# Смысл всего

Андрей Юрьевич Коробов-Латынцев

Разговор с ополченцем в одном из Донецких кафе.

Смысл всего


- Смысл! Ха! - Майора понесло. Это были его сокровенные мысли, еще, быть может, никогда не высказывавшиеся прилюдно. - Мы говорим "смысл", и подразумеваем вечность. Смысл же должен быть вечен, не правда ли? - он примолк театрально, ожидая ответа на риторический, с его точки зрения, вопрос.

- Ну конечно! - подыграл ему мой друг поэт.

- О, разумеется! - подыграл и я, нетерпеливо предвкушая монолог нашего внезапного сотрапезника.

- Смысл и вечность! - торжественно вскрикнул майор, вскинул рюмку так, будто старался угостить небо, или отправить сто грамм прямиком в мозг, пробив в глотке туннель до этого своего органа. Он опустил рюмку на стол и продолжил:

- Смысл и вечность... Но вся штука в том, быть может, и состоит, что смыслом обладает только то, что временно! Живи ты вечно, какой смысл ты найдешь в войне, например, или в мире, ну т.е. вообще в мире... Или в любви к женщине. Надоест! Нет, только временное наше здесь пребывание... Только этому можно приписать смысл, только об этом можно сказать, что оно имеет смысл! Вот так: смысл нам дается тем, что само по себе временное, а сам смысл тогда, выходит, никакая и не вечность, а только, так сказать, функция, завершение процесса... хм, этап...

Я был разочарован. Все это уже давно сказали греки, обо всем нам рассказали и не раз на философском факультете. Всё это я знал и без майора, которого я решил называть теперь про себя генералом от разочарования.

- Но послушайте, товарищ ген...э... майор. Ведь это известная вещь. Живи мы вечно, все обессмыслилось бы. Но это не значит, что время создает нам смысл и вечность. Может, как раз наоборот, из вечности приходит к нам смысл для нашего временного существования. Быть может даже, именно благодаря вечности наше существование ограничено временем!

- Хм... т.е. Вечность делает время ограниченным, завершенным, чтобы оно не было бессмысленным? Умно, однако...

Что мне сразу же понравилось в генерале, так это способность признать свою неправоту. Это был ум, быть может, и не особо оригинальный, но зато живой. Присев к нам за стол, он тут же осведомился, откуда мы и зачем тут. После моих коротких слов, откуда мы и зачем, генерал заказал графин водки (мы сидели в одном из кафе в центре Донецка) и по бокалу пива. И далее мы стали слушать рассуждения генерала, изредка вставляя свои "конечно" и "разумеется, так", когда генералу требовались эти наши слова для продолжения рассказа. Очевидно, наговориться ему хотелось давно, просто не было подходящего собеседника. А тут вот какой подарок: заезжие гости, философ и поэт, да еще и стол накрыт - разговор по душам напрашивался сам собой!

Генерал наш был человек средних лет, ну т.е. средних для того поколения. У нас-то и в 30 лет уже все сплошь старики да гуру, которые учат жизни и которым ничто не в новинку, а генералу было под пятьдесят или около того, и чувствовал он себя молодо. И возвращаясь поутру с позиций, зайдя по дороге домой в ресторанчик, чтобы позавтракать-поужинать, он еще видел для себя интерес в том, чтобы расспросить двух подозрительных типов, закидывающихся с утра пивом, о том, что они делают рано утром в опустевшем городе на военном положении.

История генерала были типична для этой войны: к нему пришла война, он стал воевать. Как и у многих из его поколения, эта война у него была не первая. Он был участник еще как минимум двух конфликтов, разгоревшихся на постсоветском взбаламученном пространстве между когда-то братскими народами, таившими, впрочем, глубине друг ко другу древнюю вражду, которая примирялась в русском имперском бытии при помощи крепкой руки и доброго, но властного, слова. Генерал после войн всегда возвращался домой живым и веселым, то и дело начинал какой-нибудь бизнес, позволявший ему прокормиться до следующей войны лет пять или десять. А потом где-нибудь непременно опять разгорался огонь, так его привлекающий, и генерал вновь срывался с места. Вникал сперва в суть конфликта, выбирал сторону, за которой, по его мнению, была правда, и ехал. Пересекал границу, приобретал амуницию, и один или вместе с такими же как он добровольцами примыкал к какому-нибудь отряду.

А в этот раз даже и вникать в суть не требовалось. Вник в нее еще лет тридцать назад, когда очередная искусственная граница прошлась по народу. Искусственность этой линии уже тогда напророчила ему о войне. Не там она должна была быть проведена, повторял он себе, ой не там! Левее, сильно левее, еще левее! Эх, была бы граница там, где нужно ей быть, ничего бы этого не было теперь! - повторял мне генерал. Я не понимал, как ему было обидно за то искусственное имя, которое ему навязали сверху, отделив его тем самым от его народа. С началом же войны, которая на этот раз пришла сама к нему в дом, у генерала, как и у многих, появилась надежда сдвинуть границу туда, где она и должна быть, надежда вернуть себе имя, вернуть себя своему народу. Послушав всю его историю, я переменил о нем мнение.

- Вот за то и воюем, ребята, - заметно помрачневший, в сравнении с его настроем при рассуждении о смысле и вечности, заключил майор, и разлил последние три стопки.

- Смысл всего этого, - продолжил он, держа рюмку в руке, - не в том, чтобы справедливость восстановить, хотя и это нужно, нужно, да кто ж спорит-то! Справедливость - да! Но есть еще что-то большее чем справедливость, понимаете? Смысл всей нашей борьбы - в том, чтоб...

Майора прервал громкий звонок мобильника, лежавшего рядом на столе. Не мобильника даже, а скорее рации. Послышались громкие, но неразборчивые слова, генерал наш несколько раз произнес "гм" и "хм", затем сказал, что будет через час в расположении. Враз помрачневший от новостей, генерал заказал два кофе, и потом мы минут пятнадцать еще сидели молча, не решаясь расспросить майора о новостях. А выпил два своих кофе, выкурил одну за другой три сигареты, и раскланялся.

- Значит, так, ребята, я домой, потом в роту, а вы тут посидите еще. Молодцы, конечно, что приехали. Посмотрите. Даст Бог, свидимся еще.

- А смысл-то, товарищ майор, смысл! - не сдержался я и воскликнул.

- А смысл всего... - произнес он устало и с улыбкой. - Да вот оглянись на всё любовно, и смысл появится.