Поезд накатывал медленно. Складские пакгаузы проползли перед окнами купе; потянулась стена, составленная из бетонных блоков. А вот и здание вокзала.
Попутчик, с которым ехал Марек, упитанный, щекастый, стряхнул с ладоней яичную скорлупу.
-Все, - сказал он. - Приехали.
Марек кивнул и закрыл глаза.
Казалось, будто сдав сессию, он вернулся домой из Питера. И не было Меркенштадта. Не было Кельна. Не было семи лет жизни в Евросоюзе. Страшной раны на сердце не было.
Тот же, что помнился, желтый вокзальный фасад, те же белые колонны. Разве что краска поярче стала. Подновили...
Марек подождал, пока по вагону на выход не пройдут последние пассажиры, и только тогда поднялся.
Прямо напротив окна пестрел сигаретными пачками ларек. По асфальту ковыляли, оправдывая открытие старика Броуна, меланхоличные голуби.
Семь лет... Марек качнул головой. Интересно, голуби живут столько? Есть ли среди встречающих его голубей те, что его провожали?
Глупые мысли. Несвоевременные. Они помнят меня в лицо. Тьфу!
Плащ - через руку. Сумку - на плечо. Ах, да!
Марек вернулся с полпути, подхватил стакан в подстаканнике.
Шаг за шагом, спотыкаясь, дребезжа - ложкой в треснутом стакане, шла душа...
Ничего так родились строчки. Эпические. В самый раз в поэму о Роланде каком-нибудь. Или Сиде Компеадоре.
Шла душа...
Накаркал - споткнулся-таки у купе проводников. Чуть не грянул. Как это - дребезжа. Коврик на полу кем-то был сбит в "гармошку". Варвары. Нет, мавры.
-А-а, вот и вы, - обрадовались спускающемуся по лесенке Мареку. - Как спалось?
-Спасибо. Я вам там стакан у бака оставил...
-Ничего-ничего, - его предупредительно придержали за локоть.
С последней ступеньки Марек, ребячась, спрыгнул.
Да и не высоко.
Проводник посмотрел на него странно. Ах, не прыгали у него европейцы никогда, степенно спускались, значительно. Может быть, даже изначально задом глубинку российскую нащупывая. Ну так мы и не совсем европейцы...
Марек подмигнул.
Старик взял под козырек. Шутливо, серьезно - поди разбери.
-Это вам, вот... - Марек, порывшись в карманах, выудил банкноту. Пять евро. Не доллар и не юань. Многовато, конечно, но не отворачиваться же теперь, выбирая, где там что.
Купюра затрепетала на ветру серой рыбкой.
-Уберите, - сказал проводник, и даже руки за спину спрятал.
-Что, нельзя? - наклонившись, шепнул Марек.
Под спокойным взглядом улыбка увяла сама собой.
-Можно. Как рейхсмарки в войну брали, так и здесь. Только тошно.
-А-а, Грибоедов! Служить бы рад...
Скомкав фразу, Марек полез через пути. Лицо горело. Банкнота... Да к черту ее! Хотя нет, все-таки пять евро.
Уел, старик, уел! Он не выдержал - оглянулся. Проводник смотрел в сторону. Седоватый, с гордо вздернутым подбородком.
Партизан, тоже мне!
И ведь наверняка не ветеран. Самым молодым ветеранам за восемьдесят уже, а этому и шестьдесят-то с трудом дашь. А туда же - рейхсмарки!
Марек выбрался на перрон.
От здания вокзала к нему сразу же двинулся патруль. Не местный. Миротворческий. Весь в синем. Старший патруля, губастый фельдфебель, приложил пальцы к каске:
-Фельдфебель Штиман. Ваши документы, пожалуйста.
Марек полез в плащ:
-Что, подозрительно выгляжу?
Фельдфебель неопределенно качнул головой.
Поданную карточку европаспорта он проверил на свет, разглядывая маркировку чипа, потом передал влево, солдату с портативным сканером.
-Цель прибытия?
По-русски он говорил механически-четко.
-Работа.
-Какая?
-Я журналист "European Daily Report". Хочу написать для наших читателей о новой городской жизни. Вообще об изменениях, что здесь случились.
Фельдфедель покивал.
-Да, это важно.
Сканер у солдата пискнул, мигнул зеленым огоньком.
-Все в порядке.
Паспорт Марека перешел из рук в руки, затем наконец вернулся к владельцу.
-Не забудьте зарегистрироваться в комендатуре, - сказал фельдфебель и потерял к Мареку всякий интерес.
Обходя урны, патруль направился в дальний конец перрона.
Вот, подумал Марек, пряча паспорт, вежливо, уважительно, быстро. В голове его тут же сложилось - вчерную - начало первого очерка.
"Поезд остановился и я вышел под серое небо бывшей российской провинции. Провинция три года как канула в лету, сейчас это молодая демократическая республика, а небо словно задержалось в прошлом - грязноватое, в космах и сизых подпалинах, русско-мужицкое, похмельное. Пора, пора уже ему светлеть.
Впрочем, демократические перемены я увидел уже на перроне. Подновленное здание вокзала радовало глаз. По чистому, выметенному асфальту было приятно пройтись. А патруль, остановивший меня, был предельно корректен.
Я когда-то вырос здесь. Я помню бывшую местную полицию. Все, кто когда-либо с ней сталкивался (включая меня), выносили отнюдь не приятные воспоминания. Казалось, от криминальной организации она отличается только тем, что рядится в государственные одежки борцов с нею. На деле же полиция нередко составляла конкуренцию криминальным авторитетам в их "черном" бизнесе - и в торговле наркотиками, и в рэкете, и в сутенерстве.
И вот я обнаружил трех парней - фельдфебеля Штимана и его подчиненных, которые олицетворяют собой новые, европейские, закон и порядок. Неподкупность, строгость, но вместе с тем и защита законопослушных граждан - вот что я прочитал в их простых лицах. Проверив мой паспорт, они тепло попрощались со мной".
Что ж, вполне, оценил Марек сам себя.
Он толкнул вокзальные двери. Вошел, с интересом оглядываясь. Светлый зал был пуст. Окошечки касс работали через одно. На пластиковой скамейке у дальней стены дремал мужик в фуфайке и промасленных штанах. То ли механизатор, подумалось Мареку, то ли фермер. В ногах у мужика, зажатая кирзовыми сапогами, стояла канистра.
Справа со скидкой предлагал но-шпу аптечный киоск. За ним, обставленные барьерчиками, перемигивались игровые автоматы.
Марек помнил еще кафе, помещавшееся в "аппендиксе" слева, но сейчас там красовалась стена с огромным плакатом: домики, лесок, плотина и размашистая подпись: "Наша суверенная родина!". А в "аппендикс", наверное, сделали отдельный вход.
Семь лет...
Марек выдохнул и заторопился наружу, в город. Сумка отбивала такт в бедро. Мы идем, и все идут, ты не здесь, и я не тут, а куда идем, не скажем, ведь не скажем - не найдут...
Таксомоторы наползали блестящими капотами на вокзальные ступеньки.
"Лада", "Лада", "Волга", старенький "Ниссан". Чуть в стороне, словно не желая иметь с ними ничего общего, стоял "Рэйндж Ровер".
Водилы в Мареке сразу опознали клиента. Захлопали дверцами. Замахали руками. Пока он спускался, теснились рядом, предлагали себя наперебой:
-Эй, дорогой, тебе куда? Домчу быстрее ветра!
-С лицензией! Лишнего не возьму.
-Мистер! Только скажите! Весь город как свои пять пальцев!
Только глаза почему-то у всех были одинаково тусклые.
Нет, подумал Марек, не научились еще. Плохой театр. Дешевая постановка. А за пассажира нужно рвать и метать...
-Плохо стараетесь, ребята, - сказал он и шагнул к "Рэйндж Роверу".
-Да пошел ты, - прилетело ему в спину.
Словно камнем между лопаток.
Оглядываться Марек не стал. Не Европа. Нет, далеко не. Это следовало помнить.
-Здравствуйте, - подойдя, сказал он в приопущенное стекло джипа. - До комендатуры не добросите?
И наткнулся взглядом на зеркальные очки.
-А ты не попутал, мужик?
Сидящий за рулем был загорел, плотен, слегка небрит. Стрижка "полубокс". Цепочка на шее. Улыбка - ленивая, снисходительная. В салоне мягко пофыркивал кондиционер, чуть слышно звучала музыка.
-Пять евро, - сказал Марек.
-Типа прикинутый? - Владелец джипа приспустил очки на нос, серые глаза с желтоватыми белками уставились Мареку в кадык. - Десять.
-Семь.
-Восемь.
-Семь.
-Вот сука, - улыбнулся водитель, качнул головой. - Садись, пока я добрый.
Марек обежал "Рэйндж Ровер". Небо хмурилось.
-В комендатуру?
-Да, - сев, Марек защелкнул за собой дверь.
В лицо от болтающейся на лобовом стекле елочки слабо пахнуло хвоей.
-Па-аехали!
Водитель выжал газ. "Рэйндж Ровер" рванул, таксисты-неудачники проводили угрюмыми взглядами. Плохо стараетесь, ребята...
Марек перетянул себя ремнем, положил на колени сумку, накрыл свернутым плащом.
Родной город плыл в окнах. До боли узнаваемый. Парк. Автостанция. Перекресток с захиревшей цветочной клумбой. Раньше, помнилось, вместо клумбы был памятник вождю. Потом его снесли. Потом на постаменте долго стояли две бетонные ноги с берцовыми арматурными костями. Потом пропал и постамент. Теперь вот - клумба.
Ну да, время вождей прошло.
-Сам-то откуда? - повернул голову водитель.
-Кельн.
-Не, не бывал. И как там, в Кельне?
-Лето.
Город, город нынешний и тот, что остался в памяти, заставлял отвечать односложно.
Марек впитывал улицы, по которым летел автомобиль - Знаменскую, Тишинскую, капитана Комарова. Улыбался облупленным панелям, вспоминая: "Хрущевки-хрущевочки". Разглядывал людей, детские коляски, серые фасады, пыльные кусты и заборы.
Где-то внутри пели строчки: это - мое, мой приятель, я чувствую, помню, этим живу и дышу, и, ты знаешь, легко мне, странно-воздушно, нестрашно, к добру или к худу - я не пришел, не вернулся, я был здесь и буду...
-А к нам чего?
Джип вывернул на центральную улицу, бывшую Ленина, а сейчас непонятно какую, и покатил по широкой трехрядке.
-Что? - не расслышал Марек.
-Зачем к нам-то? - повторил водитель.
В зеркальных очках Марек на мгновение увидел себя. Изображение было неправильным, увеличенный выпученный глаз, белесая бровь, гигантское крыло носа и грязный мазок на щеке.
-О городе хочу написать.
-Писатель?
-Журналист.
Разговор сам собой заглох. Видимо, не питая к журналистам добрых чувств, водитель выкрутил радио погромче. "Я вся горю, - запищал тонкий девичий голосок. - Я вся горю от страсти..."
В Меркенштадте соседями Марека по съемному домику были турки-эмигранты. У них все время кто-то кричал, кто-то ревел, кто-то ругался, орал телевизор, настроенный на турецкий канал. Марек жил на птичьих правах, жаловаться было некому. Зверел до скрежета зубовного. До исступления. До настойчивого желания ворваться на чужую половину с ножом.
Неделю зверел. Две.
А потом вдруг обнаружил, что разноголосый турецкий хор нисколько ему не мешает. Совсем. Будто нет его. Переключился. Научился не замечать. Как живущее при водопаде какое-то африканское племя.
Вот и сгорающую от страсти певичку Марек пустил мимо сознания. Пусть ее.
"Рэйндж Ровер", порыкивая, встал на светофоре. Город обступил, вытянулся вверх, засквозил окнами. Здравствуй. Здравствуй!
Марек чуть не кивнул в ответ.
Спохватился - шизею. Наплыв чувств-с.
А вообще - было красиво. Центр, видимо, уже давно и плотно был оккупирован новостроем: металл, стекло, модный сайдинг, гроздьями свисали матовые шары фонарей, цеплялись к фасадам вывески, спорили витринами бизнес-центры, магазинчики и кафе. Чисто, уютно, по-европейски. Почти.
Чего-то все-таки не хватало.
-Все, - сказал водитель, хлопнув ладонью по рулевому колесу, - ждем.
-Ждем? - Марек покрутил шеей.
На встречной, остановившись, стрекотал желто-красный электрокар коммунальной службы. Справа перемигивались поворотниками автобус с грузовой "Газелью". Перекресток был пуст, но с места никто не трогался.
-Поломка? - спросил Марек.
-Туда смотри, - сдвинув на лоб очки, показал глазами водитель.
Марек отклонился и увидел пристроившегося к столбу светофора человека в темно-синей натовской форме.
-Что он делает?
-Зеленый коридор своему начальству делает.
-А все остальные...
-А всем остальным - жопа. - Владелец "Рэйндж Ровера" потер висок. - Слушай, журналист, может ты про это напишешь?
Марек пожал плечами.
-Наверное, они имеют на это право...
Водитель посмотрел на него с сомнением.
-Что, в Кельне так же?
-Нет. Но у вас же молодая республика. Они ее защищают.
-От кого?
Они встретились глазами.
Марек смутился. Действительно, подумалось, от кого? Соседние области вроде даже планов не вынашивают.
-На всякий случай. Я не знаю. От Москвы.
-Ну-ну...
В руках у водителя появилась шариковая ручка, газетка с кроссвордами. Какое-то время Марек следил, как в клетках возникают буквы и складываются в слова.
Тайга. Лесоповал. Козырь.
На кисти водителя, у большого пальца, синела наколка. Недописанная. "Вов". Вова? Или, может, "о" это "д"?
-И долго ждать? - спросил Марек.
-Минут десять. Оттуда поедут.
Легкий наклон головы показал, откуда. Слева.
Марек посмотрел влево, прямо - не пройтись ли пешком по убегающему вдаль проспекту. Нет, решил, не пройтись. Лениво. Пользуясь случаем, достал из сумки ноут. Ну-ка, набьем по свежим впечатлениям.
"Город за время моего отсутсвия разительно изменился. Я уезжал из места, которого поразили все провинциальные болезни разом - бедность, грязь, ветхие халупы муниципального жилья, безработица и бессмысленность существования, и тут же, по соседству, пышные чиновничьи и бандитские особняки, каменные заборы, открытые бассейны и дорогие женщины. Дикий край.
По дороге с вокзала я одновременно с надеждой и страхом вглядывался в улицы, в дома, в людей. Конечно, ветхие многоэтажки никуда не делись. Было бы глупо полагать, что они растворятся без следа. Но заметил я и новостройки, и расползшийся на полквартала торговый центр, и остовы еще каких-то строений.
А воздух!
Самое главное был воздух. Не было в нем той обреченности, что отличала жуткий советский период. Не было и угнетенной российской прели.
Казалось, дышишь самой свободой. Заслуженной, выстраданной и оттого вдвойне приятной. Печать нового светлого демократического будущего лежала на лицах горожан".
Не слишком ли? - подумал Марек.
Воздух свободы, печать будущего. Оно, конечно, такое любят...
-О, - сказал, отвлекаясь от кроссворда, водитель, - едут.
-Где?
Марек хлопнул крышкой ноута.
Улица слева оделась проблесковыми маячками. Ближе, ближе. Скоро Марек смог рассмотреть летящий к перекрестку самый настоящий кортеж из трех автомашин. Камуфлированный "Хаммер" спереди, "Хаммер" сзади, между ними черный лимузин с тонированными стеклами. За пулеметами на крышах "Хаммеров" торчали стрелки.
Ф-фух!
"Рэйндж Ровер" качнуло воздушной волной.
Головной "Хаммер", взвизгнув шинами на повороте, одарил сизым выхлопом. Мелькнули габаритные огни. Лимузин за ним на скорости слегка занесло, но он быстро выправился, оставив на асфальте черный след протекторов. Замыкающий "Хаммер" притормозил, и Марек вдруг обнаружил, что прямо в лицо ему смотрит М-60.
Противно заныл живот.
Голова стрелка в тактическом шлеме с забралом на две трети лица качнулась, ствол пулемета дрогнул.
Марек, как защиту, прижал ноут к груди.
-Не ссы, - одними губами произнес водитель, уставясь в точку на лобовом стекле. - Это они развлекаются так. Пугают.
Марек икнул.
-Прийятного апьетита! - вдруг рявкнуло из "Хаммера".
Тут же грянули ударные - и вездеход, расплескивая рок-металл из окон, рванул прочь.
-Веселые ребята, - выдохнул Марек.
Зажегся зеленый.
-В сущности, нам за ними, - сказал водитель.
"Рэйндж Ровер" дернулся и медленно покатил по полосе.
-Может, догоним? - спросил Марек. Страх его отпустил, появилась даже какая-то бесшабашность.
Водитель покосился на него как на сумасшедшего:
-Жить надоело?
На серые плиты когда-то площади Ленина свернули в молчании.
Впереди выросла ограда и будка охраны за бетонным блоком. Водитель выкрутил руль.
-Финита.
-Здесь? - Марек распахнул дверцу.
Как ни странно, угрюмую трехэтажку из красного кирпича с тусклым шпилем, вырастающим из куполообразной крыши, время не взяло. Герб, конечно, сбили, триколор сняли, болталась теперь наверху какая-то красно-белая тряпочка, но двери, дубовые, со стеклом, так и не поменяли.
Бывший горком. Бывшая горадминистрация. А теперь, значит, комендатура.
-Э-э! - крикнул водитель.
-Ах, да, - Марек вернулся, запустил руку в карман плаща.
Вынул пять евро - те самые, так и не принятые проводником. Расстался с ними с легкой душой. Чур меня, чур. Добавил две монеты из портмоне. Вложил в протянутую ладонь.
-Семь?
-Семь, семь, - кивнул водитель.
Марек отразился в очках в последний раз. "Рэйндж Ровер" фыркнул, блеснул на прощание стеклами.
На показанный европаспорт в будке отреагировали поднятием шлагбаума.
-Проходите, господин Канин.
Прозвучало почему-то непривычно. Какой, к чертям, господин Канин в родном городе? Чужеродное вкрапление. Га-аспадин...
Марек улыбнулся.
Нет, в том же Кельне - нет вопросов. Но здесь...
Пока шагал к зданию, мимо чистенькой, со свежими разделителями, автостоянки, мимо декоративного каре кустиков и голубоватых елок, набросал мысленно очередные строчки.
"Водитель, который довез меня до комендатуры, представлял уже новую генерацию. Нет, не европейскую, но промежуточную. Он был сосредоточен и обстоятелен. Мы быстро договорились о цене. Семь евро по среднеевропейсмким меркам не так уж и много, но по местным, поверьте, сумма приличная. Впрочем, я согласился. Мне понравился его автомобиль.
Не так уж и плохо они стали жить, подумал я, усаживаясь на сиденье совсем не старого "Рэйндж Ровера". Вот видно, что есть в человеке коммерческая жилка, нашел он себя в новом мире. Освоился. Эх, а сколько еще демократических радостей откроется здешнему населению! Я даже позавидовал.
Доехал быстро".
Про стояние на светофоре и нацеленный на него пулемет Марек решил не упоминать. Все равно не пропустят, а отметочку об излишнем педалировании сделают. Да и ничего, собственно, не произошло.
В дверях его остановили. Проверили металлодетектором, еще раз сканировали европаспорт. Сумку просветили рентгеном.
-Э, у меня там ноут, - спохватился Марек.
-Ничего с ним не случится, - пехотинец в полной выкладке, в бронежилете, в налокотниках, наколенниках, пухлый, как плюшевый мишка, мягко его придержал.
Вестибюль, светлый, с высоким потолком, словно из памяти выплыл. Только стену, где раньше в фотопортретах висело политбюро, забелили напрочь. По широкой лестнице Марек поднялся на второй этаж, ведя ладонью по перилам. В груди сладко звенело - звон был из далекой юности, здесь, за третьей по левому коридору дверью, десятиклассника Канина звал к себе в помощники секретарь горкома комсомола.
И ведь он чуть не согласился!
Славный, восторженный и незамутненный паренек был Марек Канин. И в коммунизм верил, и в комсомол. И вообще в светлое будущее...
Регистрация звала направо. Даже стрелочка была. Но Марек из любопытства шагнул влево. Ну-ка, где та дверь обитая, с мягким ходом...
Табличка - золотое на синем - "Planning and forecast department" сбила его с толку. Почему, собственно, department? Для кого, собственно?
Он постоял, оглянулся.
Дверь, все-таки другая уже, с тусклыми металлическими вставками, с круглой ручкой, вдруг показалась ему чужеродным предметом. Да что там - враждебным. Department! Надо же!
Марек потоптался и растроенно убрел в конец коридора. Надо, надо перекурить. Что-то как-то плывет все. Принтерный стрекот летел отовсюду. Таблички настойчиво лезли на глаза. Загоняли. Department. Branch. Office. В результате он чуть не воткнулся в оконный переплет. Ну и ладушки, подумал. Перекурить и зарегистрироваться.
Окно выходило во двор, на кирпичные гаражи, а выше открывалась так и не проснувшаяся еще сизость, подпираемая далекими домами. По растрескавшемуся от старости асфальту бродил дворник в фартуке поверх штанов и куртки и сбрызгивал газоны из шланга. Водяная пыль рассыпалась радугой.
Марек поискал в углах урну, не нашел, но нашел бумажку с перечеркнутой сигаретой, прилепившуюся к стене на уровне пояса: "No smoking!". Задрал голову - так и есть, висит, помигивая, дымоуловитель. Чуть что - разорется.
Ладно. Вытянутая было сигарета отправилась обратно в пачку, а пачка - в нагрудный карман. Потерпим.
В здании было на удивление пусто. Кроме охраны внизу Марек встретил только одного человека. Тот, заложив ногу за ногу, сидел на мягкой скамье у стены и читал газету. Деловой костюм. Золотой блеск часов на запястье. Сосредоченное лицо. На миг показалось - вагонный сосед. Но нет, этот и порыхлее будет, и щеки - два багровых пятна.
По ковровой дорожке Марек перешел в правый рукав, бесшумный, как убийца какой-нибудь. Даже покашлял на всякий случай. Принтеры стрекотали и здесь. Машинная жизнь кипела. Надпись "Пункт регистрации" чернела на двери непрозрачного голубоватого стекла.
Марек стукнул костяшками пальцев:
-Можно? - и взялся за ручку.
Оказалось заперто.
Марек подергал. Прижался к стеклу, стараясь рассмотреть, что там. Не видно. Муть. Но вроде бы никто не ходит.
Он стукнул снова.
-Да не стучите вы! - раздраженно отозвался одинокий посетитель с газетой. - Рано еще!
-Но мне сказали - сходите, зарегистрируйтесь, - повернулся к нему Марек.
-У них рабочий день - с десяти.
-И что же?
-Ждите. Я же жду.
-Ясно, - Марек почесал нос.
Сидеть здесь или сразу домой двинуть? Зарегистрироваться ведь можно и днем. Или вообще завтра. Уж, наверное, не вломятся в двери, не попросят с вещами: "Что ж вы, господин Канин, отметочку о прибытии не поставили?". Это, извините, прерогатива СССР была.
Домой, решил Марек.
По ступенькам чуть ли не сбежал. Будто с урока дунул. Или с лекции - в кафе. Выпустили, даже не проверяя.
Ах, хорошо!
В вышине развиднелось, опухлость хмурая спала, синь пробилась пронзительная, глубокая, только что ахни и замри. Лето.
От чувств Марек запрыгал по плитам то на одной, то на двух ногах, с сумкой в руке, с плащом под мышкой. "Классики", что ли, игра раньше называлась? Когда по расчерченым квадратам скачут? Раз-два-три...
Теперь уже из будочки при шлагбауме на него пялились. И у них европейцы в детство не впадали. Не принято такое у просвещенных. Ну так что возьмешь с убогих?
-Здравствуйте еще раз, - сказал Марек охраннику. - Магазин здесь есть где-нибудь поблизости?
Охранник мотнул головой и придурковато улыбнулся.
-Не знаю. А вы это что?
Он был тоже из новой генерации. Молодой. Что у них сейчас, у молодых? Компьютеры? Клубы? "Контра"?
-Это называется "классики", - Марек специально для охранника проскакал еще метра три, старательно не заступая на стыки. - Знать надо.
С тем и расстались.
Магазин обнаружился, стоило пройти чуть назад к вокзалу. Не с пустыми же, в конце концов, руками являться! Не совсем еще болванчиком из своих европ после семилетнего отсутствия приехал. Да и черт знает, как сейчас живут. В письмах-то всегда все хорошо...
Створки на фотоэлементе плавно утекли в стороны.
Небольшой зальчик встречал высокими, от пола до потолка, зеркальными витражами. На ажурных полках, отражаясь, умножаясь, искрясь, толпились бутылки. На самом верху - коньяки в разнокалиберных благородных сосудах, чуть ниже - текила и виски, в подвале, у ног - вина, видимо, не особо было любителей.
А в середке...
О, белый водочный край! О, три ряда чистого, прозрачного, как слеза, змия! "Пшеничная", "Новая", "Старая слободка", "Перцовая", "На березовых бруньках", "Можжевеловка". "Мятная". И еще, еще. "Хохлома". "Родничок". "Мичман". Ноль-три. Ноль-пять. Литр. Золотые и серебряные колпачки. Разноцветье этикеток. Самые что ни на есть божеские цены.
Марек так и застыл.
Когда мы хрупнем да запьем, завертелось в голове, вдруг пропадает окоем, и видно все, что было скрыто, в один присест, в один прием...
Эльдорадо, мать его, водочное.
-Здравствуйте! - Продавец материализовался из воздуха и, подшагнув к Мареку, обвел полки широким жестом. - Вам что-нибудь подсказать?
Подтянутый, лощеный, румяный.
-Дешево-то что так?
Заинтересованно осматриваясь, Марек пошел вдоль бутылочной галереи. Отражение в такт кривило ноги и помахивало плащом. Продавец с двойником семенили следом.
