Okopka.ru Окопная проза
Козлачков Алексей Анатольевич
Еврей разъеврейский

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 6.65*11  Ваша оценка:


   Еврей разъеврейский
  
   На днях в Одноклассниках пришло письмо от солдата, служившего со мной в Афганистане: "Привет, командир, спросил тут у К не еврей ли М, так он взъярился, разными словами обложил... иди, говорит, мол, известно куда, нашел тоже еврея, больше не затрахивай...Вот так-то... выяснил я про еврейство :))".

Солдат этот служил некогда пулеметчиком, а сейчас электромеханик в поселке под Екатеринбургом, работу потерял, теперь сидит целыми днями в Интернете, шлет нам всем поздравления в стихах к праздникам и новые образцы военного юмора, то есть выполняет функции "замполита на общественных началах" нашего виртуального теперь парашютно-десантного батальона, уже четверть века существующего только в наших головах и воспоминаниях. К и М - офицеры нашего батальона, стоявшего в стародавние времена на юге Афганистана в провинции Кандагар и контролирующего стратегический мост через реку Гильменд. И вот спустя столько лет мы снова встретились в Одноклассниках, создали группу нашего батальона и теперь переписываемся. Офицеры уже в отставке, днем, судя по выложенным фотографиям, ходят куда-то в пиджаках и галстуках на работу в разных концах отечества, а по воскресеньям и отпускам ездят на рыбалку и охотятся. На фотографиях - огромные рыбы и головы убитых кабанов обязательно представлены вперемешку с головами офицеров, в этом чувствуется какая-то преемственность -- оружие, трофеи, у всех, как в молодости, усы, но только уже седые... Что еще делать честному офицеру на пенсии?! А в начале альбомов у всех черно-белые фотографии нашего общего военного прошлого: солдаты на боевых машинах, солдаты на привале, солдаты на осликах... Запыленные молодые лица, возраст от 18-ти до 25-ти.
  
   Иногда в нашем маленьком сообществе бушуют драмы, начало которых было положено каким нибудь случаем почти тридцатилетней давности. Вот недавно один бывший сержант, а нынче подполковник милиции в отставке, вспоминал, как однажды в те времена у него, разводящего, в боевом охранении заснул солдат, и какие события это повлекло и для солдата и для него самого - всю жизнь перекроило. Или вот теперь взялись выяснить не еврей ли был М... через 30 лет! Тогда было как-то не до этого, да и вообще - вряд ли могло кому-то прийти в голову. И вот это даже странно, поскольку у М была просто хрестоматийная еврейская фамилия и имя, которое часто выбирают именно русские евреи. Да и ежели М был евреем, то не вполне понятно, как он оказался в ВДВ, да еще и училище Рязанское закончил? Что-то я больше не припомню такого случая, да и товарищи мои, прослужившие поболе моего - тоже. Думаю, что именно удивление этим обстоятельством и подвигло предпринять кое-какие разыскания по поводу его национальности, но еще и потому, что М пропал с наших горизонтов, и никто не мог сказать, где он теперь, и что с ним сталось.
  
   Лейтенант М был редким человеком, в нем сочетались качества, которые обычно в людях вместе не существуют. Ну, должно же быть в человеке одно за счет другого: сильный и добрый, но собой не орел, да и умом, например, не вышел. А в М было все: он был красив (не просто хорош собой, а именно красив, прям по-голливудски), хорошо сложен и спортивен, умен, распорядителен, скромен, да еще и хороший товарищ. Ну, про так называемую храбрость, она же смелость, можно и не говорить. У нас там не храбрых не было, все "нехрабрые" какими-то мелкими отверстиями утекли из батальона, стоящего посреди пустыни (кругом только шакалы и душманы), на различные базы, склады и госпиталя, остались только одни храбрые. Да и вообще храбрость у нас никак не называлась, для нее даже слов не было, это было, как сейчас сказали бы - "качество по умолчанию". Для трусости, страха, малодушия были слова - "очко взыграло", "забздел", "ссыт", "наложил в штаны" и т. д., а для храбрости и отваги слов не было. Солдат должен быть храбрым по уставу и присяге. Не храбрый солдат -- противоречие в основании. Поэтому, например, словосочетание "храбрый офицер", особенно если это офицер ВДВ, звучит даже немного надсмехательски... А какой же еще? Это просто тавтология.

М - был своего рода "Князь Мышкин от ВДВ", ну так мне вспоминается.... Только у князя Мышкина все же были недостатки: наивность, нерешительность, неприспособленность, а у М почти не было. По крайней мере не было того, что можно было инкриминировать князю Мышкину.

Мы с ним дружили; нас, пожалуй, сближало, что оба почитывали стишки (десантный офицер, читающий стихи -- дело подозрительное, а если сразу двое -- это заговор), но по большей части мы встречались с ним вечерами на спортплощадке и вместе тренировались. Вот сейчас это мне кажется даже фантастическим -- после дня, наполненного боевой работой, тактическими занятиями в горах, всякими хлопотами и, главное -- жуткой жарой, нам всего это не хватало -- вечерами мы еще тренировались на спорт городке. И не мы единственные, многие солдаты и офицеры подкачивались вечерами. Молодость, ретивое было неуемное, гнало кровь с бешеной силой... Я был мастер всяких силовых выкрутас, в железяках мне не было соперника, но вот, например, подтягиваться на одной руке я не умел. Он предложил систему тренировки, по которой я-таки подтянулся несколько раз. Попутно мы, разумеется, болтали... В основном о девицах -- все тайны навыворот, как обычно в молодости между друзьями, о том что мы будем делать "в Союзе", что там будем есть, что пить, куда ходить с девчонками.. Мысли десантного офицера прямы и просты, как парашютная стропа... О войне, разумеется, тоже разговаривали... Война это профессия, к ней мы относились с азартом и пытливым интересом... Хуже торчать все время на базе батальона и "давить вшей", что для нас вовсе не было фигурой речи, насекомые по нам ползали самые разнообразные - просто энтомологическая коллекция... О том, что в нашем возрасте и не без способностей можно было бы вообще не торчать ни "на базе", ни даже в Афганистане, нам даже и в голову не приходило, мы же избрали это своей профессией. Мы с ним служили в разных подразделениях, он в парашютной роте, а я в минометной батарее, и днем мы не виделись, только вечерами. Иногда, правда, мы вместе воевали, то есть меня как арт корректировщика придавали их роте, и тогда мы с ним набалтывались всласть, валяясь несколько дней в одних и тех же ямах на ночевках и привалах в промежутках между пальбой. Ну, и говорили как всегда о стихах, о девицах, о Союзе, о еде и воде...
  
   Однажды он высказал одну глубоко философическую мысль, которая меня поразила и потому запомнилась. По пути на обед в офицерскую столовую он сказал, плохо, мол, что человек хочет есть всего примерно три раза в день, лучше бы чаще -- больше удовольствия. А то вот сейчас опять на обеде наедимся и все, больше не хочется, жди теперь до ужина, и никакой тебе радости за целый день. Я спросил: "А если жрать будет нечего?" Он ответил, что об этом он не подумал... Хотя это была ситуация, в которой мы оказывались довольно часто. Да и вообще, эта его мысль, при всей своей оригинальности, вряд ли соответствовала действительности, нагрузки у нас были серьезные, обмен веществ как у одноклеточных, так что как раз есть нам хотелось почти всегда, в том числе, и сразу после обеда. Просто, видимо, оттого, что еда, вода и сон -- были самыми доступными и самыми важными радостями на войне (здесь они становились именно "экзистенциальными радостями"), то и наиболее частая "философская рефлексия" крутилась именно вокруг этих предметов, ну еще и "вокруг баб". Собственно о войне и смерти мы разговаривали скорее прагматично и профессионально - ориентир 16 левее 20, четыре снаряда беглым огонь...

Его редкий набор качеств, в конце концов, оценило и батальонное начальство (а выше начальства у нас там и не было), да только в неудачный момент... Это было время регулярных замен, и в батальон прибыло много новых офицеров. Новый комбат только входил в курс дела, да его еще вызвали зачем-то в Кабул, а всем заправлял новый же начальник штаба, который был в Афгане лишь на полтора месяца больше комбата. Кажется, он очень хотел выслужиться и изо всех сил использовал отсутствие комбата. В армии, на войне беда бывает часто даже не от трусости, например, или нераспорядительности и головотяпства, а от глупости, приправленной тщеславием, которая, тем не менее, предполагает даже смелость. Ну, вот это тот самый случай. Майор (начштаба) был туп, но смел и тщеславен, а также предприимчив, и он хотел использовать свой шанс. Ему случайно выпало пару недель порулить батальоном в боевой обстановке; орудием своих полководческих замыслов он избрал взвод лейтенанта М.

Каждый день поутру начштаба выезжал с базы батальона на трех бронетранспортерах лейтенанта М и с какой-то малопонятной целью колесил по окрестностям. Он встречался с офицерами афганских спецслужб, что-то вынюхивал и что-то замышлял, должное его прославить в отсутствие комбата. Все опытные офицеры, в том числе и я (мой срок службы в Афгане подходил к концу) понимали, как это опасно -- каждый день выезжать с базы в одно примерно время и в одном и том же составе. Да и мотаться потом здесь по окрестностям -- насквозь душманским... Один из главных законов безопасности на войне, а в особенности для батальона, стоящего на виду во враждебном окружении, гласит: никогда не повторяй своих действий больше двух раз. Он нигде не записан, кроме как кровью солдат, давно уже впитавшейся в песок. Майору об этом говорили опытные офицеры, да он впал в обычный армейский транс -- самодурство, своего рода защита слабых натур от тяжести существования, наорал на говоривших, обвинил их в трусости, и все стали со злорадством ждать развязки; сочувствовали все только М и его солдатам -- заложникам ситуации. Мнения М, понятно, никто не спрашивал, он просто выполнял приказ; это армия, а не собрание кооператива, изменить ничего было нельзя, даже пожаловаться некому. М не хуже других понимал, как это опасно, а заодно и как бессмысленно, оставалось лишь быть в постоянной готовности и постараться хоть на немного опередить нападавших. Он бы мог, конечно, как-то откосить, сказаться больным, например... Но тогда послали бы другой взвод, других солдат, ведомых его товарищем-взводным, и он не делал этого...

Все случилось на четвертый их выезд (что-то даже долго духи выжидали, дивились, наверное, тупости русских), когда взвод заехал за гору вне пределов видимости наблюдателей из батальона и даже за пределами досягаемости артиллерии, на них напали. Мы услышали доклад М по радиостанции: засада, две машины подорвались, огонь с двух сторон -- с гор и со стороны кишлака. Вертолеты взлетели, рота заметалась, вскакивая на бронетранспортеры; идти на подмогу послали и минометчиков, то есть меня. Вертолеты оказались бесполезными -- стрельнуть некуда, не угодив по своим, засада была сделана умело, все учли. Вертолеты продолжали кружиться для острастки, постреливая куда попало почти без пользы, наблюдая за тем как духи расстреливали взвод. Это самое тяжелое: видишь, как гибнут товарищи, а помочь не можешь. У М оставалось только одно: ждать подхода своих, а это минут 30-40 боя. Это много. Мы гнали как только могли, лица у всех напряженные, готовые к войне. Я сидел на броне со своими минометчиками, меня трясло от нервной лихорадки.

Враги наши все-таки были молодцы, стоит отдать им должное, идеально все продумали. Когда мы доехали, все, что можно, было уже сделано -- два бронетранспортера горело, у М было несколько трупов и много раненых, включая и его самого, и даже удалого майора -- начштаба. Ранения, впрочем, не были серьезные ни у того, ни у другого -- легкие осколочные. Но были и тяжелораненые, это был итог бредовых затей и обострившегося тщеславия.

Духам после такой удачи осталось лишь красиво отойти, в чем мы им и пытались помешать. Я расставил минометы и начал палить по горам и арыкам, по большей части, впустую. Вообще стреляло все, что у нас было -- во все стороны. А что еще оставалось? Потом рота прочесала окрестности, чтобы как-то разобраться в содеянном. Были найдены несколько душманских трупов и, как ни странно -- одного подраненного душка удалось даже взять в плен с автоматом.

А дальше эта ситуация развивалась так: мы с М и еще несколько офицеров, участников спасательной операции, стоим в строю перед мазанкой штаба батальона. Привели пленного. Начальник штаба вдруг взъярился, он, видимо, стал осознавать,
что он натворил и что за это ему обязательно придется ответить (за неоправданные потери в Афгане строго спрашивали), и вот тут-то на него и напал какой-то психоз. Он схватил душманский трофейный автомат -- наш старый АКМ, и стал бить пленного духа прикладом по голове, крича при этом что-то громко и бессвязно: "Ты, сука... наши ребята, погибли из-за тебя, что я скажу их матерям..." Как будто дух его мог понять. Наверное, это была какая-то демонстрация для нас то ли своих благих намерений, то ли патриотизма в принципе. А, может, на него просто "псих навалился" уже от страха за себя.

Смотреть на это было неприятно. Лицо человека не предназначено для того, чтобы по нему долго бить прикладом. Это лишь в фильмах показывают, как по лицу главного героя сначала постучало множество прикладов, потом еще танк два раза проехал, а потом он встал и как ни в чем ни бывало голыми руками отвалтузил обидчиков. А в жизни достаточно бывает и одного удара. Кости трещали, офицеры стояли и хмуро молчали, глядючи на это с презрением и отвращением. Я не помню, чтобы у нас в батальоне кто-то сознательно и целенаправленно издевался над пленными. Пленных иногда использовали для переноски грузов в бою, когда надо было долго идти или, если они были обузой в крайних обстоятельствах, расстреливали, но никогда не били. Если они были возможным носителями информации -- их передавали специальным афганским органам и там их, возможно, допрашивали всякими способами, но мы этого никогда не делали. Мне кажется, у нас это все считали делом недостойным солдата. Понятно, что так можно с уверенностью говорить только о себе, но все равно -- я больше не помню другого такого случая.

Почти у каждого из стоящих в строю офицеров уже был конфликт с начальником штаба по той или иной причине; при этом он сразу впадал в истерику, в крик и обвинял людей во всех тяжких - трусости, неподчинении... усугублять конфликт никому не хотелось. Смотреть было отвратительно, но ведь этот душман, в конце концов, враг и, действительно, только что стрелял в нас и наших товарищей. Да и всем было ясно, что остановить начштаба сейчас можно было, лишь только огрев его тем же прикладом по башке, а это было делом подсудным. Дух уже хрипел, а офицеры сопели, уткнув глаза в песок.

Первым не выдержал именно М (хоть в строю были и старшие по званию и должности, поперек которых в армии лезть не принято), правда, у него как раз было определенное моральное преимущество перед всеми: больше всего начальник штаба своими авантюрами рисковал именно его жизнью и жизнью его солдат, - они и расплатились.

- Хватит! - он выскочил из строя, схватил начштаба за руки, вырвал автомат и оттолкнул его. - Хватит уже...

Лицо начальника штаба перекривило от неожиданности и гнева - лейтенант бросается на майора перед строем.

- Да ты, да ты, б... - надувался майор перед взрывом.

Но М спокойно и твердо смотрел на начальника:

- Хватит уже, товарищ майор, - и с силой швырнул душманский автомат под ноги начальнику штаба, а потом вернулся в строй.

Мы смотрели на начальника штаба, уже готовые, если надо, вмешаться и поддержать товарища (что по военным понятиям еще хуже -- заговор). Но тот, окинув взглядом наши ненавистливые, презрительные глаза, понял, наверное, что сейчас он может огрести и от собственных офицеров. Он как-то разом закрыл рот и обмяк. А потом вдруг прикрыл лицо руками и заплакал: "Наши ребятишки, наши ребятишки, что я скажу их матерям..." - повторял начальник штаба. Смотреть на все это было уж совсем невмоготу, офицеры тихо разошлись без команды. Майора увел куда-то замполит, а избитого духа санинструкторы унесли перевязывать.

Начштаба вскоре куда-то упекли на наше счастье, неоправданные потери никому с рук не сходили. Вскоре после этой истории я заменился в Псков, срок моей службы в Афганистане закончился. М оставался дослуживать, и с тех пор мы больше не виделись, я ничего о нем не слышал. Иной раз я встречал офицеров, служивших некогда со мной в том батальоне под Кандагаром, но никто ничего не знал о судьбе М, никто не встречался больше с ним по службе, но и известий о его смерти тоже никто не слышал. Это было немного странно, поскольку затеряться в ВДВ довольно трудно.

Прошло лет десять или чуть больше после описанных событий, я уже уволился из армии и научился чему-то новому, стал журналистом и работал в редакции одной из московских газет. Товарищи мои по Афганистану, однокашники по военному училищу (это наиболее близкая категория сослуживцев для всякого военного) многие к этому времени выслужились и перебрались в московские штабы или в гарнизоны поближе к столице, но жизнь тогда уже началась нескладная, армия рушилась, ее оплевывали -- это было начало 90-х. Иногда мы встречались вместе на общих военных праздниках, а иной раз они заходили ко мне в редакцию в центре Москвы, все были уже в чинах от майора до полковника; мы ритуально напивались, вспоминали бои и походы, живых и погибших товарищей. Некоторые из них прошли к тому времени уже по несколько войн, да впереди у многих была еще Чечня - такая профессия. Редакция во время этих ветеранских встреч ходила ходуном, но офицеры охотно присматривались к живым журналистам, которых честный офицер обычно опасается, а журналисты, существа любознательные - с интересом к офицерам.

Однажды у меня сидел офицер, с которым мы вместе были в Афганистане, нынче он служил уже в штабе ВДВ в чине подполковника. Он был как раз замполитом той роты, в которой некогда служил и М. Мы пили и болтали в широком кругу журналистов; подполковник вписался идеально, травил воспоминания "о доблестях, о подвигах, о славе", он был просто энциклопедией военного фольклора, и вся речь его представлял собой сплошную прибаутку в духе "все ваши беды оттого, что верхняя пуговица всегда расстегнута". Потом как-то разговор свернул к "еврейскому заговору" и засилью евреев - в 90-е это был существенно более частый разговор, чем теперь. Тогда, как я понимаю, этому сильно способствовали телевизор и "демократическое окружение" Ельцина. Подполковник живо включился... Видимо, когда он перебрался в Москву, у него появилось время, начитался "патриотической литературы", сделал выводы, он же был замполит... Какой-то новизной или изысканностью его тезисы не отличались, но меня поразило, как бойко он их излагал, чувствовалась командирская логика. Это был уже не слишком оптимальный поворот темы и для нас, и для подполковника, про подвиги у моего товарища получалось лучше и, чтобы как-то его охладить, я неожиданно спросил: "Слушай, Серега, а вот скажи -- М был еврей или нет?"

Подполковник осекся и по открытому рту было видно, что мысль, которую он начал думать, оказалась для него нова. Потом он закрыл рот, облизнул пересохшие губы (мысль трудна) и сказал почти с негодованием:
"Сам ты, мать твою, еврей недоделанный, - М в евреи записать! Нашел тоже мне еврея разъеврейского! Думать, товарищ курсант, нужно только по команде "смирно", остальное время лучше изучать матчасть... Равняйсь-смирно-шагом маарш!"

Я не унимался: "А кто же он, сам подумай -- и имя, и фамилия, да и внешность тоже?"

Он опять облизнул губы, растерянно повращал глазами и продолжил: "Ты эта... ты прекрати тут эту свою умственную деятельность распылять, пока мы без противогаза... Мы тебя не для того к журналистике прикомандировали, чтоб ты здесь без строевой подготовки нравственное разложение осуществлял, мы тебя быстро обратно на службу отзовем, там тебе мозг с умом перемешают, окультурят, бирку правильную пришьют и на место поставят, чтоб не умничал не застегнутый...", - он мог такими присказками говорить часами, зачастую, скрывая смятение, я помню это еще по батальону. Иногда, впрочем, эта его индивидуальная манера "партполитратботы с личным составом" в критических ситуациях очень даже помогала собраться с духом... За что его ценили солдаты и офицеры. Иные пытались даже за ним записывать, обрывки его балагурства становились батальонными афоризмами...
  
   Подполковник вдруг замолчал, а потом через паузу сказал уже серьезно: "Ну, даже если и так... мы же здесь не о таких евреях говорим, ты что ли не понимаешь? Да и вообще, М может быть хоть японо-китайцем, это ничего не меняет..."

Разговор "о жидовском заговоре", как я и предполагал, стух, и мы еще выпили "за настоящих офицеров", а за М, который сейчас неизвестно где пребывал - выпили отдельно.
  
   В Одноклассниках наше разбирательство тоже быстро свернулось, и мы переключились на более серьезные темы. Тогда как раз один из наших товарищей убил на охоте огромного медведя и вывесил в группе фото, где его собственная голова и ружье торчит над невероятных размеров медвежьей головой, кругом снег, а тела медведя почему-то не видно на фото. Часть офицеров заподозрила удачливого охотника в применении фотошопа, он же обидчиво возражал, говорил, что эти скептики ему просто завидуют. Им никогда не подстрелить такого медведя. Что тут началось! После этого было уж не до евреев...
  
   2013

Оценка: 6.65*11  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2015