Нам не нужны жертвы во имя прошлого. Мы хотим самого малого: чтобы нас помнили". Я еду к Платицину, я - не манкурт, нам просто надо побыть вместе, поговорить. Почему он, почему не я? Каково это уйти в тридцать лет? А есть разница, во сколько? Какие нелепые вопросы... Но может быть, это и есть самые важные вопросы. Моя душа вдруг повлажнела, есть разница... Платицин прошёл путь воина до конца, вот в чём суть. И Арутюнян свой путь прошёл...

Поскрипывая подмёрзшей щебёнкой, я долго бродил по Северному кладбищу Минска, мимо могильных плит, мимо посмертных надписей. Так всегда: что ни погост, то это неодолимое желание постоять на краю, вглядываясь в подпорченные ржавчиной старые снимки, задаваясь единственным вопросом: они поняли своё назначение, успели? Жизнь! Звонкий визг пилы, искра из чрева вечности. В своей жизни разберись, пока есть выбор, пока не забит последний гвоздь. "Мы - баграмская разведка, мы без дел бываем редко...", - что-то такое пели под гитару солдаты Платицина, они знали себе цену... Тоже ведь философия. Ну, вот и комбат, нашёл я его, стоит всё такой же гордый, как на снимке, но теперь - памятник. Ни страха, ни сомнения, ни обиды - что при жизни, что после. И на погосте, как в бою. "Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели..." Глядя в его каменное лицо, я слышал эти чеканные слова, они сами собой выплыли из памяти, когда-то со сцены их читал всё тот же Высоцкий. Ведь и правда, нас не надо жалеть.

На кладбище было пусто, как это и бывает в начале апреля, и было бы тихо, если бы не нашествие грачей, только что открывших весну девяносто первого года. Я достал бутылку русской водки, откупорил. Пластиковый стакан здесь не подойдёт, в наше время их и не было. Да и водка - вещь серьёзная, глубокая, уважения требует, потому что пьют её большими глотками, как воду, чтобы снять с души запёкшуюся броню; не рассчитаешь сил - провалишься в неё, в бездну, тяжким будет похмелье. Сегодня я прихватил с собой старую эмалированную кружку из нашего общего военного прошлого - без уважения нельзя. В нынешней обывательщине на столе всё больше хрусталь, богемское стекло, и водку стали пить для тонуса, манерно, оттопырив мизинец. Вот и я такой же обыватель: мне выпала жизнь, а Платицину - мраморная глыба...

-За тебя, Саня! Не обессудь...

Три глотка - и половина кружки водки растворилась в кровеносных сосудах, достала до нужных глубин, выжав из глаза влагу и чуть тронув голову. Занюхав выпитое горбушкой ржаного хлеба, я обошёл вокруг каменного героя, приложил руку к холодному камню, согрел его.

-Рассказывали про тебя. Главное, вовремя уйти? Молодым, красивым, сильным, добившись успеха? Ты же так поступил. "Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели". Теперь ты - памятник. К тебе приходят пионеры, по торжественным датам о тебе пишут городские многотиражки. Это и есть слава. О тебе говорят разные люди. Поминают так, как не поминают живых. И этот памятник, как скала... Ему бы на площади стоять.

"Надо позвонить жене, - вдруг пришла мысль, - живых тоже надо поминать, волнуется теперь, уехал - как пропал. Жаль, что она меня не понимает. Мы отдаляемся".

Ещё полкружки обожгли гортань, и мысли, становясь всё более свободными, изменили свой размеренный ход.

-К чёрту славу. Не верь мне... Ты даже дерева не посадил, дома не построил, сына не вырастил. Так зачем всё? Зачем такая слава, если простая радость недоступна. Простая - это когда видишь, как бегают по траве твои дети, как они играют в песочнице. У меня вот сын растёт, хороший такой мальчуган, в следующем году пойдёт в школу, на меня похож... Ты никого после себя не оставил. Неправильно это, сначала приходит смерть, она первична, всё начинается с неё. А слава, как отголосок, понимаешь, о чём я? Я тебе главного не сказал. Мы уже два года, как ушли из Афганистана. Война продолжается, но уже без нас. Там гибнут другие люди. Думаешь, всё зря?

Мне никто не мешал, но меня никто и не слышал. Чёрный зеркальный мрамор, как зеркало, отражал мое лицо, капитанские погоны, кружку в моих руках - в зеркале, смотревшем из глубины другого мира, продолжалась другая половина моей зачарованной жизни. Я стал думать об отвлеченных вещах, что без всякой связи иногда прорываются из подкорки, да и кладбище располагает к размышлениям, не я первый, кто это ощутил. За неимением собеседника, иногда хочется поговорить даже с самим собой. И я говорил, уставившись в чёрный мрамор, слушал, как звучат мои мысли, хотел понять, насколько они чисты.

"Что, Ваня, кончились открытия, равные Колумбовым? Ну и ладно, а то сидел бы сейчас в горсовете или в исполкоме, как тот депутат без руки и с искусственным глазом. Был бы счастлив? А был бы вообще? Некоторые открытия даются слишком дорого. Лежал бы в сырой земле. Мать год за годом приходила бы на могилку поплакать о непутёвой судьбе. Вот он комбат разведчиков, образец служения и как пример, и как назидание. Не нужны ему несметные сокровища Востока, ничего ему не нужно. Тридцать лет, и все... Ну и за что он погиб? За Родину? - я невесело усмехнулся своим мыслям. - Да, за Родину, за ту, которая есть. Не было бы этой войны, была бы другая. Теперь я это точно знаю. Все хотят войны. Одни - за свободу и независимость, другие - за порабощение, теперь это называется за рынки сбыта, за ресурсы. Есть такие - кто за демократию. Война - это данность, войны не может не быть, краткие передышки мы принимаем за мир, думаем, всё - кончилось. Мы обманываемся, мы просто боимся. И мне, и Платицыну выпал Афганистан, раньше в мире и не знали, что есть такая страна. Она и есть мой меморандум. Надо уже поставить точку, иначе я оттуда никогда не вернусь".

Влажный апрельский ветерок обдувал мою непокрытую голову, заодно освобождая её от посторонних мыслей и возвращая в сегодняшний день. Кто здесь, кроме меня? Кроме меня здесь были уважаемые люди, много уважаемых людей, целое кладбище. Кто-то из них добился своей цели, кто-то нет. Но теперь все равны. Все значительны в своей мраморной ипостаси, как прочитанные книги, ставшие классикой. Самую выдающую классику в свои времена создали шумеры, они писали на камнях и были краткими. Мы только подражаем: родился - умер - скорбим - помним.

-Вот так, Саня. Твоё время остановилось, это и есть сухой остаток, извини, брат... Где Белоруссия, а где Афганистан? - Ещё одна неосознанная мысль, запоздавший вопрос вырвались из спрессованного воздуха, вызвали усмешку, бумеранг своё отработал. - Ну, на посошок. Пора ехать, служба у меня, документы ещё подписывать.

Я оглянулся, собираясь уйти, и оказалось, что среди живых я здесь был не один. По кладбищенскому ряду, между могил неторопливо брёл, опираясь на натёртый до блеска бадик, одинокий неухоженный старик. Его седую голову прикрывала мятая фетровая шляпа, возрастом не на много младше своего хозяина.

-Здорово, отец!

-И ты здравствуй, сынок, - он вгляделся в меня подслеповатыми глазами. - Величать-то тебя как?

-Иван.

-Иван? Это хорошо. Русское имя, надежное. А меня дедом Фёдором зовут, меня здесь все знают, каждая собака, да. Раньше-то я тебя не видывал. К кому пожаловал?

-К другу, - я непроизвольно развёл руки, как будто извинялся.

-Знаю, знаю такого, военный, молодой, - он кивнул в сторону крылатого Александра Платицына, - военные, они все молодые, как в те времена... Я, почитай, каждый день мимо него хожу.

-А ты, дед Федор, кого здесь навещаешь?

-Жена у меня тут, давно уже. Четверых ребятишек мне родила, четыре жизни подарила, а себе ни одной не оставила. Так и ушла молодой. Давно это было.

-И ты всё ходишь сюда?

-Хожу, а как же? Поговорить, рассказать, как дела. Поговоришь, и на душе покойнее, и совсем не одиноко, вроде как она никуда и не уходила, а ставит сейчас самовар дома, - старик замолчал, ненадолго погрузившись в свои путаные мысли, - чудно, сынок, получается. Уж как я её любил, какая у нас романтика была... Выходит, любовь не спасает, никак не спасает. А за друга своего ты не грусти, даже не думай, хорошо ему там. Мне моя Елена Прекрасная рассказывала.

-Кто?

-Жёнушка моя. Я к ней днём хожу, а она ко мне по ночам приходит, вот и рассказывает. Хорошо у них. Там все в согласии, во взаимности, там чужих нет - все свои.

-Держись, дед Фёдор, - мне хотелось успокоить смущённый старческий разум, сказать, что там, на небесах, они с Еленой Прекрасной обязательно встретятся, других дорог нет, но обывательская привычка к ханжеству прикусила мой язык, и я запнулся, - всё будет... всё образуется, дед.

-За что мне держаться, Ваня, на кой? Не забирает меня, Господь, видать, крепко я провинился перед ним. Может, и наделал чего по молодости, всякое было, так ведь и война была. Меня и стреляли, и бомбили, и в окопе мёрз, и хоть бы что. Приказ начальника иной раз пострашнее правды будет. А она, жёнушка моя, безвинная, вот за меня такого, за мои грехи отчитываться пошла, отмаливать меня перед Господом. Ты-то, Ванюша, тоже, небось, грешил? Военный как-никак.

-Я? - вопрос застал меня врасплох, как вора, пойманного с поличным, и от ощущения неправды к лицу прилила кровь. - Получается, что грешил. Жизнь прожить - не поле перейти.

-Не бойся, Ваня, раз дружок у тебя там есть, постоит он за тебя, постоит. Мы русские, все за други своя стоим, не бросаем, не положено нам. Так ты верь ему.

Покидая кладбище, я чувствовал спиной взгляд старого солдата и крест, которым он меня осенил, которому ещё долго греть мою душу. Чего бояться, если за тебя стоят по обе стороны света? Всё будет, как должно. Сюда я уже не вернусь, ни к чему, душа и так вездесуща, ей неведомы якоря. Я уходил, а мне во след всё также безудержно, перекрывая друг друга, орали грачи, они настойчиво заявляли, что весна добралась и до здешних краёв, ну разве что опоздала на пару дней.


## Вместо эпилога


Что может быть хорошего, когда твоя кокарда вздрагивает в перекрестье вражеского прицела, знал только лейтенант. Сегодня среди прочего ему были точно известны две вещи: смерть, старая карга, промахнулась - ещё не срок, но главное, среди разгула стрельбы и даже после выстрела снайпера не было страха. Было всё, что угодно, только не страх... Значит, война стала работой.

- Поживем еще... Поживем... - он смотрел в огромное синее небо, словно ожидая подтверждения своим словам и мыслям. - Начинается вторая половина жизни. Да?

Синее небо с любопытством смотрело в его раскрытые глаза. О чём думает этот человек? Нить жизни тонка. Вторая половина может быть намного короче первой, но даже такой надо суметь распорядиться. У него нет сына, нет продолжения рода, и он не думает об этом, глупый... Да! Да! Да! Да! Дааа-а!.. - многократно ответило небо, разлетаясь дробным эхом среди расщелин.

Где-то слева, разбрызгивая рикошеты, легла плотная пулемётная очередь. И тут же всплесками, нервным шорохом отозвалась радиостанция: "...у нас ноль двадцать первый, у нас ноль двадцать первый... кто... кто... кто... кто... команди-и-ир...". Лейтенант врос в каменистую землю, ощущая ее влажный дурманящий запах, крепче сжал автомат - надо менять позицию. Другая половина жизни дана не всем...


г. Тамбов

2014-2017 г.г.