Okopka.ru Окопная проза
Калашников Захарий
Пк: Уцелевший. Глава седьмая

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 9.64*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Она садилась на диван, подобрав ноги, с руками вокруг колен. Внимательно наклоняясь, с детским интересом смотрела, как выполняются специальные упражнения, разученные Егором в центре восстановительной медицины, спустя год после подрыва. Так она сидела ежедневно, иногда с сыном на руках и в её глазах день за днём исчезало то, что он так любил в них. Очень скоро в них не осталось этой бездонной нежности, её сменила строгость и тревога. Итак, день за днём одного становилось всё меньше, второго - всё больше, и она уже не смотрела на него глазами ребенка.

  ПК: УЦЕЛЕВШИЙ
  ЗАХАРИЙ КАЛАШНИКОВ
  
  ...взрывом Егору оторвало правую руку.
  Взрывом ранее - правую ногу. После промедола Бис
  не чувствовал ни тела, ни боли, только песок на зубах,
  который скрипел в голове.
  
  ГЛАВА ПЕРВАЯ
  ГЛАВА ВТОРАЯ
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
  ГЛАВА ПЯТАЯ
  ГЛАВА ШЕСТАЯ
  
  
  ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  
  
  Рассвет за окном был золотым, не такой перламутровый как в Москве, или розовый как в Волгограде, без намёка на перламутровый и розовый, а небо - светло-голубым, совсем не московским - сизым от смога, будто стиранная тысячу раз простынь. Егор быстро вернул взгляд на дверь.
  'Один, - кликнуло в его голове. - Наверное, найдётся достаточно людей, которые хотя бы раз в жизни заглядывали в канал ствола пистолета. Ну, хотя бы для того, чтобы удостовериться достаточно ли он чист. Или ради интереса, например: видно ли в канале ствола пулю, загнанного в патронник патрона или нет? Возможно, гораздо меньше найдётся людей, оказавшихся перед дульным срезом и при этом не удерживающих оружие в своих руках... Кто-то сам наставлял оружие на себя ради забавы, кто-то ради того, чтобы понять, какие эмоции получит мозг в цепочке: рука-пистолет-голова. На кого-то наставлял партнёр, товарищ, в рамках отработки приёмов с боевым оружием. Думать про категорию 'отмороженных' из числа партнёров и товарищей, проделывающих аналогичные манипуляции с заряженным оружием в рамках подобных отработок, Егор намеренно не стал - с ними, пожалуй, не всё было так однозначно...
  Время неумолимо тикало: два.
  ...Что же касается первых четырёх случаев, - размышлял Егор, - у этих людей была чёткая уверенность, что оружие разряжено - разобранное уж точно разряжено - и поставлено на предохранитель, проверено командиром и ни при каких обстоятельствах само не произведёт случайного выстрела. Хотя ещё были памятны слова, которыми Егор часто пользовался, будучи взводным, утверждая, что раз в год стреляла палка обыкновенная не зависимо от породы, обязательно оказавшаяся в руках долбоёба...
  Три, - кликнуло снова, совсем не мешая размышлять. - ...Но ведь всё это не то? Совсем другое дело, когда смотришь на ствол, наставленный на тебя, и точно знаешь, что ротный оружие не проверил, так как сам он только что проснулся в соседней комнате, так глупо и неосмотрительно отворил входную дверь и сейчас стоял позади, откровенно запаздывая с приёмом, чтобы обезвредить стрелка. Никакого верного приёма против пистолета Зырянова в голове Егора тоже не было - ничего не придумать и не сделать, когда настолько не собран: одна рука здесь, другая там. Про ноги, в принципе, та же история. А владелец ствола - явный долбоёб, если наставил его на человека безоружного, тем более, если не был намерен стрелять - но, даже если это так, как распознать наперёд: во-первых - без медсправки, а во-вторых - что, точно не намерен?
  Четыре! - Егор не двинул ни одним мускулом. - Чего было дёргаться под простыней без конечностей? Да, даже если с протезами! Предъявить свою беспомощность? Безусловно, не стоило', - решил Бис, оставаясь неподвижным. К тому же он не боялся смерти, даже такой.
  Эти размышления уместились в четыре секунды. А затем Зырянов перехватил пистолет левой рукой, взявшись за ствол, и протянул Бису.
  Это был Глок-семнадцать, заметил Егор: пожалуй, редкость и невиданная роскошь для здешних мест.
  - Держи, - сказал Заря. - Это мой тебе подарок! Австрийский, не турецкий! Лёгкий, из полимера, без механического 'предохрона' - ты, как левша, уверен заценишь, ёмкость - семнадцать патронов... - добавил он, рассчитывая, что Егор непременно оценит характеристики по достоинству. - Трофейный!
  'С трупа, что ли?.. - вдруг вспомнил Бис недавний разговор за тактическое цевьё: на тот же вопрос он мог получить такой же ответ. - Допустим, и что?..'
  Егор молча протянул руку и забрал предлагаемый подарок. Так сказать: принял без раздумий. И первопричиной тому, пожалуй, послужило желание завладеть оружием, которое секунду назад направляли ему в лоб. При иных обстоятельствах Егор отстрелялся бы из захваченного оружия в ответ - таким было завершение любого приёма с пистолетом партнёра, товарища, противника. Но, кажется, случай был особый. Не подходящий.
  Пистолет сидел в ладони как надо. Хороший баланс. Низко посаженная ось ствола, а это - уменьшенное плечо отдачи, что означало, что отдача ствола уйдёт не вверх, подбрасывая пистолет, что в девяноста девяти случаях из ста уведёт пулю немного выше, а - в руки стрелка, в крупный мышечный массив рук. Плюс к этому - быстрое возвращение оружия на линию прицеливания для следующего выстрела. Но самыми полезными опциями в этом пистолете были для Егора, конечно же то, о чём упомянул Зырянов - запатентованная интегрированная система безопасности - три независимо действующие друг от друга автоматических предохранителя, прекращающих своё действие, когда спусковой крючок нажат, а ещё - кнопка выброса магазина из пистолетной рукоятки, чего нет у 'Макарова' и что почти нереально выполнить одной рукой. Егор просто слегка нажал на кнопку и магазин выпал. Пустой. Зацепив ствол прицельным приспособлением за обшивку дивана, Егор резким движение отвёл затворную раму и снял курок с боевого взвода. Звук получился негромким, как будто щёлкнул объектив фотокамеры. Отнюдь не тихий, однако и не такой громкий, каким мог бы быть.
  - За что? - спросил Егор.
  - А просто так! - отмахнулся Заря. - Не безвозмездно, конечно - в обмен на твой и монетку.
  - И всё же? - недоверчиво спросил Егор снова. - Сейчас не время подарков - мой день рождения нескоро?
  - За то мой второй, считай, случился три дня назад! - сипло сказал Заря, совсем безрадостно. - Спасибо, что не дал умереть...
  - Серьёзный презент... - с выражением знатока оценил Песков с соседней кровати. - Отличный подарок!
  - Согласен! - поддержал Игорь: 'Разница между мужчинами и мальчиками состоит в стоимости их игрушек', - процитировал он четырёхкратного лауреата Пулитцеровской премии.
  'Коллега?' - с удовольствием решил Егор, признав в Игоре коллекционера цитат, как и он сам.
  - Патронов, правда, один магазин, - протянул он обойму, - но на первое время хватит... Дальше корми его сам! - улыбнулся Заря.
  - Инструмент прокормит! - добавил Игорь.
  Егор положил 'Глок' на грудь и благодарно протянул левую руку.
  - Есть что пожрать... - наконец спросил Зырянов, - ...перед тем, как вернуться в тюрягу, в которую вы меня упекли! Неделю уже баландой кормят!
  - Да ты всего три дня как лежишь?! Вчера ещё в интенсивной терапии был!
  - Ты слышал, на войне день за три считается? Вот и считай: не-де-ля! И харэ спорить, я с таким трудом свинтил из тюремного лазарета, ясный пень, не ради вас, а пожрать нормально! Мне ещё вернуться надо до обхода, а то из-за меня половину медперсонала придётся куда-то трудоустраивать в Донецке!
  Новый день, начавшийся для Егора с неожиданного сюрприза, казалось, обещал быть удачливым и погожим. Егор наконец собрался с духом для покупки нового мобильника, для чего заручился поддержкой Пескова, но Медведчук внезапно выехал в штаб батальона по срочному делу и стало понятным, что с трудным выбором Егору придётся справляться в одиночку. Прежде, чем заняться телефоном, он решил пообедать в городе, в районе стадиона 'Монолит', недалеко от 'Автоимперии', медведевцы на перебой хвалили одну кафешку.
  Вооружившись бутылкой с водой и, конечно, подарком-пистолетом, Егор отправился в город пешком. Он неторопливо прошёл по прямой три квартала вдоль домов, в которых ещё жили, превратив их в обувные мастерские, магазины и лавки, торгуя овощами и фруктами, выращенными в собственных огородах, зерном и удобрениями. Егор обнаружил множество таких домов и множество картонных табличек с ценами и номерами телефонов - на воротах, на калитках, на дверных звонках и выставленных наружу табуретах и скамейка с товаром. Все дома походили друг на друга, словно были построены в одно время. Не было сказочных особняков, которые будто огромные торты свалились с неба посреди нищеты и несчастья, от чего всегда возникало ощущение, будто это лачуги примостились между высоких и шикарных дворцов с башенками. Дома эти были с самого начала бедными, однако выглядели вполне чистыми. Под ногами не хрустел мусор, на заборах и стенах не было следов гнили и разложения, но каким-то непостижимым и жестоким образом все они казались мёртвыми. Возможно, из-за косматых деревьев они походили на могилы в ближайшем подлеске на окраине села, где в густой тени деревьев гулял ветер и щебетали редкие птицы на деревянных крестах.
  Немного погодя, Егор оказался на бульваре пятидесятилетия Советской Украины, к его радости, здесь уже обитали люди и машины, он повернул налево и вскоре на развилке вышел к железной дороге. Перепрыгнул рельсы и оказался в зоне защитных лесонасаждений железнодорожных путей, где на многолетнем пне отдохнул в тени, выпил воды и двинулся дальше. Пересекая очередную ветку железных рельс, он бросил взгляд вдаль и очень живо представил, как скоро они привели бы его в огромный и неумолимый город на Москва-реке. Переступив их, он вышел на тихую полуживую Мичуринскую и, свернув с улицы Тольятти на Ерёменко, оказался у стадиона, названного совершенно по-советски 'каменной глыбой'. Сразу за салоном 'Автоимперия' обнаружилось хвалённое кафе.
  Заведение оказалось чистым и симпатичным, с приятной отделкой, а главное - здесь аппетитно пахло едой - значит, хвалили не напрасно. Редкое заведение общественного питания ныне задавалось целью вкусно накормить клиента, чаще, конечно же, вытрясти из него последние деньги за кота в мешке... вернее, в гуляше, улыбнулся Егор. Он приглядел столик в дальнем правом углу и уселся спиной к стене, откуда мог видеть выход и весь зал. Открыл меню и был приятно удивлён ценам, те, тоже оказались вполне приемлемыми. Удобно устроившись, он наконец огляделся.
  Уютные столы с мягкими диванами у больших окон были заняты, а другая половина кафе, напротив почти свободна. На диванах сидели люди из ближайшего автоцентра, так решил Егор, но были и те, кто занимался тяжёлым физическим трудом на шиномонтаже по соседству. Их легко было различить по одежде.
  Спустя минуту к нему подошла официантка. Егор попросил предлагаемый на вывеске при входе в кафе комплексный обед и она скороговоркой сообщила меню: на первое - солянка или лапша, на второе - пюре с говяжьей котлетой или макароны с отварной курицей; салат, в меню их было три на выбор, как и компотов, после чего уточнила о предпочтении. Егор выбрал: лапшу, макароны с курицей - утешительно предположив, что лапшу варили на бульоне, в котором прежде варили курицу; салат из свежей капусты и компот из малины и клюквы. Официантка закатила глаза, словно заказ выписала на потолок, а не в блокнот, в котором буквально ковырялась ручкой в левой руке, а ещё, туда она посмотрела с таким благоговейным видом, что Егор невольно проследил глазами за ней, но кроме точечного светильника, который перегорел, судя по остальным, ничего не обнаружил. Затем она огляделась и, не увидев призывающих рук и голодных взирающих глаз, отправилась в кухню. Он остался сидеть на месте, держа руки на коленях - как поступал всегда, чтобы не привлекать излишнего внимания к своему протезу - и положил их на стол после того, когда официантка наконец поставила перед ним тарелку с едой, положила столовые приборы и отошла на 'безопасное' расстояние. Время жадно потекло по циферблату, будто существовало в теле секундомера только для фиксации результата, существовавшего исключительно в голове Биса норматива по поеданию бизнес-ланчей. Егор не только бережно коллекционировал полезные цитаты, но и следовал некоторым правилам: ешь при каждой возможности - неизвестно, когда выпадет другой такой шанс.
  
  Двое мужчин, ничем не примечательные, сидели через два стола от Егора, напротив - Василий Шлыков с позывным 'Штык' и его приятель, присвоивший себе, как это сделал Шлыков и многие, кому это требовалось, радиопозывной 'Ас'. Никаким блестящим летчиком, мастером воздушного боя, Ас не был. Вообще не был лётчиком. Если не считать случая, когда по пьянке выпал из окна второго этажа, пролетел около пяти метров до земли и свалился в рыхлую клумбу с цветами, высаженную пожилой соседкой. И, конечно, ничего не имел общего с асами, небожителями древнегерманской мифологии, живущими согласно легендам в Асгарде - пусть и упал с высоты, не получив никаких повреждений. Звали его Алексей Суслов. В сущности, исключительно благодаря инициалам и сложился его позывной. Шлыков поднял глаза и отхлебнул пиво из кружки.
  Следуя к столу, Егор не обратил на мужчин внимания, они не были ему известны или интересны. Однако Шлыкову, усевшийся за стол справа калека был знаком. Исключительно по вине увечного, как охарактеризовал вошедшего Шлыков, произошла одна неприятная канитель, из-за чего 'орки' забили 'восточным' стрелку, в ходе которой ему выбили два 'важных' зуба и теперь в 'изгороди' Штыка была невосполнимая брешь: реноме убыточное, на сердце - кровоточащая обида.
  'Ну и что, что шатались? - глядя на калеку, подумал Шлыков, сунув язык в прореху меж зубов за губами. - Возместить ущерб, который навредил имиджу, никогда не поздно!'
  - Ас, - цыкнул он, спрятав глаза за толстостенной кружкой пива, - кажись, наклёвывается дельце...
  - Какое? - без интереса спросил Суслов.
  - Видишь типа? - стрельнул Шлыков глазами. - Да не крути так башкой, как сова! Спалишься! - прокряхтел он. - Аккуратно посмотри, без резких движений!
  - Ну... - медленно повернул голову Суслов, сверля глазами приятеля пока было возможным и только затем перевёл взгляд на ничем непримечательного человека за столиком справа, - ...и что?
  - Этот тип - калека: без ноги и без руки. На протезах. Из 'восточных'. Тех, что на 'девятке' трутся.
  - Да-ну! Прям-таки без ноги?
  - Послушай меня молча, ага? Один балабол из ихних, что командира возит, как-то сказал, что протезы у него навороченные... Как он сказал? - пытался припомнить Шлыков. - Кибонитовые, вроде... Нет, обожди! Ща вспомню. Кибернетные... нет!
  - Кабинетные? - с пенкой над верхней губой сказал Суслов.
  - Какие ещё кабинетные, нафиг? Не сбивай, дай вспомнить!
  - Эбонитовые? - снова предложил Суслов, игнорируя слова Шлыкова.
  - Сам ты эбонитный, умолкни уже! - прошипел Шлыков, злясь сквозь зубы. - Короче, крутые протезы! Гансовские!
  - Какие?
  - Немецкие! Как 'БМВ'! Таких же бешенных бабок стоят! Их как мобилу заряжаешь - они сами ходят. Вообще не угадаешь, что у чела неродные ноги. Вон, приглядись - правую руку видишь?
  - Ага! Гансовская?
  - Железная, дубина! Короче, есть идея: по-любасу у этого чёрта в карманах бабки водятся - бабки заберём!
  - Он же инвалид? - не то, чтобы удивился Суслов, но посчитал нужным спросить.
  - Какая разница? Этот тип отделал Кощея так, что тот две недели не ходил!
  - Кощей не ходил, потому что жёстко бухал две недели!
  - Какая разница? Ты харю Кощея видел? На ней живого места не было!
  - Да у Кощея и без этого фасад был кривой!
  - Мне из-за него... смотри! - Штык задрал верхнюю губу над прокуренными жёлтыми зубами. - Два зуба выбили! Видишь?
  - Он?
  - Да там не разобрать было! Всё загадочно! Темно же было: он, не он? Мог и он своей железякой - удар был, как кувалдой!
  - Больно? - скривил лицо Суслов, будто пережил зубную боль Штыка в эту самую минуту.
  - Ясен хуй больно! - выпучил Штык глаза. - Давай тебе сапогом уебу?
  - Не, спасибо, не хочу! - шумно отхлебнул Суслов из пенной кружки.
  - Короче, идея такая: последим за ним и в тихом укромном месте приберём его бабуси...
  - А если у него бабла нет? Ты разве носишь с собой кучу бабла?
  - Я - нет, а он - да! Ещё не понял? Протез за миллион купил, значит бабки водятся! Жрать же, эта сука, в кабак пришла! Не на пищеблоке парашу лопает?!
  - А если...
  - А если бабла не окажется - и хрен с ними, - не дал договорить Суслову Шлыков. - За ущерб спросим!
  - За зубы? - уточнил Суслов.
  - За два, - показал он пальцами.
  Они ритуально стукнулись кружками.
  Допивая малиновый компот, Бис наконец присмотрелся к посетителям, обратив внимание и на этих двоих. Он совсем не беспокоился о безопасности, скорее так обстояло в силу привычки и не заметить людей в пыльной военной форме, с большой вероятностью тоже ополченцев из какого-то небольшого повстанческого отряда, переживающего не лучшие времена, конечно, не мог. Похожий отряд сидел в 'девятке' и называл себя 'Орки' - сборище люмпенов и маргинальных личностей с анархическими взглядам, по вполне понятным причинам не примкнувших ни к одному серьёзному подразделению в Донецке, вроде 'Оплота', 'Востока' или заявившего о себе буквально утром 'Кальмиуса', по случаю чего Ходарёнок собрал командиров подразделений на планёрку для разработки плана взаимодействия с новыми силами самообороны.
  'Орки... - мысленно произнёс Бис. - Какой командир мог назвать так отряд?' - Егор не сводил взгляда с двух бичей. - Эти двое вполне могли быть оттуда'.
  Он допил компот и позвал официантку. Двое мужчин за соседним столом сделали тоже самое.
  Уже на улице, Егор ощутил себя сытым и довольным. Поправил в кармане пистолет и отправился на поиски телефона.
  Штык и Ас минуту спустя вышли следом.
  - Видишь? - обратился Шлыков у Суслову. - Почти не хромает? Видел, чтобы безногие так ходили?
  - Неа, - ответит напарник.
  - Протезы такие!
  - У Пирата протезы были... - вспомнил Суслов.
  - У какого?
  - У кореша моего...
  - И чо? - спросил Штык.
  - Почти не ходил, - пояснил Ас. - Если только на пару с костылями.
  - А я тебе о чём говорю?! Немчура фашистская протезы слепила! - сказал Штык с презрением и завистью одновременно. - Куда, блин, он идёт?
  - Гуляет, наверное...
  - Ищет, -хищно сказал Шлыков. - Башкой вертит точно ищейка!
  - Что тут можно искать?
  - Чую бабки! - не унимался Штык. - Не просто так вывески пялит. Ларьки точно грабить не станет!
  - Тише ты!
  - А то что? - с угрозой сказал Штык. - Не бзди, победа будет за нами!
  За сотню метров, которые Бис прошёл, он дважды обернулся. Возможно, витрина, вывеска, дом или что-то совершенно неважное и незначительное завладело его вниманием. Наверное, он оглянулся случайно и каким-то периферическим зрением заметил мужчин из кафе. Они шли метрах в двадцати позади. Егор прибавил шаг и шагов через пятьдесят обернулся снова. Двое держались на прежней дистанции, не приближались, не отставали, вроде как следили, но делали это абсолютно бездарно. Из-за боязнь потерять его из виду, не сводили с него глаз, а когда он оборачивался, их охватывала оторопь, затем они притворялись, будто их занимал осмотр архитектурных шедевров Киевского проспекта под открытым небом. В округе не было ни одной достопримечательности, которую можно было с удовольствием разглядывать.
  Бис приметил скамейку и направился к ней. Поравнявшись, остановился, повернулся вокруг собственной оси и опустился, на этот раз не обнаружив странных 'дилегалов', окрестив их так, сложив вместе слова 'дилетант' и 'нелегал'.
  Скамейка, на которой Бис расположился, предсказуемо оказалась неудобной. По личным представлениям Егора их уже лет десять делали неприспособленными для сидения. Как специально - толи, чтобы на них садилось как можно меньше людей, толи, чтобы забирались с ногами, используя для сидения спинку. Для уличных скамеек обязательной сертификации не требовалась, поэтому никаких нормативных параметров - длины, ширины, высоты - для этого типа мебели не существовало. И хотя конструкция была рассчитана для среднестатистического человека, одинаковые неудобства испытывали и люди с лишним весом, и дети, и обычные - вполне себе по статистике средние люди. Почему так обстояло, Егор не знал. Да и не требовалось ему этого знания. Какие к чёрту скамейки, когда протезы для инвалидов делали также?! Вроде бы, не специально, но получалось то ещё чудо - либо, как пассивный реалистичный фаллоимитатор, который выглядит вполне естественно и удовлетворяет желания тех, кто сделал выбор в пользу внешнего вида, а не первостепенной роли, либо, как пиратский костыль, на котором почти невозможно устоять, куда уж там ходить-бежать. Будто развитие отечественного анатомического протезирования остановилось после победы Маресьева над военно-врачебной комиссией эвакогоспиталя на Корпоративной в Куйбышеве, когда стало очевидным, что невозможное возможно: он сплясал, и ходить - это скорее не подвиг, если уж справился с истребителем.
  Переведя дух, Егор поймал попутку, назвал водителю адрес больницы, где лечился Заря, и мимоходом спросил, где можно купить новый мобильный телефон поблизости. Желательно, по пути. Таксист без раздумий сказал, что с этим проблем нет, потому что сейчас каждая аптека торговала мобилами. Однако, по пути в больницу таксист ни разу не притормозил, и машина остановилась только у главных ворот горбольницы. Егор невольно поморщился, решив, ни о чём не спрашивать. Взяв деньги, водитель, не церемонясь, предположил поискать аптеку рядом с больницей, но Бис так и не вспомнил, зачем ему понадобилась аптека.
  
  Входить со света в тёмное помещение надо уметь. Бис умел и всё равно застыл у двери, вроде готовясь к полумраку, но на самом деле он волновался.
  В отделении было тихо, прохладно и пахло лекарствами. Электрический свет не горел, а естественного, что проникал в окно в конце коридора, едва хватало, чтобы осветить такую площадь. Сложно было разобрать откуда доносились звуки волочения и глухих ударов по ножками больничных кроватей и прикроватным тумбочкам, по медицинским штативам и стойкам для флаконов с медицинскими жидкостями, в перерывах между которыми противное волочение швабры сменял не менее мерзкий звук падающей с высоты металлической дужки на оцинкованное ведро, после чего всё повторялось с начала. Так безмолвно санитарка заявляла о себе и о том, что идёт уборка.
  Егор крадучись подобрался к знакомой двери и прислушался. Внутри было тихо. Он занёс протез и сомкнул износостойкие пальцы для стука, но в последний момент раздумал, сменил руку и сделал это костяшками, мягко и коротко, уважительно, словно в этом была существенная разница, которую заведующая терапевтическим отделением Белоцерковская Мария Андреевна могла ощутить.
  - Войдите! - сказал женский голос.
  Егор приоткрыл дверь.
  - Можно?
  - Войдите, - повторила она и повернула голову. - Егор? - удивилась в туже минуту. - Что у вас случилось?
  - Снова на 'вы'? - переминаясь на ногах, проник Егор внутрь.
  - Прости. Просто не ожидала тебя снова увидеть.
  В этот раз Егор взглянул на неё по-другому. Высокая, белокожая, со светлыми волосами и голубыми глазами. Она была в легком медицинском халате, сквозь который проступала едва различимая линия нижнего белья близкого к цвету тела. Собранная и накрашенная для работы, с аккуратной прической и нежно пахнущая сладковатой туалетной водой, она поразительно владела собой, но не казалась расслабленной. Егор заметил в её глазах всего лишь секундное замешательство.
  - А я, наоборот, рассчитывал на встречу, - сказал он.
  Она приподнялась над столом, разгладила халат движением ладоней сверху вниз и снова опустилась на стул.
  - Присаживайся, - сказала она, предлагая Егору рукой. - Как твои травмы?
  - Хорошо... - как мог мягче улыбнулся он. - Правда, всё здорово!
  - Замечательно. Рада это слышать, - внимательно посмотрела Мария, за версту чувствуя неискренность. - Значит, всё хорошо?
  - Всё отлично! - повторил Егор, глядя в глаза. - Вот, иду к Заре, узнать: как он? Пошёл ли на поправку? Может, надо чего: лекарства там какие? - соврал он.
  - Что ещё за Заря, Егор?
  - Зырянов - фамилия у него. Поступил с огнестрелом.
  - Зырянов... - на секунду задумалась Маша. - Его перевели из интенсивной терапии, уже можно навещать.
  Он встрепенулся: конечно, он знал, что можно! Он же не считал Марию идиоткой, даже не думал о таком - он уже навещал Зарю однажды, а этим утром Заря вообще припёрся сам.
  - Как твоё эмоциональное здоровье? - спросила Мария.
  Егору показалось, что Маша произнесла эти слова очень холодно.
  - Ты же не психотерапевт, чтобы так спрашивать? - сказал он в ответ.
  - Почему ты так решил? - поинтересовалась она.
  - Потому что видел табличку на двери.
  - На этой? - поинтересовалась Мария. - Это не моя дверь. Полоска бумаги с фамилией и именем - съёмная. Её можно вставить в любую табличку на абсолютно любой двери в этой больнице. Я - психотерапевт, и так уж случилось, замещаю заведующую терапевтическим отделением, потому что настоящая - теперь уже бывшая - забрала семью и уехала из Донецка в Киев.
  - Вот значит что? - растерялся Егор. - Ты не была похожа на мозгоправа в первую встречу?
  - А ты не был похож на того, кому психотерапевт так ненавистен.
  - Я такого не сказал...
  - Как же? Только что! Может быть это не прозвучало открытым текстом, но посыл понятен.
  - Не могу вспомнить, чтобы я сказал что-то в подобном тоне?
  - Проблемы с памятью? - совсем недобро прозвучал её вопрос.
  Егору показалось, будто он в эту минуту проигрывает нешуточную и очень странную словесную битву. Он замолк, раздумывая, уставившись на неё неопределённым взглядом.
  - Тебя посещают навязчивые мысли? - спросила она снова.
  - Какие? - переспросил Егор, прекрасно понимая о чём речь: она говорила об обсессивно-компульсивном расстройстве.
  - Навязчивые, - повторила она. - Страхи, дурные мысли, образы или побуждения, которые вторгаются в сознание против воли? Ты испытываешь тревогу или панические атаки, когда пытаешься избавиться от них?
  - Это что, приём, док? Так вы пытаетесь залезть мне в голову? - заговорил Егор, дистанцируясь, инстинктивно перейдя на 'вы'.
  - Ты когда-нибудь хотел нанести себе вред? - задала она очередной вопрос.
  - Что за вопросы? - передёрнуло Егора от тональности её голоса.
  Он вдруг отчётливо вспомнил, как однажды пришёл в себя на унитазе с женским чулком на шее, привязанным к полотенцесушителю.
  - Ты причинял себе вред? - строго повторила она.
  Он смутился.
  - Это значит - да?
  Глаза Егора сделались злыми.
  - Какой случай из тех, что ты пережил, беспокоит больше остальных? Может тот, о котором рассказывал? Тот подрыв? - её слова били по лицу как ледяной дождь.
  - Жаль, я не успел купить диктофон, чтобы записать... - не размыкая зубов сказал Бис, опустив глаза, злясь и нервно стряхивая что-то неосязаемое с колен. - После таких разговоров всегда приходиться лезть в интернет, чтобы понять о чём речь! Но, я догадываюсь, док, о чём вы! - напряжение в кабинете нарастало. - Я вообще-то был ранен! - разозлился он. - Я тяжело пострадал! Минно-взрывные закрытые черепно-мозговые травмы! Целых - три! И что? Их всё равно никто не лечит! Кто о них знает, кроме меня, мозгоправа и бывшей жены? Травма - невидимая! Все видят ногу и руку, видят, что их нет. А что голова? Что не так с моей головой? Ответ один: медицине мало что известно о человеческом мозге! А я знаю, что не так: война опасна для мозга, взрывы опасны для мозга! Только у вас, мозгоправов, таких лекарств нет, чтобы вылечить мою голову. А у меня есть. Я знаю, что надо делать: клин клином вышибают! Я здесь, потому что лекарство здесь! И здесь всем пофиг какая у меня травма... как вы её там зовёте, психоэмоциональная? Моё место здесь! Здесь я на своём месте! Что мне делать дома? Жены нет, семьи - тоже, а ещё это ложное чувство товарищества и встречи с мозгоправом раз в год в госпитале для ветеранов войн... Ну, поговорит психотерапевт со мной, послушает мой бред с сочувствующим видом, станет мне легче на час... А дальше - ещё восемь тысяч семьсот пятьдесят девять часов... Ты понимаешь, что я в отчаянии оставшиеся восемь тысяч семьсот пятьдесят девять часов? - на его покрасневших глазах навернулись слёзы. - Я здесь... - заскрипел его голос, - ...потому что не могу больше бежать к несуществующей цели и возвращаться мне тоже некуда!
  - Зачем ты пришёл Егор? - спросила Мария, когда он немного успокоился.
  - Давай поужинаем вместе? После работы? - наконец сказал он.
  Она опустилась голову.
   - Знаю, теперь ты ни за что не согласишься. Скажешь, что я тебя напугал. Мне очень жаль! Я знаю приличное место, я угощаю!
  - Послушай, Егор, я... - казалось, она с трудом подбирала слова. - В общем, наверное, ты должен знать... - решила она, - ...три недели назад у меня погиб муж. Он, как и ты, был из ополчения. Попал под первый авиаудар украинских вертолетов или истребителей, я уж не знаю точно... Я не ношу траур, потому что в моём сердце этого человека давно нет. Последние два года мы жили плохо, вернее - никак не жили... Не расходились и не разводились только потому, что уходить было некуда. Так и проживали каждый в своей комнате. Не подумай, что он был плохим человеком, нет, просто любовь однажды прошла. Так случается. Но сейчас я не могу ни с кем встречаться. Пожалуйста, пойми... И прости, если вдруг дала тебе ложную надежду. Я знаю, наверное, ты решил, что я... я знаю почему. Вероятно, потому что осталась с тобой в тот вечер? Прости. Я часто остаюсь ночевать в больнице, когда не хочу оставаться одной в пустой квартире, когда сильно устаю, а с тобой - потому что мне померещилось... ну, знаешь, как это случается... - улыбнулась она робко, - ...когда внезапно замечаешь в незнакомом человеке человека, которого... знал, и вдруг искренне думаешь, что это возможно, что вдруг он не погиб от взрыва, а был ранен и изувечен до неузнаваемости...
  - Я всё понял, - честно признался Егор. - Я не знал этого...
  - Ты не обязан был знать, - сказала Маша.
  - Ладно, - вдумчиво согласился Егор. - Хорошо. А как быть с завтраками и обедами? Война войной, обед по распорядку - так гласит военный закон! В противном случае от молодой красивой женщины останутся желтая кожа и хрупкие кости!
  - Что?! - ожили и загорелись возмущением её глаза.
  - А как этому не быть? Работаешь с утра до ночи, ночуешь в больнице...
  - Ах, так!
  На секунду Егор представил, что она сейчас выпрыгнет из-за стола и врежет ему маленьким, но очень острым кулачком-молоточком в грудь.
  - Хорошо! - она для уверенности, будто собираясь звонить по мобильному, заглянула в экран на своё отражение, словно в зеркало. - В семь, устроит? - спросила она.
  - Что устроит? - переспросил Егор.
  - Ужин в семь устроит?
  - Конечно! Конечно, устроит! -он поднялся со стула, не чувствуя ног. - Тогда я у выхода буду ждать, договорились?
  - Хорошо.
  - В девятнадцать? - переспросил Егор.
  - В девятнадцать, - твёрдо повторила она.
  - В девятнадцать у выхода... - повторил он и закрыл за собою дверь.
  Его сердце колотилось в груди как у подростка перед первым свиданием. За секунду от счастья Егор нафантазировал столько, сколько не обработал бы ни один современный компьютер. Что только не привиделось. На ватных ногах и испариной на лице он вышел из больничного корпуса.
  Штык и Ас оказались за его спиной случайно, в тот момент, когда он шагнул за кованные ворота, что висели на белых массивных колоннах и, осмотревшись, повернул налево в сторону ослепительной от солнечного света высотки.
  - Вот она, мразь! - сказал Шлыков злясь. - Заставил, сука, побегать. Ну, ничего, за всё ответит, падла!
  - Идём уже! - Суслов надвинул кепку на глаза, сунул руки в карманы и зашагал на выход. - Интересно, - сказал он, добыв в засаленном кармане спичку и сунув её сизыми как после вечной мерзлоты пальцами в рот. - Если навороченный протез такой дорогой - сколько же стоит бэушный?
  Шлыков, сосредоточено смотревший вперёд как учуявшая след овчарка, поглощённый погоней и страшной местью, вдруг, словно взорвался изнутри, когда слова Суслова наконец достигли его мозгов.
  - Блядь, а это идея! - пихнул он приятеля локтем в бок.
  - Что за идея? - спросил Суслов, который к этому моменту думал о кислом пиве и желал добавки. О протезах он подумал вслух совершенно случайно.
  - Идея - огонь!
  - Да что за идея? - негодовал Ас.
  - Не догоняешь? - сказал Шлыков. - Заберём протезы и толкнём недорого!
  - Ты серьёзно?
  - А есть разница? - сказал он деловито. - По мне, что ларьки бомбить, что протезы угнать! Хотя, - на секунду задумался он, - протезы всяко дороже выйдут! Толкнём их, бабки поделим!
  - Кому ты толкнёшь? Много ты калек знаешь, кому они нужны
  - Похуй! Продадим! - сказал Шлыков уверенно. - А не выйдет: сломаю, распилю, сдам в цветмет! По чесноку, по понятиям сделаем: зуб за зуб! - показал он неполный оскал. - Протезы заберём по-любому, - решил он окончательно, - из принципа. Этому уроду они ни к чему!
  
  Егор размашисто шёл по улице и с пристальным интересом разглядывал вывески упорно разыскивая первого встреченного оператора сотовой связи. Он был напружинен и слегка расхлябан, словно ему тринадцать, и он страстный поклонник Маршалла Мэтерса, но, в реальности, такая походка маскировала хромоту, появляющуюся со временем вследствие усталости от продолжительной ходьбы.
  Дорога, что вела в центр города имела изгиб и терялась в деревьях, за которыми белела новомодная многоэтажка из белого камня в строгом стиле, напротив которой торчала заправка, а слева - начинались придорожные заведения и простые старомодные 'панельки', испорченные неоновыми вывесками над первыми этажами, рекламировавшими продукты и современную сеть кофеен, где подавали кофе и фастфуд. Егор и раньше нечасто пользовался услугами подобных заведений, а сейчас и вовсе зашёл бы в единственном случае, если бы искал туалет.
  Штык и Ас держались на почтительном удалении, опасаясь, что успели хорошенько примелькаться. Тем временем заприметив вывеску 'белого Яйца на Крови', Егор радостно направился внутрь.
  Помещение торгового павильона оказалось просторным и светлым - белый потолок, белые стены и такой же белый пол из керамической плитки. У дальней стены - стойка регистрации, по периметру - торговые витрины со стеклянными фасадами. Стоя у одной из них, Егор оказался перед очевидно непростым выбором. Все устройства были похожи друг на друга, как пешки на шахматной доске: чёрные, глянцевые, почти одного размера и вида, как продавцы-консультанты, которые оказались близнецами лет восемнадцати и, притаившись, разглядывали посетителя с искусственной рукой. Посетитель был единственный и эти двое совершенно позабыли об обязанностях, так и пялились до тех пор, пока Бис не бросил в их сторону строгий взгляд и самый сообразительный из них наконец смекнул - если, конечно, это не было желанием разглядеть биоруку поближе.
  - Могу что-то предложить? - сказал он дежурно. - Или интересует что-то конкретное?
  - Телефон, - сказал Бис и добавил, - нужен телефон, чтобы звонил и отправлял сообщения.
  - И всё?
  - И всё.
  Близнецы переглянулись.
  - Сейчас любой кирпич это делает! - сказал второй с лицом первого.
  - Тогда мне кирпич вот такого размера, - не найдя на витрине подходящий экземпляр, Бис руками показал отрезок, захватив взгляд молодых людей искусственным указательным пальцем, - и недорогой тариф по области.
  - Такой маленький? - удивился первый с лицом второго.
  - Да, - подтвердил Бис.
  - В Россию звонить будете? - спросил второй.
  - Вряд ли. Ну, может, иногда...
  - Тогда могу предложить...
  В этот момент дверь размашисто отворилась и грохнула, внутрь вошёл мужчина, и по стечению обстоятельств название тарифа Егор не расслышал, что было для него совсем неважным. Консультант передал коробку с мобильником напарнику и отвлёкся на вошедшего.
  - Номер выберите? - предложил второй. - Красивых, правда, не осталось.
  - Мне такой, чтобы цифры не повторялись и не располагались по порядку. Желательно, чтобы чередовались из начала и конца десятизначного ряда.
  - Что? - запутался консультант.
  - Ничего, - уточнил Бис. - Пойдёт первый попавшийся.
  Консультант быстро оформил покупку, взял деньги и передал мобильник.
  В руках Егора оказался приятный на ощупь новенький телефон. Не отходя от стойки, он на память набрал номер Марии, мягко коснулся 'зелёной трубки', и приложил телефон к уху, пошёл гудок.
  - Кто это? - напряжённо спросила она.
  - Это я, Егор.
  - Егор? - удивилась Маша.
  - Да, я. Я купил телефон.
  - Поздравляю...
  - Теперь всегда на связи!
  - Егор, мне не совсем удобно сейчас разговаривать, - сказала она строго, - я сохраню номер...
  - Хорошо, не буду беспокоить. До вечера! - он трогательно и осторожно посмотрел на ладонь, будто держал выпавшего из гнезда раненного птенца, и отбил вызов.
  
  Пятью днями ранее, в девятистах пятидесяти восьми километрах по трассе и в восьмистах сорока двух километрах от Донецка по прямой, выждав три дня после того как отправила сына проведать отца и не дождавшись обратной связи, обзвонив дюжину незнакомых и малоприятных по голосу людей, возможно, когда-то знакомых, но маловероятных друзей мужа, чьи номера телефонов Катя успела выписать из его телефонной книги в блокнот на отдельную страницу ещё в те времена, о которых не любила вспоминать, пробежалась по фамилиям и номерам телефонов, ещё раз сверив, кто ответил, а до кого не дозвонилась, опустила глаза в конец списка и набрала последний: Владимир Лукич.
  Фамилия показалась ей странной: хорватской или сербской? А может быть, польской?
  После третьего гудка трубку взяли.
  - Слушаю! - сказал бодрый, немолодой, без какого-либо акцента и довольно звонкий голос.
  Катя на мгновение растерялась.
  - Лукич? - произнесла она фамилию с ударением на первую гласную. - Владимир?
  - Нет, - удивился бас. - Владимир Лукич, - представился генерал, - Рябинин - моя фамилия. Кто вам нужен?
  - Меня зовут - Катя. Я жена Егора Биса. Ваш номер был у мужа в записной книжке, - робко призналась она. - Извините, вы его знаете?
  - Катя?! Здравствуй... - секунду раздумал Рябинин. - Конечно, Егора знаю! Что-то случилось? Что-то с ним?
  - Я разыскиваю его. Может быть вы знаете, где он? Неделю назад его не оказалось дома. И до сих пор он не вернулся. Квартира пустая, в холодильнике нет продуктов. Я не знаю, что с ним, где искать, где он может быть?
  - Катя, Катя, постой! - перебил Рябинин. - Он в Донецке...
  - В Донецке? Что он там делает?
  - Попросил туда переправиться... Я, конечно, его отговаривал!
  - Там же неспокойно?! Кажется - война... или что-то такое?
  - Ну, ещё не война... - успокоил Рябинин Катю. - Ты, главное, не волнуйся и сохраняй спокойствие! У меня где-то был его номер, сейчас скину сообщение. Он не отвечает сразу, там частые проблемы со связью, но так не всегда. Звони, дозванивайся и не переживай, если не ответит быстро. Главное - не превращай это в его похороны! И ещё - если тебе нужна помощь, только скажи...
  - Мне ничего не нужно. Помогите вернуть его домой... живым!
  - Конечно. Не сомневайся! Всё будет хорошо! - Рябинин положил трубку: 'Совсем как её муж - настоящая жена офицера-спецназовца - ни за что ничего не попросит для себя'.
  Он отложил мобильник в сторону, но тут же взял его в руки и поднялся из кресла, как человек, чья гибкость соответствовала своему возрасту. Отыскав номер в записной книжке мобильника, с которого Бис позвонил крайний раз, набрал и подождал, но Егор не ответил. Ответил чужой голос, который всегда сообщал звонившему, что абонентский номер не в сети или не обслуживается. Рябинин сунул телефонную трубку в карман, глубоко задумавшись над тем, что надо сделать немедленно. Отправлять Кате номер телефона, который не обслуживался было глупо. И первое, что пришло в его голову - позвонить фээсбэшнику Константину.
  - Костя, дорогой! Привет! Генерал Рябинин на проводе, узнал? - спросил генерал, представившись.
  - Да, Владимир Лукич, узнал, доброго здоровья. Чем могу помочь?
  - Костя, помоги связаться с моим человеком. Если мне не изменяет память, он по твоей протекции должен быть в батальоне 'Восток'?
  - Бис? - вспомнил Константин.
  - Да. Егор.
  - Всё верно. Он у Ходарёнка. Я позвоню ему.
  - Спасибо, Костя! Я твой должник!
  - Если это всё, Владимир Лукич, отключусь? Совсем неудобно говорить.
  - Да, конечно, это всё. Спасибо! Жду весточки!
  Ничем особенным Константин Ховрин занят не был. Ему не хотелось никого видеть и слышать, в том числе генерала, к которому, впрочем, испытывал обычную личную симпатию, но на просьбу генерала отреагировал немедленно.
  В двухстах девяти километрах по трассе и ста шестидесяти восьми - по прямой от Ростова на Дону после пятого гудка, отыскав трубку под ворохом бумаг на столе, Ховрину ответил Ходарёнок:
  - Слушаю...
  - Саня, привет!
  - Пиветкались уже сегодня! Что стряслось? - спросил Ходарёнок.
  - Помнишь, я тебе сосватал такого... Биса Егора?
  - И что?
  - Безрукого - ну, помнишь?
  - Да, помню, Костя, помню! Ещё я хорошо помню, что - когда он до меня доехал, он оказался ещё и безногим! Всегда вспоминаю о тебе с благодарностью! И каждый раз вздрагиваю, когда ты звонишь!
  - Ну, ладно тебе!
  - Шучу! Что хотел?
  - Как он?
  - Нормально. В лучшей роте батальона, у 'Медведя'.
  - Старый знакомый просит, чтобы он вышел на связи: переживает, говорит, совсем пропал.
  - Отставной генерал, что ли?
  - Он самый.
  - Хорошо, передам Игорю, он организует!
  - Спасибо!
  - Давай, до встречи! Обнял!
  
  Егор расстался с упаковкой телефона здесь же, бросив её в урну. Сунул мобильник в карман и шагнул за дверь, быстро огляделся и свернул направо и метров двести шёл по тротуару в густой тени зелёных деревьев. Крупные старые липы возвышались среди бирючины и кизильника. Их свисшие ветви, давно заскучавшие без стрижки, местами касались верхних листьев кустов. В сердцевидной мелкой листве щебетали птицы. Егор чувствовал себя, как дома. Он прошёл по прямой ещё немного и через квартал торопливо почти в припрыжку пересёк широкую проезжую часть, выбравшись на открытый участок, остановился и задышал, будто от поспешной ходьбы. Так глубоко и мерно он вдыхал цветочный запах. Город был насыщен зноем, заборы, стены домов, земля - всё дышало мутным, горячим дыханием, в воздухе стояла дымка пыли, жаркий блеск солнца яростно слепил глаза, а ещё без конца снующие в обе стороны машины наполняли своим удушливым запахом неподвижную взвесь. А здесь - красота была на загляденье и дышалось легко и свободно. Нарядный облик открытому пространству придавали композиции из многолетних флоксов, ирисов и живучки, буйство красок которых разбавляла мягкая листва манжетки. Всю эту ландшафтную красоту очень любила Катя. Егор украдкой бросил взгляд наверх, будто заметил ту, о ком постоянно думал. Небо в белых божественных облаках со слабым румянцем внимательно смотрело сверху на землю бездонными голубыми глазами. Такими глазами когда-то на него смотрела Катя. Она садилась на диван, подобрав ноги, с руками вокруг колен. Внимательно наклоняясь, с детским интересом смотрела, как выполняются специальные упражнения, разученные Егором в центре восстановительной медицины, спустя год после подрыва. Так она сидела ежедневно, иногда с сыном на руках и в её глазах день за днём исчезало то, что он так любил в них. Очень скоро в них не осталось этой бездонной нежности, её сменила строгость и тревога. Итак, день за днём одного становилось всё меньше, второго - всё больше, и она уже не смотрела на него глазами ребенка. Все, чего она ждала так долго и горячо, всё, на что надеялась, делалось там - внизу, на полу, а как будто бы снова где-то на краю света - так она называла Чечню. Называть Чечню Чечнёй ей было страшно неприятно, а если быть точным - и страшно, и неприятно. Она понимала, что ничего как прежде уже не будет и не могла об этом говорить, потому что видела сверху, что он не смирился, не готов ничего понимать и не захочет понять. Она смотрела на мужа, как и прежде любимого человека и очень скоро увидела калеку, которому тяжело и всегда будет тяжело и которому всю жизнь нужна будет посторонняя помощь. А он - всё ещё видел себя на поле боя с автоматом в руках, на холмах и у основания далёких высоких гор; в лесах и в полях, с поверхности которых струились вверх утренний пар, вьющиеся растения, травы и деревья - совсем как здесь, на открытом участке. В этих травах, лесах, горах, за соседними камнями и кочками, в высокой траве, укрывались его братишки, с кем была та самая магическая связь, о которой не говорили открыто, и за кого не раздумывая он отдал бы всего себя целиком... Так и должно было произойти. Только не случилось. И в том, что крутилось в его мозгах и осознано стояло перед глазами не было, ни Кати, ни Матвея, ни тех, кто ничего об этом не знал, как знал он, знал и видел в том блеск и восторг, и трепет, когда над зарослями клубился туман, а на горизонте поднималась заря. В этой дали таилась смерть, там воплощалась чудная игра света и добра со злом и тьмой, которая после яростной бури обязательно превращалась в зыбь, а с неба - так Егору всегда представлялось - из белых божественных облаков со слабым розовым румянцем на него внимательно смотрели сине-васильковые глаза Кати. Так он знал, что она за ним непрестанно приглядывает и несомненно оберегает. Это впечатление со временем ослабело, стало воспоминанием и, наконец, просто усталостью.
  Егор постоял немного, отдохнул и двинулся дальше. У него не было чёткого плана или конкретного маршрута, он просто выжидал время до встречи с Машей, предаваясь сразу всем сожалениям и грусти, и ежеминутным воспоминаниям о жене и страдал от того, что всё это происходит не с ними, там, где она. А здесь, где этому не произойти. И уже никогда не случиться. Сейчас он настойчиво искал встречи с другой женщиной, чтобы окончательно порвать связь с Катей, оборвать эту ниточку, которой он был привязан к ней, что держала его на весу, на плаву, на этой чёртовой вращающейся земле, со скоростью, с которой ему было не справиться без неё. Вот-вот, сегодня, сейчас, завтра она оборвётся и затем... Ничего затем в представлении Егора уже не было.
  Он заметил арку в центре старой многоквартирной панельки напротив и решил скоротать время в тихом дворике на скамейке, в стороне от оживлённого уличного шума. Он смело пересёк дорогу и направился внутрь, свернув с тротуара. Из арки пахнуло в лицо приятной прохладной и кислой мочой. В конце тоннеля тёплый яркий свет застыв на границе стен, осторожно стелился под ноги. На выходе Егор прикрыл рукой глаза, сообразив из ладони привычный в таких случаях козырёк.
  Штык замахнулся и ударил.
  Удар пришёлся за ухо. Бис ощутил, будто кто-то легонько коснулся его плеча со спины. Подобное Егор уже испытывал: толчок - будто подтолкнул кто в спину у края бассейна, и пустота - подхватившая тело неподвижная непроницаемая вода.
  ...Обычно, Егор так засыпал.
  Укладывался на живот, тратил на это секунду две, расслаблялся - ещё две, вздрагивал, будто кто пихнул в бок и проваливался в пустоту. На всё - меньше пяти секунд. Очень редко - больше. Разве что задумывался о чём-то или начинал строить планы. А ещё это было похоже на случай, когда при проведении инженерной разведки столкнулись два бэтээра после подрыва на фугасе в далёком две тысячи первом. Тот же толчок и та же пустота. Вот только толчком тогда послужило столкновение двух машин, которое спровоцировало череду стремительных событий - от взрывной волны фугаса головной бронетранспортёр подбросило кверху и в сторону, машина ушла в неуправляемый занос, от резкого манёвра Биса, схватившегося руками за рукоять на крышке командирского люка, выбросило на волноотражательный щиток, он поднялся на ноги за секунду до столкновения второго БТРа с первым, в результате которого его просто снесло с места, он угодил головой в осветитель комбинированного прибора наблюдения, затем ударился об ствол крупнокалиберного пулемёта, потерял сознание и был брошен наземь как тряпичная кукла. Толчок был безболезненным, пустота - холодной и неподвижной, как вода в ледяной луже, в которой Егор Бис едва не захлебнулся.
  Спустя время, когда Егор под воздействием безжалостных нагрузок и тренировок - изнурительного бега на протезе, тактико-специальных занятий на полуденной жаре или от чрезмерного эмоционального напряжения - терял сознание, происходило что-то похожее, но уже в обратной порядке, в обратной последовательности: сначала обваливалась пустота, а за ней - толчок, в целом, никак неощутимый. А в реальности - неконтролируемая потеря сознания и такое же неуправляемое падение сопровождалось чудовищным ударом тела и, как следствие, головы о землю с высоты человеческого роста. Позже Егор научился улавливать, угадывать состояние, предшествующее утрате сознания, характеризующееся появлением предвестников и уже на его границе, зачастую, но не всегда, успевал предотвратить наступление негативных последствий, буквально опережая утрату чувств на считанные секунды, опускался на колени, обхватывал голову руками и валился на бок, уменьшая сопутствующий ущерб.
  Но иной раз находясь под нагрузками он не успевал ничего почувствовать - ни тошноту, ни нехватку воздуха или головокружение, ни слабость или тяжесть в нижней конечности или онемение, ни холодный пот, ни спад давления, ничего из этого, кроме потемнения и появления 'мушек' в глазах и необъяснимого шума в голове - и терял сознание на бегу. В таких случаях последствия падения были гораздо серьёзнее. Хотя голова и головной мозг страдали всякий раз без исключения: '...потому что, - любил повторять участковый невролог, - нужно контролировать и снижать количество инцидентов, а не работать с их последствиями'.
  ...Никаких известных предвестников потери сознания Егор не ощутил, он просто рухнул со всего маху лицом в асфальт, как если бы нырнул в пол.
  Отбросив в сторону огрызок металлического штакетника, Шлыков и Суслов подхватили бесчувственного Биса под влажные мышки и утащили с проезда. Оглядевшись, взгромоздили его тело на плечи, выдав его, случись кому постороннему заметить, за сильно выпившего до беспамятства человека и отволокли внутрь двора к серому аварийному дому без дверей и окон, каких в Донецке с наступлением боевых действий становилось с каждым днём больше. В глубине незавершённого строительством здания, подальше от чужих глаз, его бросили к стене и хорошенько связали.
  Пока он был без чувств, орки выгребли из его карманов ценные вещи. Их оказалось совсем немного: новенький телефон, немного бумажных денег, -стальные монеты Егор недолюбливал за то, что те всегда предательски гремели, их часто не доставало в нужный момент, чтобы расплатиться ими и их не стало ещё больше, - и подарок Зари из полимера.
  Новенький глянцевый мобильник предвосхитил ожидания Суслова от наживы больше всего; больше, чем старый потёртый 'Глок'; а Шлыков напротив сдержанно радовался настоящему военному трофею, да и звонить ему было некому.
  В самый разгар делёжки, лёжа на бетонном полу лицом в пыль, Бис пришёл в сознание. На голове его оказался мешок, чем-то крепко перемотанный через открытый рот, из которого по щеке текли слюни. Он не мог пошевелиться и по характеру несвободы догадался, что связан. Желая освободиться и собравшись с силами, напрягся как туго сжатая пружина и натяжением всех мускулов завоздушил пространство между лайнером и гильзой протеза, где обычно создавался вакуум, играющий роль присоски, предсказуемо освободив культю верхней конечности. Но, для Егора это не значило ничего, такая свобода не предоставляла неисчерпаемых возможностей для обрубка, оставшегося в рукаве рубахи в синюю клетку.
  Где-то совсем рядом Бис услышал голоса и обрывки фраз. Разговор шёл поблизости, но разобрать речь не получалось, голова раскалывалась и отказывалась соображать, к тому же сквозь плотную ткань на лице Егор почти ничего не видел, кроме пятна солнечного света, вероятно, проникающего через окно или дверь помещения и безнадежно предположил, что очутился в уже известном ему подвале Ворошиловского района. Объём скудной информации, что ему удалось собрать и оценить за первые минуты говорил о том, что выход - окно, дверь, дыра или лаз, разделяющие его с улицей - находился в пяти-семи метрах, но он был связан по рукам и ногам и совершенно невидим постороннему глазу снаружи.
  - Борман? - произнёс Егор с кляпом во рту. - Борман? - позвал он подвального палача.
  - Кажется, очухался, - сказал Суслов.
  - Иди, забери его протезы, - приказал Штык.
  Ас без особых раздумий, как над самым привычным обыденным действием, подошёл к Егору, обрезал складным ножом клейкую ленту - сначала на руках, а позже - на ногах, без каких-либо сантиментов, и сдёрнул с культей оба протеза, над чем особенно не усердствовал, выпутав один из рукава, второй - из штанины вместе с пыльным ботинком и смятым носком, прикрывающим регулятор высоты каблука. И унёс прочь, предлагая Шлыкову.
  Шлыков с интересом выбрал бионическую ногу. Осмотрел её, покрутив и повертев перед глазами, попробовал опереться как на костыль, уперев в пол. Будто взвесив, покачал в руках. Как бейсбольной битой замахнулся. Снова поставил на землю, разглядев ботинок и с малозначительным интересом оценил его. Попробовал преломить протез руками, как эксклюзивное гладкоствольное охотничье ружьё, с мыслью, какая посещает искушённого охотника - сможет ли он укротить оружие, которое так замечательно влияет на него своим видом и многовековой историей.
  - Надо связать его покрепче! - наконец сказал он.
  - Как связать? - уточнил Ас.
  - Скотчем! - разозлился вдруг Шлыков на Суслова. - Руки вместе, ноги вместе!
  - У него только одна рука...
  - И что?!
  - И нога - одна...
  - Примотай руку к ноге! - обрадовался Штык своей находчивости. - Скотч не жалей!
  Суслов с лёгким недоумением на лице растянул ленту перед глазами, будто проверял на прочность и прозрачность - а на деле старался понять, что всё-таки происходит: собирались ведь ограбить калеку?
  До этого Асу приходилось грабить дачи в пригороде и мелкие торгово-розничные палатки, продуктовые лавки, табачные киоски и киоски Союзпечати. Вскрыть табачный киоск считалось крупной добычей. А в остальном приходилось довольствоваться смехотворным уловом, чего-то сверхценного там никогда не было, наличка встречалась грошовая в основном размен, почти всегда брали товаром - сигаретами и продуктами.
  Грабить людей Асу не доводилось, даже не приходило в голову, но как это сделать - на этот счёт, казалось, в голове всегда имелась информация. А делалось это на первый взгляд просто - отследили, оглушили, обнесли карманы и скрылись. Как в кино. Однако никогда, даже в мыслях, Ас никого не глушил, не вязал и не прятал в заброшенных домах или подвалах. Никогда не связывался с мокрухой. Ас был мелким вором. Не убийцей. И убийств в любой форме боялся. Последнее время многие из его корешей судачили о том, что развелось много уличных камер наблюдения, которые наводили на него куда больше страха, чем полицейский патруль явившийся из ниоткуда.
  - ...И ебальник ему замотай! - добавил Штык, выхватив Аса из воспоминаний о прошлом. - Вместе с зенками замотай, чтобы не пялился!
  - Он же в мешке? - удивился Суслов.
  - Замотай скотчем! - сказал Шлыков кривым ртом. - Чё долбаёбишь?
  Суслов с обидой вернулся к Бису и, ухватив его за руку, стал натягивать тело к ноге. Егор оказал сопротивление и в тоже мгновение получил по лицу своим ботинком на бионической ноге, всё ещё находившейся в руках Шлыкова и моментально подоспевшего на помощь. Отшвырнув протез в сторону, Шлыков неуклюже подступился, прицелился, замахнулся снова, на этот раз своей ногой и размашисто ударил пленника в лицо ещё раз, снова лишив его чувств, воли к сопротивлению и ориентации. Вместе они усадили беспомощного Биса на землю и, навалившись, связали безвольные конечности. Несмотря на тяжёлый удар Бис почти сразу пришёл в себя и зарычал, слабо и нерешительно сопротивляясь и довольно скоро проиграл эту схватку.
  - Неплохие шузы? - вдруг обратил Штык внимание на 'Ампато', сразу как справились с пленником. - Дай-ка, примерю, - он стянул с чужой ноги треккинговый ботинок, скинул стоптанный кроссовок и примерил. - Ничёшный. Малость жмёт. А где второй?
  - На протезе был, - вспомнил Суслов.
  - Точно! Заберу, пригодятся, - решил Штык и отвернулся. - Закручивай его в скотч, - приказал он Асу, подкинув дополнительный рулон из накладного кармана брюк, - а я пока найду место, где мы его схороним!
  Ас принялся наматывать скотч поверх мешка на голове пленника, на лоб. Сделав полдюжины плотных витков, он, поразмыслив, добавил ещё два оборота и затем принялся наматывать ленту внахлёст, опускаясь на глаза. В своём невообразимом состоянии и нечеловеческой позе Егор едва ли мог шевелиться или сопротивляться, но стоило Асу перекрыть доступ воздуха, Бис завыл, издав поистине чудовищный зык и пуще прежнего забился головой и скрученным телом, как только что отловленная фантастически уродливая рыба. Ас испугался и отступил, отмотав скотч назад, а когда подступился снова, обернул голову клейкой лентой ниже, поверх старого скотча, которым был заклеен раскрытый рот. Происходящее сильно не нравилось Суслову, он не понимал сам и не мог объяснить, что и зачем делает.
  Штык обернулся довольно скоро. С виду он был доволен происходящим, в отличие от Суслова, которому с самого начала сия затея не шибко нравилась, но возразить - ни тогда, ни сейчас - сильному и дерзкому товарищу смелости не хватило. К тому же Шлыков вёл себя вызывающе, был чрезмерно воодушевлён и стремился выкинуть что-то эдакое, будто находился под действием наркотика.
  - Ну, что? - спросил Ас, совсем не надеясь, что Штык передумал о намерениях: Асу хотелось поскорее со всем покончить.
  - Я там шахту лифта исследовал, - сказал Шлыков с гордостью. - С первого этажа в неё не попасть, а со второго - можно. Я спустился, там есть интересный подкоп, неприметная такая ниша! Ща затащим калеку на второй и сбросим вниз. Запихнём в нишу. Она, должно быть, как раз ему по росту встанет, - радовался он, - даже закапывать не придётся!
  Суслов изумился последним словам и побледнел. В этой напряжённой атмосфере слова 'сбросим' и 'закапывать' обращённые на долю пусть неприятного, но живого человека вдруг прозвучали обретя то самое прямое, эмоциональное и опасное значение, вроде слов - 'я убью его' или 'я ему пасть порву', за воплощение которых могла последовать вполне реальная уголовная ответственность согласно российского и любого другого законодательств. Эти слова уже невозможно было отнести к эвфемизмам и объяснить излишней горячностью.
  - Что ты хочешь этим сказать, Штык? - спросил Ас.
  - Что его надо убить! - Штык протянул Асу трофейный 'Глок'.
  - Как?
  - Насмерть! - сказал Штык.
  Страшные слова прозвучали для Суслова как гром.
  - 'Так и знал, что это случиться...' - подумал он, переспросив. - Насмерть? - Суслову слово показалось чудовищными.
  - Насмерть, насмерть, - повторил Штык будто говорил не о прекращении человеческой жизни, не о желании таким образом оборонять Донецк, а о гибели надоедливой мухи, которую нечаянно занесло в комнату человека с мухобойкой.
  - Нет, я не смогу... - хорошенько подумав, сказал Ас. - На такое я не подписывался! Ты хотел протезы? Забирай! Но убивать...
  - Надо!
  - Почему надо?! - заговорил Ас раздражённо. - Ты хотел мстить, ведь так? Око за око, зуб за зуб, помнишь? Ты ему отомстил! Разве нет? Но убивать... Он же никого не убил!
  - Если он выберется, нам конец!
  - Он нас даже не видел!
  - Думаешь, он дурак?! Думаешь - болван? Он срисовал нас и обязательно вспомнит!
  - Но...
  - Захлопни уже пасть наконец, раскрой глаза и уши! Я говорю: если он выберется - легко опознает нас и тогда нам крышка!
  - Как он выберется? - противился Ас, которому в сознание уже закрался страх и понимание того, что в словах Штыка, неблизких ему и ужасно несимпатичных, был вполне рациональны смысл. Но - убить, запачкав руки в крови, Суслов не был готов.
  Бис закряхтел.
  - ...Давай его крепко свяжем? - предложил Суслов.
  - И что? Его найдут, развяжут, а он всё забудет? Не вспомнит твою развесёлую кепку? - Шлыков щелканул пальцами по засаленному козырьки напарника.
  Глядя в выпученные глаза Шлыкова, будто заглядывая в собственное недалёкое будущее, Суслов тяжело осознавал, что калека его непременно узнает и то, что несчастья обрушатся на его голову из-за него.
  - Они его не оставят! Будут искать? Я тебе зуб даю!
  - Побереги уже зубы! - буркнул Ас. - Распоряжаешься ими, будто у тебя полный рот... Если покрепче свяжем - в таком месте как это, он умрёт к утру сам! - Ас почти согласился с чужой смертью. - Впрочем, как знаешь, я убивать не стану. На хуй впёрся мне такой грех?! Либо делай это сам, либо пусть сам подохнет, а?
  - Сам, так сам, - вдруг согласился Штык, спрятав ствол в карман. - Глаза замотал?
  - Да.
  - А рот?
  - Тоже.
  - Спрячем в шахту и свалим. Только надо по-другому связать, таким он туда не поместиться. Надо скрутить его как старый палас.
  - Как скажешь, - согласился Ас.
  - Протезы где?
  - Я их в куртку смотал.
  - В какую ещё куртку? - удивился Штык.
  - Какая была при нём...
  - Найди любую тряпку! Куртку здесь бросим!
  Суслову сказочно повезло - он отыскал спрятанную в щель в стене полусгнившую простынь скрученную в канат и смог выцарапать примерно половину. Простынь в стене - вероятно было изобретением стройбатов, которые использовали тряпки и ветошь вместе с цементным раствором для заполнения пустот в тех местах, где сегодня применяли монтажную пену, а иной раз использовали вместо части каменной кладки - снаружи выкладывали силикатное изделие в полкирпича, изнутри - натягивали и штукатурили простынь, где-то у потолка, где тяжело обнаружить скрытые ниши сразу, а высвободившийся кирпич шёл на генеральские дачи. У жильцов таких квартир зимой из углов дул ледяной ветер, как им казалось, прямиком сквозь двойную кирпичную кладку.
  
  Подтащив Биса к краю шахты, Шлыков столкнул скрученное тело вниз, Егор камнем пролетел около трёх метров до земли и тяжело приземлился на правый бок, ударившись головой, и испустив сдавленный утробный стон. Ас поёжился и, заглянув за край, отступил. Штык схватил его за руку и резко одёрнул.
  - Последний раз спасаю! - распахнул он глаза и растекся в улыбке.
  - Охуел?! - выпучил Ас свои.
  Лицо Шлыкова в момент стало злым.
  - Спускайся! - приказал он.
  - Как?
  - По лестнице! Зенки протри!
  Только теперь Суслов заметил сколоченную из горбыля лестницу, приставленную изнутри к краю шахты.
  - Здешняя? - поинтересовался он.
  - Нет, бля, я принёс! Полезай, или полетишь следом!
  Ас безропотно повиновался.
  Дно шахты оказалось песчаным. Песок был старым и успел окаменеть, но по углам всё ещё колосилась тёмная трава. Бис лежал на деревянном щитке, сколоченном из материала, что и лестница, а слева в стене темнело углубление, его-то Суслов и осветил встроенным в телефон фонариком. Это была ниша. Она походила на лаз, но оказалась глухой и вряд ли задумывалась как тоннель в соседний подъезд. Думать над тем, что она могла быть предусмотрена рабочими чертежами проекта тоже не приходилось. Единственное, о чём можно было говорить уверенно, что исполнено это было руками человека, но для каких целей - не ясно. Суслов отметил, что щиток безупречно подходил на роль крышки для ниши.
  Чтобы поместить пленника внутрь, требовалось связать калеку иначе - связать обе свободных конечности за спиной, согнув ногу в колене, и затем примотать скотчем к телу. В таком виде пленник был абсолютно обездвижен и целиком умещался в ячейку в стене, но для этого его надо было освободить и избежать сопротивления. Для этого Штык оглушил пленника рукоятью пистолета, ударив для верности дважды. Дальше, они обрезали скотч, перевернули его на живот и связали как требовалось. Связанное тело подволокли к выемке, вместе запихнули его внутрь ногой вперёд и прикрыли вход деревянным щитом. Поднялись наверх, вытянули из шахты лестницу, спрятали, чтобы не бросалась в глаза и вышли на улицу. Шлыков тихо насвистывал и щурился на вечернее солнце, а Суслов нёс под мышкой свёрток с двумя протезами, хмурился и молчал. Для него было совершенно понятным, что в шахте калеку ждала тяжёлая и мучительная смерть - скорее всего он задохнётся или умрёт от обезвоживания, его отыщут нескоро, вероятно, когда начнёт разлагаться тело, источая в округе ужасный запах и кто-то смелый или любопытный окажется поблизости или кто-то небезразличный вызовет специальные службы - всё потому, что в шахте, если заглянуть в дверной проём второго этажа ничего не разглядеть, а проём на первом во избежание несчастных случаев, вероятно, ещё строителями предусмотрительно заставили щитом, рядом с которым складывали строительный мусор в мешках, смастерив кучу почти в человеческий рост. Впрочем, позднее одна из внутренних стен-перегородок при неизвестных обстоятельствах обвалилась и погребла под собой и выход-вход и накопившиеся строительные отходы.
  
  Предметом совещание, которое инициировал Александр Ходарёнок стало анонсированное накануне лидером партии 'Новоросы' Олегом Загумённым проведение митинга на площади Ленина и принятие присяги бойцами батальонов 'Кальмиус' и 'Оплот' при участии бывшего нардепа Украины Олеся Цаервола и премьер-министра Республики, вернувшегося из российской столицы.
  Часом раннее командир батальона 'Восток' провёл поверку личного состава, строго-настрого запретив присутствие бойцов своего подразделения на мероприятии, объяснив это наличием информации о готовящихся диверсиях и провокациях со стороны Вооружённых сил Украины и уже битый час рассказывал командирам рот о популизме подобных шагов и их последствиях, пустых амбициях и просчётах своих политических партнёров и оппонентов в одном лице. Наконец добравшись до оперативной обстановки, заговорил про боевые действия, которые с раннего утра велись в пригороде Славянска, где украинские военные спорадически обстреливали Семеновку и Черевковку, а с горы Карачун и со стороны посёлка Закотное - район Артема и поселок Ямполь, потешаясь над тем, что командующий ополчением и армией самопровозглашённой народной республики Игорь Кильватер с раннего утра сделал ряд сумбурных экстренных заявлений: о многочисленных жертвах и пожарах в жилых кварталах, о противнике, который массированно обстреливал из гаубиц Краматорск, напомнил о правоприменении опубликованного им приказа о военно-полевом трибунале за оставление боевых позиций, введённый им на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР 'О военном положении', датированный сорок первым годом прошлого века, и последнее, в котором акцентировал внимание мирового сообщества на том, что если Россия не примет срочных и безотлагательных мер, Украина решительно добьётся своего. Очевидно, что за этими словами скрывалось вполне прозрачное послание в адрес российского правительства, что Украина может одержать победу над Россией.
  Игоря никогда не впечатляли разговоры о государственных заговорах или кулуарных интригах, но ему вдруг стала нравиться близость к военачальникам, которые, как ему казалось, занимались военным стратегическим планированием, что являлось одной из областей высшего военного искусства в вопросах войны, на ряду с её ведением и исследованием, охватывающим теорию и практику подготовки к войне, её закономерности и достижения победы посредством целеполагания, общего плана и систематического внедрения мер противодействия противнику с учётом постоянно меняющихся обстановки и обстоятельств. Длительное время Игорь выполнял особую военную работу в очень узкой и специфической сфере военной деятельности, вектором которой была борьба с террористами всех мастей и представителями организованной преступности и он редко задумывался над тем, кто строил планы той или иной специальной операции, кто получал информацию, анализировал и проверял её, кто принимал ответственное решение и отвечал за результат.
  К одиннадцати дня Ходарёнок проголодался. С самого утра он выпил чашку чёрного кофе без сахара и больше ничего. Громкое голодное урчание желудка, вынуждало его временами повышать без видимых причин голос, что не могли не отметить присутствующие. И Ходарёнок это понимал, но ничего поделать не мог, получалось самопроизвольно. Для обеда время было ещё ранее, а для завтрака совсем уже позднее, что было достаточным поводом для неспешного пустословия и пересказа новых вымученных теорий и прочей брехни, которые следовало делать медленно и неторопливо, чтобы митинг на Ленина успел завершиться.
  Развлекая присутствующих фантазиями сомнительных заговоров на происходящие военно-политические события в Украине, длящиеся уже второй час к ряду, комбат неожиданно переключился на личность министра обороны ДНР, представив его как историка-архивиста, монархиста, реконструктора военно-исторических событий и большого поклонника Белого движения времён Гражданской войны, за что тут же наградил его прозвищем 'белый юнкер' и 'рядовой-полковник запаса', который сегодня в своём бункере был подвержен панике, ясно готовящей Ходарёнку о том, что министр, с высокой вероятностью готовится в недалёком будущем оставить Славянск, совершив марш на сто двадцать два километрам в тыл, по трассе, на машинах с кондиционерами, по подобию Великого Сибирского Ледяного похода Русской армии Колчака почти вековой давности, преодолевшей зимой две с половиной тысячи километров, конно-пешими от Барнаула до Читы, в ужаснейших погодных условиях, при температуре достигавшей местами отметки минус пятидесяти градусов по Реомюру, в полудикой природе необъятной страны, разворовывая по пути крестьянские хозяйства в поисках тепла и пищи и отбиваясь от отрядов Красной армии и ополченцев, который завершит ничтожное число выживших.
  'Историк-архивист... рядовой-доброволец... реконструктор военно-исторических событий... офицер, не окончивший военных академий, - скучал Медведчук, перебирая регалии Кильватера, - что мог знать о стратегии и управлении армией министр обороны рядовой-доброволец Кильватер? Очевидно же, что слишком мало, чтобы руководить ополчением или армией и победить? Министр обороны по типу... Хотя, нет, тот даже 'срочку' не отслужил... - Игорь скучал. - А как же все эти манёвры: оборона, наступление, контрнаступление в масштабе армий, дивизий и так далее? Даже взводом командовать учат пять лет внутри взвода, роты, батальона? - затем всё происходящее вдруг странным образом напомнило ему информчасы, что проводили с военнослужащими срочной службы в 'Витязе', на которых без устали втирали в бритые головы юнцов, что наш главный враг - Америка. И вдруг он в полной мере осознал, что всё вокруг происходит определённым образом, срежиссированным теми, кто в сущности осуществлял пресловутое стратегическое управление скопищем быдловатой армии, каким было ополчение Донбасса, подавляя в них желание критически мыслить и воспитывая в ведомых как стадо животных и малограмотных людях покорность для индоктринации и их мобилизации против вымышленных угроз, какими сейчас казались украинские ультраправые националисты.
  Через два с лишним часа комбат наконец выпустил командиров из совещательной комнаты.
  - Какие планы на вечер? - спросил Котов Медведчука.
  - Да, собственно, никаких? А что?
  - Сегодня в десять вечера сборная Германии играет против сборной Ганы, ты с нами?
  - С кем - с нами?
  - Я, - принялся Котов загибать пальцы, - Жорин, Абхаз, Глеб Кулёмин...
  - Где собираетесь?
  - Как обычно в 'Сепаре', где ещё?
  - Не знаю... - задумался Медведчук.
  - Чего не знаешь, где 'Сепар'?
  - Не знаю - могу или нет.
  - А! Ну, узнай? - предложил Кот.
  - За кого болеем?
  - За фашистов, конечно! За Мюллера, Клозе, Крооса, Швайнштайгера... - снова пошли в ход толстые пальцы. - А в Гане я никого не знаю? - и добавил. - Комбат тоже будет.
  - Гонишь?
  - Чо сразу гонишь? Не фига не гоню! Локацию знаешь, приходи, сам увидишь.
  - Ладно, погляжу, - согласился Игорь.
  - Погляди!
  - Игорь, задержись, - окликнул комбат Медведчука. - Вспомнил, чего хотел от тебя: где наш калека?
  - Бис? - растерялся Медведчук, застигнутый врасплох.
  - У нас ещё какой-то появился?
  - Нет.
  - Тогда Бис, конечно!
  - Он на 'девятке'.
  - А ты, помнится, говорил о Саур-Могиле? Как у него дела?
  - Вроде, нормально. А что, какие-то проблемы?
  - Он и есть проблема! - серьёзно сказал комбат. - Ростовский фээсбэшник звонил, зачем-то интересовался - зачем, не сказал. Что-то с ним нечисто, не выяснил что?
  - Не выяснил.
  - А пора уже выяснить, вывести его на чистую воду!
  - Нечего там выводить!
  - Игорёк, дорогой, включи уже голову, ты же офицер-спецназа, навыки оперативной работы в конец растерял? Не всё же мыслить примитивно: вижу, бегу, стреляю, не вижу, не стреляю на бегу! Прошу: выясни! В конце концов, бережённого бог бережёт!
  - Хорошо. Включу, - направился Игорь к выходу.
  - Включи! - добил в спину Ходарёнок. - И поскорее включи!
  
  Свободное время, какое обычно возникает у персональных водителей, Песков, как и большинство их, проводил в машине. Машина давно стала ему вторым домом. Здесь он хранил: небольшой запас продуктов, чтобы умерить внезапный голод; бутылку питьевой воды, чтобы утолить жажду; обязательно пустую - для отвода лишней жидкости из организма, когда бежать совсем некуда и небольшую подушку с завязками для садовых деревянных стульев, которую он подкладывал под голову, нередко восполняя недостачу сна. Здесь же была мыльница с мылом, полотенце и даже расчёска. А ещё имелась книга - подарок Егора. Вроде бы повесть о японских пилотах-смертниках второй мировой. Книга имела довольно странное название 'Пеший камикадзе' и автора звали также странно, как гонконгского мастера боевых искусств Брюса Ли, только имя было русским - Денис. Имя ничего не объясняло, очевидно это был авторский псевдоним, очередной никнейм каких пруд пруди. К тому же Витька читать не любил и, как следствие, к книгам больших смежных чувств не испытывал. А эту хранил, потому что подарок и в тоже время неплохая подмена туалетной бумаги. Чтение вообще представлялось ему довольно скучным занятием. Гораздо полезнее было, по его убеждению, потратить время на обеденный сон, получив при этом и хорошее настроение, и дополнительный заряд бодрости. И всё-таки иногда Песков умудрялся сочетать оба занятия и, огородившись от белого света развёрнутой книгой, успевал прочесть ничем непримечательных пару случайных абзацев ровно до того момента, когда тяжёлые веки закрывались под сенью прохладных страниц, чей запах никогда его не впечатлял и впадал в любимое естественное состояние с характерной пониженной реакцией на окружающий мир. Проще говоря, засыпал.
  Считается, в мире нет человека, которого не цеплял бы исходящий от страниц отпечатанного бумажного томика запах целлюлозы и сложного полимерного соединения растительного происхождения - лигнина, краски, клея, чернил, специальных химических пропиток. Считается, но - такой человек существовал. Им был Песков. Он не догадывался, что книги пахли и каждая пахла по-своему совершенно особым и неповторимым ароматом на зависть всем парфюмерам мира. Любовные романы горчили или источали лёгкий цветочный запах, волновали воображение, как кусочки пазла. От приключенческих веяло дымными кострами, храбростью и одиночеством, горными тропами и полынью, а классика, как большая дорога с плавными изгибами, дышала лёгким ладаном, деревьями и тёплым солнцем. Были ещё детективы, мемуары, фантастика - все с уникальными оттенками аромата, приобретённые из окружающей среды, может, даже из Космоса, - собственно оттуда, где они провели больше времени, - постарели, точно люди, потеряли яркость, высохли, растрескались переплётами и от этого стали только интереснее.
  Игорь Медведчук появился из ниоткуда. Из чёрного космоса. А в реальности - из-за книги. Сначала его низкий голос пересёк целую вселенную, затем раздался стук, будто космические обломки неизвестного происхождения били по обшивке космического корабля, а в реальности костяшки пальцев трижды ударили в плотную картонную обложку книги на лице, а следом, сунувшись в открытое на половину окно, Игорь сграбастал её в ладонь, словно вырвав часть корпуса космического судна со смежными переборками, и обрушился на Пескова с непривлекательным лицом Таноса в лучах обжигающего полуденного солнца:
  - На нас напали, Песок! - тревожно произнёс он. - Подъём! Ночью спать будешь!
  Витька, подсобрав скопившуюся во рту слюну, молча выровнял сидение, завёл двигатель, огляделся по зеркалам заспанными бегающими глазами, воткнул первую передачу и, маневрируя меж снующих по парковке командиров рот и их заместителей, выкатил машину с территории батальона.
  - Какие новости, командир? - спросил он, зевая во весь рот.
  - Выяснилось, что ты стонешь во сне, как девчонка, - сказал ротный.
  - Да, бывает, - не стал отпираться Виктор. - И это всё? - искренне удивился.
  - Болит, что ли, что? - спросил Игорь, вдруг вспомнив об отце, который тяжело мучился со спиной.
  - Болит? - удивился Песков, оклёмываясь ото сна. - Нет. Ничего не болит. Снилось может что, но я не запомнил.
  - Где Бис сейчас?
  - На 'девятке' был. Телефон собирался купить, просил помочь с выбором.
  - Дуй на 'девятку', - сказал ротный, напялив солнцезащитные очки и глубоко надвинув бейсболку на глаза.
  На 'девятке' Биса не оказалось.
  - Куда он мог отправиться за телефоном? - спросил Игорь.
  - Да, куда угодно, - сказал Песков.
  В эту минуту в дверях показался Ильич.
  - Явились? - по-стариковски резко сказал он.
  - Ильич, Биса видел? - спросил Виктор.
  - Видел.
  - Давно?
  - Вчера вечером.
  - Блин! - выругался Песков. - А сегодня?
  - Он что, Венера Милосская, что ли? Каждый день на него смотреть.
  - Что-то вроде! - ухмыляясь, добавил Игорь.
  - Да ну вас! - сказал старик и перестал замечать обоих.
  - Вить, пробегись по нашим, может, сидит где? - сказал Игорь, не желая мириться с неудовлетворительным результатом.
  Песков сунул ноги в обувь у входной двери и исчез.
  - У тебя всё в порядке, Ильич? - спросил Игорь отца.
  - В порядке, сын! Что мне будет?
  - Может, лекарства какие нужны?
  Старик посмотрел на сына с укором:
  - Ты что, аптека? - сказал он, взявшись рукой за чайник, словно держался из последних сил, перенеся не него всю массу тела.
  - Нет. Вдруг болит что?
  - Кроме сердца ничего не болит, - сказал Ильич. - Но эта боль не лечится. Чаю будешь?
  - Можно чаю, - вздохнул Игорь.
  - Хочу к матери сегодня поехать, - поставил Ильич перед сыном чашку с кипятком, - присоединишься? Через три дня её день рождения. Надо бы могилку поправить, порядок навести... может, подкрасить что надо?
  Игорь не любил кладбищ.
  - Поезжай, - сказал он. - Я сегодня не могу. Вечером есть дела.
  Игорь живо вспомнил о приглашении Котова на трансляцию футбольного матча Чемпионата мира в 'Сепаре' и, хотя до этой минуты не планировал и не собирался, внезапно и решительно раздумал: Егор так и не появился - чего время зря терять?
  - Я за рулём? - спросил Песков.
  - Нет, не надо, я сам, - сказал Игорь.
  Забрал протянутые Песковым ключи с брелком и вышел в дверь.
  
  Ровно в девятнадцать часов Мария Белоцерковская легким шагом выскочила в больничные ворота и оглядела улицу в обе стороны, но Егора не обнаружила. Она не стала терпеливо ждать его появления и набрала недавно сохранённый номер. Он оказался недоступен. Ни секунды немедля, что было свойственно исключительно врачам 'неотложки' и редким нетренированным людям, она быстро отыскала в телефоне номер, который однажды записала просто 'Витя. Брюки для Егора' и нажала иконку вызова.
  - Мария. Больница. Штаны... - вслух прочёл Песков с экрана, до того, как приложил мобильный к уху. - Але? - ответил он, также быстро припомнив, что однажды с этого номера позвонил Егор и попросил для себя две вещи: привести в больницу сменные штаны и сохранить номер в памяти телефона под именем Мария. Исключительно по причине того, что оба играли в одну занимательную игру, придуманную Бисом, которую между собой прозвали 'Три слова', Виктор так и записал номер: 'Мария. Больница. Штаны'.
  - Это Виктор? - спросил встревоженный, но приятный женский голос.
  - Да, я.
  - Меня зовут Мария. Я... Я друг Егора Биса... Его лечащий врач!
  'А?! - изумился Витька. - Теперь это так представляют?' - и добавил. - Я слушаю, Мария!
  - Вы не знаете, где Егор?
  - Нет. А что случилось?
  - Да, собственно, ничего. Мы договорились сегодня о встрече, на семь часов, но он не пришёл, а его телефон выключен?
  - Я не знаю, где он. Сам его разыскиваю, - честно признался Виктор. - Со мной его нет.
  - Ясно... - огорчилась она. - К сожалению, я была не в настроении, и мы не очень хорошо поговорили, - пояснила Мария ситуацию, - и, быть может, это его расстроило...
  - Может, - зачем-то согласился Виктор.
  - Извините... Я, пожалуй, напрасно позвонила?
  - Нет, нисколько. Если не сложно, скиньте его номерок, я попробую дозвониться?
  - Конечно. Скажите: мне очень жаль... Если дозвонитесь первым, попросите его перезвонить...
  - Обязательно! Не переживайте, всё обойдётся! - сказал Виктор, завершив звонок.
  
  Первые, проведённые в нише, полчаса или час Егор был тих и не скандален, только напряжённо со свистом и клокотанием дышал как от тяжёлой работы, изредка замирая и прислушиваясь к звукам снаружи, ища подсказки на своё местоположение. Спустя час он стал звать на помощь, время от времени неистово мыча, как корова, окончательно лишив себя голоса и последних сил. Вскоре всё его внимание было приковано к левой ноге, которая находилось в непривычном для себя положении и в конец онемела. Егор нехотя согласился с тем, что свою работу похитители протезов проделали пусть и не очень виртуозно, однако на совесть. Предплечье и голень по всей длине стянули скотчем за спиной, пальцы руки оказались зажаты в подколенной впадине, были холодными и перестали гнуться, будто их склеили друг с другом моментальным клеем. Голень так крепко прикрутили к бедру, что мышцы натянулись как тетива на индейском луке и в колене появлялось напряжение, от которого, казалось, оно вот-вот лопнет, а то и вовсе взорвётся. Из подвижных конечностей оставалась разве что голова.
  Следующие пару часов Егор изо всех сил двигал рукой, плечами, напрягал ногу и в какой-то момент показалось вот-вот разорвёт путы. Показалось - скотч ослаб и потянулся - но это оказалось ложным чувством. Слои клейкой ленты не уступили под напором Егора ни миллиметра.
  'Жизнь кончится трагически, - решил он, тяжело дыша, пуская слюни и стараясь держать себя в руках. - С рукой, примотанной к жопе, и впрямь выглядит, будто держу всего себя в кулаке... - злился он. - Ходячий мертвец! Ходячий, пожалуй, не совсем уместное слово, а вот мертвец вполне подходит, - улыбался Егор ртом, растянутым скотчем. - Думаю, в утренней сводке Ходарёнка я буду фигурировать как небоевая потеря. А в вечерних новостях - погребённая заживо жертва территориального самоопределения ДНР. Пожалуй, в морге отнесутся куда проще, назовут просто: труп мужчины! Если найдут... Года через два... Повезёт, если собаки не отроют раньше и не сожрут! А что?! Я же жрал собак?!' - циничные и грубые мысли Егора бушевали, не унять.
  Дернув телом, Егор постарался сдвинуться с места, правда, движение получилось сделать одной головой, весьма неуклюже и безуспешно. Двигаться не позволяли тесные стены ниши.
  О том, что он станет узником темницы с очень ограниченным пространством, он понял в ту минуту, когда его запихивали внутрь. Но когда он попробовал подняться и ударился разбитой головой о низкий потолок, границы ужаса и страха, что он испытал сильно расширились, на какое-то мгновение подорвав и его решимость, и настрой и, если прежде ему представлялось, будто он застрял в одной из старых автомобильных покрышек, из которых на дивизионном полигоне возводили труднопроходимые препятствия или, ещё раньше, помещения с мишенной обстановкой для стрельбы боевыми патронами, то теперь он вообразил, что застрял в дымоходе из которого выход безусловно есть, даже целых два, но требовалось осмотреться и понять в каком направлении двигаться, по возможности перемежая плечами. Однако предприняв такую попытку, Егор с места не сдвинулся.
  'Придётся схуднуть немного и, похоже, здесь это будет совсем не проблема: трёхразового питания не ожидается! - подбадривал он себя. - Как же выбраться из дымохода без единой точки опоры, связанному, безногому и безрукому инвалиду? Думай! - приказывал себе. - Как оценить, куда двигаться: вперёд или взад?'
  Пожалуй, единственный способ убедиться в этом был увидеть обстановку своими глазами, но для этого требовалось проделать отверстие в том, что было на голове. Бис принялся шарпать головой о стену, как о наждак, двигая головой вправо-влево, обдирая то, что плотно прилегало к лицу. Первыми от этих действий и довольно скоро утомились совсем невыносливые мышцы шеи. А между тем - в минуты отдыха - дабы не бездействовать, Егор шевелил рукой и напрягал ягодицы, чтобы разогнать кровь, которая застаивалась в скрученной ноге. В конце концов он стал рычал от усталости во время каждого действии, будто работал мотор. Это было совершенно идиотское занятие - рычать от бессилия и беспомощности, растратив и на это оставшиеся силы. К тому же, никаким образом отверстие на уровне глаза не решало задачи по освобождению и это Егор тоже понимал. Оно лишь позволяло увидеть собственное погребение заживо внутри чего-то очень узкого. Но, до тех пор, пока желание увидеть белый свет питалось знанием весьма любопытных и счастливых литературных историй, первых, пришедших Егору на память - про Эдмонда Дантеса Александра Дюма и Энди Дюфрейна Стивена Кинга, оказавшихся в схожих ситуациях, Егор решил ни за что не прекращать своих попыток.
  'Это не случится быстро и это не будет легко, - успокаивал он себя. - Может быть, его предшественники были чуточку сильнее и лучше подготовлены? Совершенно точно они были с руками и ногами и их не скручивали скотчем... Им несказанно повезло, что скотч тогда ещё не придумали! А быть может, они были просто вымыслом авторов?'
  Но Егор об этом думать не хотел. Ни о чём другом он и думать не мог, кроме этой чёртовой дырке на уровне глаза. Он совершенно озверел, дошёл до исступления и поклялся - либо добиться своего, либо расшибить голову об эту крепкую стену.
  ...К вечеру он уже не мог пошевелить и головой, постепенно утратив интерес к каждому из занятий, не столько ощущая тщетность своих попыток, сколько невыносимую боль в области разбитого глаза, где лента, казалось, не уступила, а глазница и скула горели, будто он стёр их до белых костей черепа. Ногу он тоже уже перестал ощущать.
  В полночь, во время очередной попытки перетереть несколько слоёв клейкой ленты поверх вонючей ткани, Егор наткнулся, как показалось, на арматуру, торчащую из стены. Она оказалась у самого потолка, в месте, куда приходилось тянуть голову, которая с трудом шевелилась на истощённой шее. Длинна арматуры была от силы миллиметров десять, но - это было уже что-то. К двум часам ночи Егор сумел проделать в мешке отверстие, притом порвал веко и едва не лишился глаза. Правда, снаружи было темно, и он опрометчиво решил, что отверстие не в том месте или слишком маленькое, чтобы через него хоть что-то разглядеть. И - продолжил. В три ночи, не добившись сколько-нибудь значимого результата и совершенно выбившись из сил, он затих. Вокруг по-прежнему была темень, и Егор ощутил всю безысходность. Он вдруг отчётливо осознал, что никакой это не дымоход и уж точно не автопокрышка. Он застрял в торпедном отсеке японской подлодки, которая готовилась поразить американский эсминец в бухте Гавайских островов торпедой со смертником, но что-то нарушило планы и торпеду не выпустили, заперев её вместе с воином-камикадзе в торпедной трубе, которую заполняла ледяная вода океана, вытесняя оставшийся воздух. Ужасно хотелось пить, но единственную жидкость, которая была, Егор выпустил в собственные штаны несколькими часами ранее и сильное обезвоживание, обернулось дурными мыслями и видениями, ослабив разум и всякую надежду. Он понял, что чудесного спасения не случиться.
  'Сколько, интересно, уже времени? Что сейчас: день или, может, уже ночь? Денёк выдался тот ещё, каким-то бесконечно длинным. Столько времени ушло на то, чтобы проделать дыру в забрале, через которое всё равно ничего не видать! Но! Но, но, но... но... Это ещё не всё... не всё... не конец! Не всё, на что я способен! Сражение не проиграно, нет, предстоит долгое, долгое-долгое... долгое противостояние', - Бис прикрыл глаза и мгновенно уснул, по-настоящему тяжёлым и крепким, как зелёный орех, сном.
  
  Этой ночью в Москве было душно. Катя легла спать как в обычно в десять, но так и не смогла уснуть. Пару часов она тревожно моргала, не понимая тревоги, накрыв глаза смоченным в холодной воде полотенцем. А остаток ночи ворочалась с боку на бок и уснула уже под утро. Это была обычная ночь с субботы на воскресение - никаких планов на утро, никаких важных дел в течение дня. Она ждала звонка генерала Рябинина, а до этого времени старалась не беспокоиться по надуманным предлогам. У неё не щемило сердце за мужа и не было пугающих предчувствий, ничего такого. В соседней комнате, возбуждённый за день, во сне громко разговаривал сын, что случалось довольно часто, а в остальном всё было, как всегда. Но в шесть сорок утра её глаза неожиданно открылись.
  Рассвет за окном был перламутровый, без малейшего намёка на золотой, а небо - сизым от смога, будто стиранная тысячу и один раз простынь. Катя решительно поднялась с постели, чтобы привести себя и свои мысли в порядок, принять душ и накопить достаточно смелости, чтобы позвонить генералу первой, не дожидаясь его и не тратя напрасно моральных сил и энергии.
  Пока Москва с рассвета томилась от утреннего зноя как в духовке на сорока градусах, в девятистах пятидесяти километрах от неё, в Донецке, в доме по улице Взлётной под номером одиннадцать с литерой 'А', известном в ополченских кругах как 'Девятка', в квартире с прокуренными потолками и пожелтевшими обоями на стенах пробудился от тяжёлого сна Вася Шлыков. Он открыл глаза и пошевелил жёваным, будто смятая салфетка, прилипшим к нёбу языком. После вчерашнего застолья во рту стояла сухость, какая бывает прохладной осенью в пустыне Сахара, а запах - будто во роту забыли сто пар нестиранных носков. Шлыков на удачу спустил руку и нащупал под кроватью бутылку с водой, пустив по высохшему руслу жадный бурлящий поток животворящей влаги. Отдышавшись, он с благодарностью вспомнил вчерашний вечер, но не ту его часть, где привычно отмечали закат очередного дня, а тот, что увенчался благородным отмщением и неплохими трофеями. На какое-то мгновение Васе представилось, будто он нашёл клад и теперь решал, что с ним делать - прикарманить целиком или вернуть за процент государству, а затем он вспомнил человека, которому отомстил. Он поморщился, представив, как тот лежит в нише мёртвый, вспученный от жары, испускающий трупный яд и быстро, пока не стошнило, отогнал от себя видение.
  'Мы свершили месть, а месть - есть справедливость, - объяснил он себе. - Только благородные сердцем и сильные духом люди, не безрассудные, но жестокие могут вершить этот нелёгкий суд - мстить во имя добра, во имя чести! Калеке ещё повезло, - с глумливой усмешкой подумал Шлыков. - План наказания вообще был - расчленить его на кусочки. Времени бы много не заняло - его и так была только половина. - В своём состоянии Шлыков никак не мог вспомнить, за что он мстил калеке, кажется, этого требовал его темперамент, но он никак не мог объяснить свой выбор, свою ненависть и избранный способ возмездия.
  С ранней юности Василий Шлыков не проявлял уважения к другим людям. За что их было уважать? И хотя они не сделали ему ничего плохого, люди не сделали для него и ничего хорошего. Он, конечно, и сам не слыл человеком влияющим на мировой порядок, расстановку геополитических сил в мире или финансово-экономический рынок, он даже в деревне, в которой жил ни на что особенно не влиял, а в городе, куда перебрался в поисках заработка, скрываясь от районного военкома, и вовсе растворился. Потерялся. Работы в городе для Василия не было. Он и не умел ничего. В деревне со своим стариком он разводил домашнюю живность, свиней и птицу, но та постоянно дохла, потому что не любил Вася скотину. Со временем старик стал совсем слаб, а Вася к семейному делу равнодушен, оттого скотина вся передохла. Ну почти, оттого. Особое удовольствие доставляло Василию рубить курам головы, злясь на свою жизнь и на всех вокруг. А в остальном - не по душе ему было это дело.
  К тридцати годам Вася так и не нашёл занятия. Работал то там, то здесь - грузчиком, разнорабочим, слесарем в ЖКХ и подсобником. Время от времени, с собутыльниками, по мелочи подворовывая. А этим летом в город пришла война и Василий вступил в один из отрядов самообороны Донецка. Ему выдали форму, ботинки, обещали платить денежное довольствие и выдать оружие, но пока не дали. Зато, наделили подобием власти, узаконенной в ряде положений о военном времени. Тут-то Василий и проникся особой идеологией, подпитанной соответствующей обстановкой, которая расцвела, как в известной песне, буйным цветом малина. Всё это Василию было по душе: одевают, обувают, денег обещают, при этом ни черта не делаешь. А ещё дадут оружие и, того гляди, денег станет побольше, еда побогаче.
  'Чудо-чудное, а не работа!' - подумал Шлыков и поднялся с постели.
  На поиски Суслова он отправился в соседнюю квартиру, где тот обитал, но Суслова в ней не оказалось. Разгуливая по соседям, нашёл того на чужом диване полуголого и в стельку пьяного.
  - Ас, вставай, - сказал он, - надо идти.
  - Куда? - простонал Суслов.
  - Человека из тебя будем делать!
  - Какого?
  - Какого-какого?! Богатого!
  - Зачем?
  - Затем, чтобы ты на дела почувствовал ветер перемен и наконец понял, ради чего мы здесь.
  - И ради чего? - подобрав слюни с сырой подушки, спросил Суслов.
  - 'Кто был ничем, тот станет всем', слыхал? Это наш девиз! Ради этого вся эта война замышлялась! Ты разве ещё не понял? Мы здесь за этим!
  - Откуда это?
  - Что?
  - Ну, эти слова: 'кто был ничем, тот станет всем'... Что-то знакомое? Гимн, что ли?
  - Баран, ты, безмозглый, Ас! Это 'Интернационал'!
  - А? Тот, который Ленин в ссылке сочинил?
  - Ну, а кто ещё?! Конечно, он!
  Суслов пьяно улыбнулся своему поразительно тонкому уму и принялся мычать мотив без слов. Затем изменился в лице, будто съел какую горечь и тихо заскулил.
  - Штык, Штычок, что мы натворили? Что наделали? Что натворили, а?
  - Заткнись дурак!- перешёл Штык на шёпот. - Залепи дуло!
  - Мы же ни за что человека убили!
  - Я тебя сейчас сам убью!
  - Но это же правда?!
  - Заткнись! Подбери сопли! Собирайся! Бери протезы и на выход!
  - Я их спрятал подальше отсюда...
  - Где спрятал, дубина?
  - В частном секторе, в заброшенном доме... Я пометил место! Только давай не сегодня, а? Давай, завтра? Сегодня мне совсем херово! - Суслов говорил о чувствах, но Вася понял - речь о попойке.
  - Ладно, давай завтра! Никто им ноги не приделает пока они там?
  - Кто ногам может ноги приделать, разве что калека какой? - сказал Ас.
  - Смешно! Да! - едко заметил Штык. - А ты с чувством юмора! - хлопнул он его по плечу.
  - Я не смеюсь.
  
  В девятистах пятидесяти восьми километрах от Донецка и в тысяче семидесяти пяти километрах от Ростова в руке генерала Рябинина зазвонил телефон. Звонила Катя. Рябинин не хотел отвечать, но поступить так не мог. Владимир Лукич с сожалением признался, что никакой информации у него не появилось. Весь вечер Владимир Лукич ждал от Егора звонка, волновался, боялся пропустить, не смог уснуть, провёл бессонную ночь и теперь чувствовал себя разбитым. Он молча выслушал Катю и пообещал ей дозвониться до нужного человека, как только закончит разговор, и набрал Костю Ховрина.
  Через три протяжных гудка в тысяче семидесяти пяти километрах от Москвы ему ответили. Звонок для Ховрина не был неожиданностью. Без лишних слов, поняв проблему, он предложил номер телефона комбата. Рябинин согласился. Ховрин продиктовал и повесил трубку. А спустя минуту на экране телефона Ходарёнка высветился неизвестный номер: Россия, Московская область. Комбат без раздумий ответил. В ходе разговора он припомнил о чём вчера его просил фээсбэшник Ховрин, и соврал, посетовав на нерадивых своих подчинённых, клятвенно пообещав разобраться в ситуации и в том, что выполнит просьбу генерала в тот же миг, как положит трубку, но вместо этого предложил генералу номер телефона Медведчука, командира роты, в которой служил Бис.
  
  Егора разбудила муха, ползающая по лицу снаружи. Она перелетала с места на место, садилась на распухший глаз и, жадно потирая лапками, лакомилась слюной и кровью, пропитавшие материю. Правый глаз адски чесался. Собственно, не только глаз, но и всё лицо чудовищно распухло и чесалось, и, казалось, уже с трудом умещалось в мешке, крепко перетянутом клейкой лентой.
  С трудом разлепив глаз, залитый кровью и жидкостью из мелких повреждённых кровеносных сосудов и межклеточных тканей, Бис беспорядочно заметался, сопротивляясь забытым в беспамятстве обстоятельствам своего заточения. Хватило трёх-четырёх секунд проморгать пелену и исправить расфокусировку. И около пяти на то, чтобы оглядеться - их оказалось достаточно, потому что осматривать было особенно нечего, повсюду был бетон и только далеко за головой - сколоченный деревянный щиток. Всё, что Егор увидел, его мозг моментально подверг сомнению, ведь у него уже сложилось представление происходящего - торпедный отсек японской подлодки императорского военно-морского флота, а до этого - закопчённый дымоход, а чуть раньше - подвал на ВАЗовской развилке в Ворошиловском районе, и всё это по причине того, что человек так устроен и очень часто видит то, что ожидает увидеть. Бис не был исключением. И мало чем отличался от других, разве что количеством рук и ног.
  Ужасно хотелось всё растереть и расчесать, но рука непостижимым образом застряла за спиной и одеревенела. Как и прежде она была крепко связана и всё это время Бис пролежал на ней. Казалось, в пальцах не осталось ни капли крови и теперь они скрючились как мёртвые корни растения без воды. Но, это были не последние муки. О своём бедственном положении очень скоро напомнила голова, отметившись внезапным приступом острой боли, будто через неё пустили ток. Этот ток окончательно вырвал Егора из беспамятства.
  Пробуждение было тяжёлым, как при похмелье. Егор готов был признать, что это была худшая ночь в его жизни. Трудно было представить ночь хуже. Несбыточным и непостижимым счастьем представилась ему возможность безболезненно умереть во сне, никого не испугав, не утомив, без страха, паники и ужаса. Но Егор не умер, может быть, потому что не заслуживал такого подарка от жизни. Не напрягаясь, он мог вспомнить тысячи ночей, в которые ему было плохо, тысячу таких, когда было холодно, сыро, мерзко, и, в которые было больно, когда был ранен, но они не были настолько плохими, чем эта. Его рассудок едва переносил натиск физической боли. То обстоятельство, что он не имел ни малейшего понятия, где находится, значило куда меньше, нежели переносимые им страдания. И хотя Егор считал, что после всего что с ним когда-либо случалось, он и боль, как лучшие в мире друзья, неразрывно связаны, он никак не ожидал, что она могла быть настолько нестерпимой, чтобы впасть в бессознательное состояние, едва выйдя из него.
  На второй день заточения ничто не казалось для Егора неопределённым, неожиданным или неизвестным - всё было понятным и предсказуемым. Случайно или преднамеренно, двое, может быть, больше, нападавших захватили его и похитили. Из того, что удалось услышать и разобрать, было понятно, что напали на него не военные и не профессионалы; скорее, любители, которые из-за страха лицезреть его смерть, оставили умирать, чего не случилось ночью, и о чём Егор глубоко сожалел. Всё сводилось к тому, что это были случайные люди: может быть, те самые, маргинальные личности, что следили за ним у кафе?
  Егор их вспомнил, но прийти к каким-то конкретным заключениям было трудно. Два бомжа-похитителя - звучало уже смешно. Они были не молоды, легко могли быть ровесниками Егора, правда, выглядели значительно старше, что говорило об образе жизни. У них напрочь отсутствовала военная выправка и они не были похожи на людей, подготовленных к слаженным совместным действиям на какой-либо местности. И хотя одеты и обуты они были по-военному, вряд ли имели отношение к какому-либо военному ведомству. Не опрятные, одетые будто в 'секонд-хенде'. Весь их внешний вид говорил: люди без определённого места жительства. Хотя, почему 'без определённого', такие дружно жили в 'девятке' - отряд 'Орки', например. Безусловно, форма их немного очеловечила, но выправки не прибавила. Хотя и большинство военных её носили как придётся, иногда совершенно забывая, что полевая повседневная одежда, нередко становилась парадно-полевой. Совсем как в спецназе, где форму носили так, что в ней было нестыдно прыгнуть и в огонь, и в воду, и на танцы в Доме офицеров между этих двух стихий по пути заскочить.
  Егор занимал себя загадками, чтобы хоть как-то отвлечь себя от боли.
  'Предположим, - думал он, - это были они, два третьесортных деклассированных босяка. Зачем им отправляться за мной до больницы, если они вдруг искали случайную жертву, чтобы ограбить? Нет. Вряд ли, это были они. Что могло им понадобиться от меня? Разве по мне видно, что я при деньгах? Я шёл по улице и по прихоти случая заметил этих двоих, так что не было большого смысла без толку гадать, могли это быть они или нет. Вряд ли, могли. Не по силам им было провернуть такое'.
  То, что похищение было совершено без конкретного умысла, кроме наживы, после ночи стало для Егора очевидным, ведь похитители забрали небольшие деньги, протезы и ботинки. Не требовали чего-то необычного, не пытали, если не считать пыткой, скручивание тела скотчем, и не вернулись. Всё говорило о том, что для напавших он не представлял интереса как носитель ценной информации о военном положении или других знаний. Никто не придёт, чтобы избить и вытрясти из него то, чего он сам не знает. Здесь, под холодным бетоном его просто спрятали, похоронили.
  Одной из причин почему он ещё не умер, Егор считал, что из тринадцати тысяч четыреста пятидесяти девяти дней своей жизни ровно треть её он прожил с болью. Его мозг научился сопротивляться ей, его организм научился бороться, мог противостоять и блокировать боль там, откуда она не могла распространиться по телу. Егор загонял её в пятку правой ноги или в мизинец одноимённой рук и там терял. Но теперь она загнала его туда же и гасила свет в его глазах. Это стало настолько обыденным делом, что почти не мешало его существованию - однообразному и мучительному ничто.
  
  Новый день выдался теплым. Воздух снаружи был влажным, пропитанным парами бензина и сигаретного дыма - через час он будет сухим и горячим, совсем не таким прозрачным и пробирающим до мурашек. Витька Песков поёжился, широко зевнул и, сонно моргая, подтянул простынь к подбородку.
  - Где Егор? - заглянул в комнату Медведчук, застав Пескова врасплох.
  - Похоже, что этой ночью он спал на другом диване? - с горечью, принимая сей факт, сказал Песков, в голосе которого прозвучали нотки обиды и даже как будто ревности.
  - Что это значит?
  - Что он ночевал где-то в городе.
  - А! У своей докторши? - оживился Игорь.
  - Вряд ли.
  - Почему? - поинтересовался он снова.
  - Потому что его врачиха звонила вчера.
  - Что хотела?
  - Искала его. Сказала, он не пришёл на свидание в назначенное время. Что он позвонил не за долго до встречи с купленного телефона, который с того времени не в сети и теперь она переживает. Ещё сказала, что была не в настроении, когда он пришёл и у них случился неприятный разговор - он ушёл расстроенным. Скинула его номер, я набрал пару раз, но клиент - не абонент.
  - Странно. Не похоже на него.
  - Ничего странного, - твёрдо сказал Песков. - Не получилось с Машей, отправился к Анжеле... Кажется, настроен он был оптимистически и решительно... и серьёзно, - добавил Песков, подумав. - Точно собирался кого-то трахнуть!
  - Ты чего такой словообильный, эпитетами сыпешь?
  - Ничего. Это игра такая. Называется: 'три слова'. Что-то вроде игры в города. Бис придумал. Вечерами от нехуй делать играли: я называю слово, а он в ответ называет не менее трёх прилагательных, наречий или глаголов, и наоборот.
  - Серьёзно? - больше меры удивился Медведчук. - Любопытно? Интересно? Так, что ли?
  - Вроде того.
  - Ладно. Думаешь, побежал пар выпустить?
  - Думаю, да. А раз Маша была не в настроении, скорее всего повезло Анжеле.
  - Откуда знаешь? Он поделился? Или сам так решил?
  - Сам, - мотнул Витька головой, как умный всё понимающий пёс. - Готовился он не как обычно.
  - Не как обычно - это как?
  - Новые трусы, новые носки. Он, конечно, педант ещё тот, но, чтобы так - раньше за ним не замечал. Он обычно носки с трусами с вечера стирал и утром их же одевал.
  - Уверен, тебе виднее... - без сарказма сказал Игорь и стукнул кулаком по дверному косяку, на который опирался.
  - В одной комнате живём... Я видел как-то как он это делает, никогда бы не подумал: садиться в ванну, закидывает ногу на культю, зажимает вещь в пальцах ноги, а рукой натирает!
  Медведчук покачал головой.
  - Уже звонил ему? - спросил он следом.
  - С утра? Нет.
  - Диктуй номер, - Игорь набрал, молча стоял минуту сосредоточенным и хмурым, затем сунул трубку в карман. - Что за Анжела?
  - Проститутка-друг из 'Донбасс-Паласа'.
  - Сейчас это так называется?
  - Угу. А как ещё это назвать, когда денег даёшь и не трахаешь? Дружба! А если трахаешь, то...
  - Ты сейчас про Егора говоришь? - удивился Игорь.
  - Про кого же ещё?
  - А почему не трахает?
  Песков пожал плечами.
  - Они - друзья, - улыбнулся он, - а друзей трахать нельзя!
  - Тебе это откуда известно?
  - Лично от него слышал. Встречается он с ней? Трахать, говорит, не трахал - уродства своего стесняется. Если вчера Машка не дала, стопудово поехал к ней, к Анжеле. Денег за ночь отвалит, а трахнет или нет - вопрос открытый - будет зависеть от того, насколько больно обидела Маша! Так всегда бывает: бережёшь себя для чистой любви с Машей, а Маша, не ведая того, толкает в руки грязной Анжелы.
  - Тебе откуда знать, как бывает? - с недоверием сказал Игорь.
  - В сериалах по кабельному видел.
  - Подымайся, поехали! - повелительно сказал Медведчук. - Пятнадцать минут тебе на сборы.
  - Есть, пятнадцать минут на сборы, - не хотя, откинул Витька простынь к ногам.
  По дороге Медведчук молчал. Для Пескова подобное поведение не было характерным, и он заговорил первым.
  - Что случилось-то, командир?
  - Ничего, - отмахнулся Игорь, думая о подозрениях комбата на счёт Егора.
  - Может, зря мы этого-того? Управился сам, пришёл бы... Мало ли чего у него? Всё-таки свидание с женщиной... и тут мы такие явились, не запылились?
  - Не в этом дело.
  - А в чём? - бросил Витька пытливый взгляд.
  - Комбат на его счёт напрягается.
  - А, - в привычной манере ответил Песков и умолк.
  - Ты погляди, проницательный какой стал?!
  - А я не знаю такого слова. Что оно значит? - бросил Витька беглый взгляд на ротного.
  - Что ты сметливый и быстро понял суть командирского напряга!
  - А я и не понял ничего. Я так сказал, потому что не моё это дело! Мне отец говорил: в чужие дела нос не совать без надобности, особенно если туда не звали. А меня не звали!
  - С каких пор ты стал таким осторожным и рассудительным?
  - С тех самых...
  - С тех самых - после брода? - догадался Игорь.
  - С них, - кивнул Песок сосредоточенно наблюдая за дорожной обстановкой.
  Медведчук помолчал минуту.
  - С тех самых пор меня не оставляет чувство, что твоему безрассудному другу напротив всё это очень понравилось.
  - Что это значит? - задал Витька тот же вопрос, что и в начале.
  - Слишком хладнокровными и слишком расчётливыми были его шаги. Все шаги, все действия. Складывается ощущение, будто он знал, что случиться и знал, что делать. Ни секунды не мешкал, не сомневался и совсем не боялся умереть...
  - Ничего удивительного, - сказал Песков так, словно если и были у него похожие мысли, он давно себе их объяснил. - Судя по тому, что известно, Егору приходилось выживать и не в таких передрягах! А его движения всегда энергосберегающие. Даже самые затратные. Он, как киборг, прежде чем сделать шаг, он в своих электронных мозгах строит математический алгоритм будущих действий, каждого движения наперёд, но только очень быстро, за сотые доли секунды. Оценивает миллион различных способов, все сразу, как компьютер, поэтому всегда сосредоточенный и серьёзный, совсем как Терминатор. Думаю всё, что мы совершаем по привычке, на что совершенно не обращаем внимания и не тратим энергии, ему даётся с усилиями.
  - Кое-что уточню: ты точно балакаешь про нашего парня?
  - Да, конечно, - 'два коротких, один длинный' - про него!
  - Что ещё за 'два коротких, один длинный'?
  - Боксёрская двойка со сдвоенным джебом! Наш парень в прошлом кандидат в мастера по боксу! Говорят, с двух ударов уработал нарколыгу Кощея! Отправил того в такой нокаут, что пока тот в себя вернулся в городе летний дождь прошёл! Ты разве не видел, как он орудовал у подъезда, когда мы сошлись стенка на стенку?
  - Можно подумать ты видел?
  - Нет, конечно. Кажется, я пал самый первый... Но, мне кое-что рассказали!
  - И ты дал ему это прозвище? - сказал, глядя свысока Медведчук.
  - Это не я дал, Ильич придумал, когда я ему события того вечера рассказал... Я лишь повторил.
  - Чтобы картина того вечера у тебя до конца оформилась, я тебе тоже кое-что расскажу: в тот вечер у подъезда, когда ты был в отключке, я видел, как Бис вынес первых двух нападавших ударом мае-гери по яйцам... - сказал Медведчук, - ... очень-таки занимательное было зрелище!
  Песков счастливо заулыбался, будто говорили про него.
  - Драться на улице честно? - заговорил он словами знакомого боксёра. - Кто такое придумал? Что за тайный орден джентльменов? Нужно оставаться в своём уме? - последние слова в оригинале дословно звучали: 'Ты в своём уме?', но сказать подобное командиру роты Витька не осмелился. - Для честного поединка есть спортивный ринг и правила. Для улицы правил нет и быть не может, а значит, драться нужно с применением всех доступных средств и всеми доступными способами. В том числе, не всегда честными. Пойми, здесь, на улице, задача иная - не заработать очки, даже не победить, а выжить!
  - Что-то я сомневаюсь, что это твои слова! - сказал Медведчук. - Так мог сказать парень с протезами, которого я, кажется, тоже знаю и который не полностью их контролирует?
  'Это ты свои рычаги не полностью контролируешь! - хотел возразить Песков. - Он так натренирован, что ему контролировать ничего не надо! Все работает на инстинктах', - однако сказал совсем другое. - Вообще-то, ещё как контролирует! Может, даже получше нашего. Кто у брода наши жопы спас?
  - Красный!
  - Что?
  - Светофор - красный!
  - А... - резко затормозить Песков.
  - Смотри лучше на дорогу, умник! - выдал Игорь дельную инструкцию. - Не спорю, что он нас сильно выручил. Но слишком подозрительно всё это. Слишком отчаянно и бесстрашно. Обычно страха нет у того, кому дорожить нечем, - сказал Игорь, а затем заговорил вдумчиво, словно сам с собой. - Инвалид, семьи нет, жены нет, со службы ушёл, будущее представляется предельно мрачным... Кем он работал после того, как ушёл из спецназа, знаешь?
  - Неа, - подумав, сказал Витька. - Я даже не спрашивал... Он всегда рассказывал только про армию.
  - С некоторых пор мне кажется он здесь за этим...
  - Зачем 'за этим'? - переспросил Песков.
  - За смертью.
  Они наконец переглянулись, встретившись глазами.
  - Почему так решил, командир? - зыркнул Витька испуганно.
  - Все здесь ради чего-то внятного и понятного, и осязаемого, а он, будто мимо всего...
  Остаток пути, около трёх километров, оба ехали молча, каждый при своих мыслях, но в гостиницу, так решил Медведчук, отправились вместе.
  На входе их поджидал швейцар в казачьей форме, удерживающий руку на рукояти нагайки, заправленной за пояс. Он вытянул её вперёд, преграждая путь, ладонью наружу вместе с нагайкой, прижатой большим пальцем к ладони, будто предъявляя оторванный худой коровий хвост.
  - Стойте! - сказал он, вроде и успевая преградить путь подозрительным постояльцам, но в тоже время несильно стремясь это сделать. - Цель визита?
  - Ты секретарь? - спросил Игорь вооружённого швейцара.
  - Нет, - сказал тот.
  - Лакей? Ну, стой, охраняй дверь, чтоб не поцарапали! - сказал Игорь, не сбавляя хода.
  На казака слова Медведчука произвели неизгладимое впечатление. Он был ошеломлён, повержен, но не сдался и вызвал по рации старшего с позывным 'Бурят'.
  В просторном холле гостиницы оформленном со вкусом, Песков буквально впал в изумление от всего блестящего и сверкающего - золотых, серебряных и бронзовых интерьерных красот премиум-отеля и таких же ярких красоток, распивающих за столиками утренний кофе вокруг белого рояля в центре зала.
  - Здесь есть кафешка! - заметил Витька. - Может, пожрём?
  - Мы здесь по делу, - отрезал Игорь.
  - Можно подумать, наше дело сейчас делает что-то другое?!
  - Ерунду не говори!
  - Я хотел сказать, что она сейчас возможно тоже завтракает! - заговорил Песков, оправдываясь.
  - Вить, умолкни, ага? - взглянул Медведчук на Пескова, будто пройдясь по нему рентгеном. - Береги силы!
  Витька смолчал. Ему не нравились едкие высказывания Игоря похожие на унизительные угрозы, как если бы Игорь в одиночку пережил сильное потрясение, которое по случаю желал пережить всем вокруг и, как бы говорил всем об этом, плюясь в их сторону желчью и оказывая психологическое давление, дабы вызвать необходимое напряжение. Но после того, что случилось у Кожевни Витя перестал фраппировать по этому поводу потому, как тоже побывал в обстановке, по вине которой Медведчук стал избыточно злоречивым. Время от времени, Витька и сам рефлексировал от пережитого ужаса, но в один из дней, кажется, спустя сутки или двое после происшествия, Егор догадался что происходит и высказал совершенно потрясающую, по оценке Виктора, всё объясняющую и ставящую на свои места мысль, которую он запомнил: если бы то, что случилось у Кожевни происходило чаще, чем раз в неделю, раз в две недели или месяц, привыкание наступило бы скоро и нужные рефлексы были бы в тонусе, а единичное событие такого рода без закономерных повторений будет жить в мозгах ещё долго, конечно, у всех людей по разному - у одних, с фантазиями на тему возможных исходов, чаще трагичных, у других - наоборот, что в конце приведёт к полаганию того, что закончилось всё не самым худшим образом благодаря им и теперь им лучше знать кому и когда надо умолкнуть и приберечь силы. Такова была человеческая натура.
  Бурят обрушился как гром и молния. Не в плане того, что нежданно-негаданно посреди тёплого вечера, а в том смысле, что именно в такой последовательности. Сначала с всеобъемлющим эхом прогремел над головами его голос подобно густому грому, а затем возникла косая-кривая загогулина на горизонте чуть выше привычного угла зрения, повисшая локтями на перилах второго этажа просторного холла. Это был коренастый ускоглазый мужчина тридцати пяти лет отроду с набитым едой ртом.
  - Кто вы, блядь, такие? - прогремел он. - Чо надо?
  Медведчук развернулся, на секунду замешкался, не обнаружив позади себя никого.
  - Я здесь! Наверху!
  Игорь поднял глаза.
  - Ты, Бурят? - спросил он.
  У перил стояло двое. Оба в неестественных позах, будто им были неприятны собственные руки. А может, они подражали грязным ковбоям из старых итальянских вестернов о Диком Западе, вот-вот готовых схватиться за пистолеты.
  - Допустим! - сказал громовержец.
  - Надо поговорить, - предложил Медведчук.
  - Говори!
  - Мы ищем девушку. Её зовут Анжела...
  - Подымайтесь, - без промедления предложил метатель грома.
  - Я, командир роты батальона 'Восток'... - поднявшись на этаж, назвался Медведчук.
  - Мне незачем это знать, но я тебя знаю, - равнодушно сказал Бурят.
  - 'Какой осведомлённый?', - подумал Игорь, но в ответ произнёс совершенно дружелюбное: Хорошо, - сказал он.
  В глубине холла второго этажа за низким журнальным столиком на кожаном диване сидела девица и ещё один подручный Бурята. Этот держал руки на коленях, уперев локтями, и тоже топырил пальцы. Игорю стало понятно почему: крепко пахло кислым пивом и прогорклой вяленной рыбой.
  - Сразу скажу: с двумя не ляжет! - вроде как по-дружески предупредил Бурят, пренебрежительно оглядев Пескова.
  - Мы хотим только поговорить с ней.
  - О чём, если не секрет?
  - Никакого секрета нет. Мы разыскиваем нашего человека: зовут Егор, у него два протеза. Знаем, что приходил сюда, - Игорь растерянно огляделся, как человек очутившийся на центральной людной улице города-призрака, где-то на просторах Дикого Запада, в окружении довольно приметных персонажей - бандита, бармена, шерифа, шахтёра и шлюхи и стоявшего на дверях внизу, совершенно непонятно каким образом, затесавшегося в их ряды казачка, все из ближайших в городе - тюрьмы, салона, борделя и опиумного притона.
  - А! - несдержанно обрадовался Бурят. - Кажется, я знаю! Он был здесь!
  - Когда? Вчера? - в туже секунду спросил Медведчук.
  - Нет. Вчера не видел, - Бурят, наконец, вытер жирные руки, взял телефон, набрал номер и приложил трубку к щеке, за которой скрывалось крохотное ухо. - Анжела, поди сюда... Да, сейчас... Давай, говорю, иди! В холле на втором, быстрее! - сказал он, положив трубу среди вороха бумаг, салфеток, бутылок, потрошёной вяленной рыбы, и кивнул. - Пивка?
  - Нет. Спасибо, - отказался Медведчук. - Мы спешим.
  Через минуту появилась Анжела. Молоденькая девушка, лет двадцати трёх-двадцати пяти, хорошенькая, к тому же уверенная в себе, в коротком платье, на красивых ногах - каблуки.
  - Ну, - сказала она Буряту, - чего хотел?
  - Вот, люди по твою душу пришли...
  Она перевела взгляд на военных.
  - Блин, Бурят, какого... Знаешь же: никаких субботников в воскресение?
  - Дура! Люди пришли поговорить.
  - Поговорить, посмотреть, потрахать - ценник один!
  - Не хами! Не последние люди перед тобой.
  - Я и не рассчитывала, что такие как вы когда-то переведутся!
  - Анжела, - вмешался Медведчук, - мы ищем одного человека. Его зовут Егор, у него необычный протез руки... и ноги - если видела...
  - Бамблби?! - догадалась она, обрадовалась на секунду и также быстро погасла, как упавшая с ночного неба звезда. - Что с ним? Что значит: разыскиваем? Он что, пропал?
  - Очень надеемся, что нет. Ты вчера видела его здесь?
  - Не, не видела. Можно, конечно, у девочек спросить! Вдруг кто-то видел? Он был здесь один раз. Его подобрали, когда обстрел был, рвануло на алее что-то и его приволокли. Больше я его не видела. Связи с ним нет, у него, кажется, даже телефона не было.
  - Ясно. Спроси подруг, может видел кто?
  - Да, конечно, - Анжела ушла на своих стройных ногах и через минуту вернулась. - Не, никто не видел.
  - Ты не знаешь, где он может быть?
  - Не знаю... - не задумываясь, сказала она. - Даже не знаю, чем помочь?
  В её руке зазвонил телефон. Анжела вопросительно посмотрела на экран и тонким пальцем прекратила вызов. Она определённо нравилась мужчинам. Такие всегда нравятся. Приглянулась и Игорю. Но он ощущал себя рядом с ней неуютно. И, казалось, не знал иных причин своего раздражения, кроме брезгливого презрения, какое испытывал к самому только слову 'проститутка'. Её телефон зазвонил снова. Точнее, он не звонил - вибромотор мобильника противно жужжал, издавая звук схожий с тем, когда сверлят зубы.
  - Кто звонит? - спросил Бурят.
  - Не твоё дело, - сказала она, раздувая губы.
  - Не калека?
  - Думаешь, мне некому звонить, кроме тебя?
  - Кто тогда?
  - Отчим! - грозно сказала она.
  - Чего не ответила?
  - Бурят, не увлекайся! А то я отвечу, и он приедет, и открутит тебе то, что выпирает!
  - И что же это? - улыбнулся Бурят.
  - Твой слишком любопытный нос!
  - Ладно, - остановил Медведчук перебранку, извлекая блокнот из кармана. - Я оставлю свой номер? - записал он на отдельном листке, грубо выдрал его и предложил Анжеле. - Позвони, пожалуйста, если появиться.
  - Валяй! - сказал Бурят.
  - Едем в больницу... - кивнул он Пескову.
  Беспокойство Игоря нарастало. Он нисколько не сомневался в том, что каждый человек обладал собственным ритмом, характером поведения, столь же неповторимым, как отпечатки пальцев и ДНК. Бис всего лишь ночь не спал в своей постели, которую и своей-то назвать было трудно - шла вторая неделя, однако это было так не похоже на него, что внутри Игоря загорелся красный фонарь и включилась тревожная сирена. За то время, что Егор находился здесь, и тот неполный месяц, что Игорь его знал, он ни разу не заметил за ним непредсказуемого поведения или его иррациональности. Этого просто не случалось. Другие вели себя по-всякому, способны были на вольность, аморальность, двусмысленность, гнусность, даже на подлость. Могли опоздать на построение, на доведение боевого расчёта или совещание на пять-десять-пятнадцать минут, выдумать небылицу, мягко говоря, не объясняющую опоздание и это выглядело нормальным. Но только не Егор. Казалось, у него было табу на враньё, словно ему оно не требовалось или запрет был основан на священной вере в неудобную правду, не соблюдение которого несло проклятие или сверхсуровое наказание.
  
  Егора бил озноб. Нет, он не температурил. Осознание близости и реальности смерть, в какой-то момент сильно пошатнуло нервы. Казалось, всё существо проигравшего свой главный бой бывшего капитана-спецназовца обуяла паника. Переживая панические атаки, он сжигал дополнительную энергию, которая истощала его. Нужен был план... Резко дёргая головой была вероятность дотянуться, дотолкать себя до деревянного щита, который он успел окрестить 'крышкой гроба', а ещё была вероятность потянуть мышцы шеи и связки, может, даже повредить пару позвоночных дисков. Но эти травмы не могли стать смертельными. Егор пялился на неровный бетон раненным глазом, лёжа в чудовищно неудобной позе. Он не мог расслабиться, несмотря на полумрак и использовать это время для разработки плана спасения, потому что никакого плана не было и это был не тот полумрак, в котором он любил засыпать. Ему нечего было предложить, он не мог сказать что-то, вроде 'как учили в спецназе', потому что там, в спецназе, такому никогда не учили.
  Голова пыталась разболеться снова и наконец заболела. Боль была опустошающей и доставляла серьёзные мучения. Егор чувствовал полное бессилие от приступа гипотонии, а ещё этот металлический вкус на зубах и тревогу по случаю того, что он погребён в очень узком пространстве и ничего не может поделать. Как бороться с приступами панических атак Егор знал. Известно было - их нужно перетерпеть и ничего не натворить - в большинстве случаев они проходили сами. Подобное он уже испытывал, находясь в томографе или, когда спорил с Катей, часто осознавая наперёд задней частью мозга, что проиграет разговор как это случалось почти всегда, что ему в общем-то не следовало продолжать спор, не то, чтобы начинать, как и тот, что состоялся вчера с Машей.
  'Мария... - с горечью вспомнил он. - Вечером я должен был её встретить! Кажется, я облажался и подвёл её, - это обстоятельство расстроило Егора ещё больше. - Впрочем, - он решил успокоить себя уверениями в том, что ничего хорошего из всего этого бы не вышло, - ничего страшного не случилось. - Приступ паники только усилился. - Тренируй осознанность! - приказал он себе, так ему говорил медицинский психолог: осознанность - это способность замечать, что происходит внутри и вокруг тебя. Панические атаки ведут к ощущению нереальности, отстраненности от себя и от мира. Осознанность помогает справиться с первыми признаками приближающихся атак. Сосредоточься на своем теле, посмотри на него или представляй с закрытыми глазами как ноги касаются пола, одежда касается кожи, переместись мысленно в кончики пальцев рук, ощути реальность. Чтобы отвлечься, задержи взгляд на привычных предметах вокруг тебя - на стакане с ручками и карандашами, на растении в горшке на окне, на узоре на стене или на полу. Найди свой 'якорь'. Выбери объект и сфокусируйся на нём. Выбери его из памяти, если не видишь ничего. Мысленно опиши цвет, размер, форму, какой он на ощупь, движется или нет. Наблюдай за секундной стрелкой часов. - Егор не мог ничего видеть. Представить было ещё тяжелее. Ничего не умещалось в голове. И тогда он решил прислушаться к тому, что происходит внутри него.
  - 'Сердце', 'Сердце', я 'Бис', приём? - мысленно произнёс Егор.
  Ответ не последовал.
  - 'Сердце', приём, как принимаешь меня? - повторил он снова.
  - На приёме 'Сердце'. Принимаю с помехами.
  - Доложи обстановку?
  Егора поглотило шипение помех.
  - Я, 'Сердце', обстановка тяжёлая!
  - 'Центр управления полётами', приём! Я, 'Бис', как принимаешь?
  - На приёме 'ЦУП'. Приём на троечку. Слышу плохо.
  - 'Лёгкие', приём?
  - Шшш... напр... кр... шшш... пр-р... хой...
  - 'Ноги', 'ноги', приём! Я 'Бис', как слышите меня? Доложите обстановку!
  - Приём! Несём потери! Несём потери!
  Егор ощутил в колене невыносимую боль. Всё это время она таилась там, она никуда не делась, готовая в любую секунду с силой разорвавшейся гранаты брызнуть огнём и колючими осколками.
  Находясь на краю болевого шока и совсем ничего не чувствуя, Егор прикрыл глаз и заговорил с внутренними органами, заведя перекрёстный опрос. И не просто заведя бесполезный допрос, а провёл полную диагностику своего состояния - задал вопросы, послушал, надавил на больные места и, как врач со знанием дела, выдал рекомендации, указал, где потерпеть, куда накачать крови, куда подать дополнительно кислорода и выделить сколько нибудь дофамина, серотонина и эндорфинов...
  Чтобы повысить артериальное давление, частоту и силу сердечных сокращений, расслабить гладкую мускулатуру желудка и кишечника, увеличить фильтрацию жидкости, которой почти не осталось, и усилить кровоток в почках Егор обратился к мозгу, к ЦУП, где дофамин вырабатывался синапсами нейронов; и следом - к надпочечникам, почкам и кишечнику, где он синтезировался, потому что дофамин синтезированный вне центральной нервной системы в головной мозг не попадал и влияния на передачу нервных импульсов не оказывал. - 'А он нужен! Ой, как нужен! - диагностировал Егор. Дофамин должен был помочь адаптироваться к стрессу, выделяясь при болевом синдроме. - Срочно нужен серотонин! - обратился Бис к слизистой оболочке кишечника. Львиная доля его вырабатывалась там и совсем чуть-чуть в головном мозге. Серотонин улучшал внимание и восприятие, ускорял и облегчал движения, снижал болевой порог. - Так, нам нужен триптофан! Аминокислота, из которой образуется серотонин, и глюкоза, которая помогла бы триптофану добраться к мозгу для его выработки! - Этому могли помочь продукты богатые триптофаном - сыр, финики, сливы, инжир и черный шоколад. А также фрукты, овощи и мёд - в качестве поставщика глюкозы. Конечно, ничего этого не было под рукой. Но даже если бы и было, всё равно он был связан по рукам и ногам. Нужно что-то другое, что вырабатывалось естественным путем в нейронах головного мозга. - Эндорфины... - пришло Егору на ум, - ...группа химических соединений! - Их роль в жизни организма была бесценна. Эндорфины отвечали за обезболивающий эффект и стрессоустойчивость. Это был своего рода приз для организма. Если тот благополучно преодолевал опасную для жизни ситуацию, получал поощрение в виде стимуляции центров удовольствия. Также эндорфины участвовали в регуляции возбуждения и торможения - в работе той части эндорфинной системы, которая усиливала продуктивное мышление в первой фазе стресса, когда вопрос жизни и смерти еще не решен, а после - участвовала во второй фазе, когда разрешение жизненно важного вопроса наступало и организм переходил в режим сбережения. - Самый простой и быстрый путь получить эндорфин или увеличить его концентрацию был секс, - об этом знали все, не только Егор. - Самый лёгкий и самый приятный способ получить 'гормон счастья', но только не в моём случае! - Егор заставлял себя думать, с трудом контролируя 'командный центр'. - А ещё эти чёртовы эндорфины ускоряли регенерацию и способствовали формированию образного мышления, ассоциаций и творческих фантазий... Фантазий!' - подумал Бис и сознание его покинуло.
  Егор пришёл в себя спустя час, может быть, два - определить точно ему было сложно по двум причинам: первая, он был без часов, в темноте и мало что различал через небольшое отверстие на уровне глаза; вторая, придя в сознание, он отметил, что голова не болела, а такое случалось, если засыпая с болью, он просыпался уже без неё. Как правило, такой сон занимал от часа до двух...
  Он отправил повторный запрос о состоянии тела. И снова сверху донизу, от пятки и до макушки, по венам, артериям, нервным жилам и другим органами и тканями, будто с линии фронта, с передовой, потекли сообщения, а им в ответ - приказы: прекратить панику, набраться терпения, поднапрячься, держаться до последнего вздоха или последнего патрона. Егор будто проделывал проходы в минных полях, наводил понтонные переправы, прокладывал новые маршруты военных дорог и колонных путей, возводил мосты, эстакады и виадуки, по которым доставлялись сообщения в разные уголки его тела, а там, где сообщение было прервано - на пересечении дорог с глубокими оврагами, лощинами и горными ущельями, где не хватало камня, бетона или металла, он мостил полиспасты, натягивая множество верёвок и канатов.
  ...Егор собрался. Напрягся всем нутром. Но, ту же сдулся, потому что невозможно было ничего сделать напряжённым, дважды скованным телом - он глубоко вдохнул, на половину выдохнул и сделал первый рывок.
  
  По дороге в больницу Медведчук был молчалив. Разглядывал через стекло городские улицы, на что-то хмурился, покусывая нижнюю губу, пока не зазвонил телефон.
  Номер был неизвестный, регион высветился - Россия, Московская область, голос - командирский, повелительно-сдержанный, разговор - как привычка - короткими фразами.
  - Игорь?..
  - Да, я, - ответил Медведчук.
  - Здравствуй!
  - Доброго дня.
  - Я, генерал в отставке Рябинин Владимир Лукич. Ходарёнок Александр Васильевич дал мне твой телефон. Знаешь такого?
  - Так точно, - сказал Медведчук, не придумав ничего лучше.
  Если бы он сразу знал, что ему звонит генерал, он и вместо 'доброго дня' привычно пожелал бы 'здравия желаю'. Эти слова, что Медведчук всем сердцем недолюбливал, выпрыгивали изо рта сами собой, как весь русский мат.
  - Я ищу Егора Биса. Мне известно, что он в твоём подразделении. Я должен с ним связаться, поможешь?
  - Да-а... - протяжно, думая над ответом, сказал Игорь, - правда, он сейчас на задании... - без умысла соврал он.
  - Тогда, предлагаю поступить следующим образом: как только у него появится возможность позвонить, он это сделает, но - непозднее завтра? Договорились? - предложил генерал.
  - Так точно... - с тоской в голосе ответил Игорь, в конец расстроившись за то, что снова ничего не придумал лучше.
  Вернее придумал, хотел сказать 'конечно' или, на худой конец - 'договорились', но это пришло в голову, как всегда, одной секундой позже.
  - ...Непозднее завтра, - повторил он слова генерала, решив для себя: 'Надо поиграть с Песковым в эту глупую игру, как же её? 'Три слова', - тут же раздумав. - Похоже, не такая уж она и глупая?'
  Он отключил телефон, бросил взгляд на Пескова и включил снова: надо было сохранить номер.
  Прошло неменьше трёх минут, может, чуть больше. Игорь со свойственной ему нерасторопностью, записывал номер генерала Рябинина в память телефона, имя и отчество которого, конечно же, не запомнил.
  'Ладно, при встрече спрошу у Биса', - решил он и стал раздумывать, как записать, чтобы ему было понятным, а другим - нет.
  Ничего такого, скорее привычка, в следствии профессиональной деформации, объяснялась просто - на случай потери мобильника. Игорь уже собирался нажать 'сохранить', как вдруг неожиданно зазвонил телефон.
  Номер снова был неизвестный, регион тот же - Россия, Московская область, прислушиваясь к тому, кто был на другом конце, Игорь осторожно ответил.
  На этот раз голос был женским, встревоженным, но приятным.
  - Здравствуйте! Меня зовут Екатерина, - сказал она и торопливо заговорила, не дожидаясь ответных любезностей. - Я жена Егора Биса.
  Медведчук подтянулся к основанию кресла, как первоклассник, который до этого, чтобы его не вызвали к доске, сполз по стулу под парту.
  - Слушаю, - сказал он.
  - Генерал Рябинин Владимир Лукич... он дал мне ваш номер...
  'Ну, вот! Владимир Лукич, генерал! - мысленно обрадовался Медведчук. - И Егора просить не надо! Позвонила его жена и всё рассказала'.
  - ...Он сказал, мой муж у вас и через вас я могу с ним связаться. Это так?
  - Да... - растерянно сказал Игорь, - служит у меня...
  - Как он? Я могу с ним поговорить? Это важно!
  - Ну-у, сейчас он на задании. Позже сможет перезвонить.
  - Пожалуйста! - взмолилась Катя. - Я вас умоляю! Заставьте его перезвонить!
  - Хорошо-хорошо.
  Она помедлила. Затем смущенно добавила.
  - Только заставьте его!
  Он положил трубку и в его светлую голову проникла Анжела. Её образ очень гармонично соединился с голосом жены Егора, что только что звонила и ему показалось, он подходил Анжеле больше. Игорь представил, как она, будто лианами опутывает его талию обнажёнными ногами, взбудоражив все его пошлые мысли и наконец повернулся к Пескову.
  - А что у Биса с женой? - спросил он.
  - Дело прошлого... кажется, ушла от него? - сказал Песков с интонацией, будто не утверждал, а спрашивал. - Года два, что ли? Но, это не точно. Нет, ну он что-то рассказывал, но я что - я в чужую жизнь не лезу, отец не велел. В общем, не сильно я в теме их отношений.
  В половине одиннадцатого утра последнего воскресенья июня дороги были относительно свободны. В это время люди ещё никуда не спешат. В воскресенье все, кроме должностных лиц и дежурных служб, встают часом позже. На пять с половиной километров Песков потратил около тринадцати минут. Он въехал под открытый шлагбаум во двор больницы, подъехал почти к самому корпусу и заглушить мотор.
  - Оставайся здесь, - сказал Игорь, хлопнув дверь.
  Виктор проводил ротного внимательным взглядом до крыльца отделения и, как только Медведчук скрылся за тяжёлой дверью, откинул спинку кресла.
  В отделении было немноголюдно. В воскресенье больница работала в дежурном режиме, и Игорь сообразил, что Белоцерковской могло не оказаться на месте. Но в регистратуре на её фамилию сообщили 'цифровой код', в виде номера кабинета. Отыскав нужную дверь, Медведчук безо всякого реверансов распахнул её, нагло и вероломно, как оказалось, прямо перед носом пожилой женщины, выходившей с приёма, которая от внезапности испугалась, будто увидела не человека, а серого медведя и бездыханно упала в ноги. Мария только и всплеснула руками. Она догадалась, что появление этого человека неслучайно. Конечно, Песков мог предупредить её о визите и тогда встречу можно было спланировать, но делать это Игорь Виктору запретил, предпочтя внезапность и неожиданность, как элементы тактического превосходства и это тоже было следствием профдеформации. Мягкая и нежная женщина не могла быть хозяйкой такой ситуации и приняла это покорно и безропотно. Но, когда опознала визитёра, сдержать негодование не смогла, одарив Медведчука красноречивым взглядом и не только им.
  - Вас что, не учили иначе входить в дверь? Врываетесь как дикарь!
  'Хм... Какая смелая женщина! - подумал Игорь. - Ещё и привлекательная', - беглым взглядом оценил Медведчук доктора, подымая старушку с пола.
  - Учили, - сказал он и добавил неподходящим для этого тоном, - извините!
  - Что вы хотели? - спросила она, сохраняя враждебность и строгость.
  - Я по поводу Егора... - выпроводил Игорь старушку. - Вы звонили вчера...
  - Виктор? - смягчилась она.
  - Нет. Виктор снаружи. Меня зовут Игорь. Я, командир Егора. Он не вернулся вчера и сегодня мы не смогли с ним связаться. Что вчера случилось?
  - Можно, доктор? - послышалось из-за спины Медведчука голос очередного больного.
  - Подождите, - сказала Мария в пустоту, так и не разглядев пациента за 'глыбой' в дверях. - А вы присядьте... - учтиво сказала она и опустилась за стол. - Егор вчера приходил сюда. Наверное, около трёх дня. Мы немного поговорили: он пригласил меня на ужин. Договорились после работы, на семь. Но он не пришёл, на телефон не ответил. Я звонила весь вечер и утро, но телефон молчит до сих пор.
  - А что за неприятный разговор случился?
  - Вы и об этом знаете? - глубокое сожаление отпечаталось в её печальных глазах.
  - Да, - признался Игорь, - но, только это. Без подробностей.
  - Это я виновата! - гнев Марии сошёл на нет.
  - Что всё-таки случилось?
  - Я... Я не готова была к его визиту, - сказала она. - Я вообще не встречаюсь с пациентами, и мне не нравиться, когда они оказывают знаки внимания, тем более приходят на работу. Егор, он... Как вам объяснить? Я сначала отнеслась к нему как к пациенту, а потом позволила себе немного больше. Он принял это за... ну, я не знаю, внимание, что ли... или, может, за симпатию, не знаю...
  - Ясно, - прекратил Медведчук её объяснения. - Где он, вы не знаете?
  - Нет.
  - Ясно, - снова повторил Медведчук, думая о чём-то своём.
  - Я первым делом подумала: быть может, он обиделся? Но потом вспомнила - он купил телефон и сразу позвонил мне с него. Значит, не мог обидеться. Я подтвердила время встречи: семь вечера. Вышла, а он не пришёл... После этого я позвонила Виктору, Егор однажды звонил ему с моего телефона, и я, простите, зачем-то сохранила номер.
  - Всё правильно сделал, что сохранил... - сказал Медведчук отрешённо, с кем-то спутав Марию по задумчивости. - Через какое время он позвонил вам по телефону после того, как ушёл?
  - Через полчаса... нет, час! Прошло около часа... Я же могу посмотреть, когда был звонок! - она полезла в карман халата, выудила из него телефон и стала водить по экрану пальцем. - Вот! Вот его звонок: семнадцать, ноль три!
  - Он пришёл к вам в районе пятнадцати часов, пробыл у вас...
  - Около получаса.
  - Около получаса. Что получается? Половина четвёртого. И ушёл, так?
  - Так.
  - В семнадцать-ноль три он позвонил вам по телефону...
  - Да.
  - То есть: через полтора часа... Значит телефон он мог купить где-то рядом. Или - наоборот, где-то далеко, если поймал попутку и уехал, допустим, в центр...
  Медведчук достал трубку, явно что-то обдумывая.
  - До встречи оставалось около двух часов, - сказал он, не обращая внимания на Белоцерковскую. - Ехать в центр - хлопотно, - размышлял Медведчук вслух, - двух часов - туда-обратно - могло не хватить. Возможно, он и не поехал. Я бы поступил именно так... Но, он не я, а я - к счастью - не он... К тому же он на протезе и, возможно, передвигаться на большие расстояния ему не доставляет удовольствия. А может, и нет, Бис необычный инвалид на протезе и вполне мог отправиться пешком или бегом даже на край света... Что думаете?
  Мария, очень внимательно следившая за ходом рассуждений Медведчука, кивнула.
  - Я, к сожалению, не помню, чтобы он что-то конкретное сказал, куда направляется. Мне показалось, что он не собирался далеко отправляться. Сказал только, что знает хорошее место, где поужинать...
  - Как называется не сказал?
  - Нет, - Марии очень хотелось помочь, но она знала также мало, как и Игорь. - Это могло быть сюрпризом... - предположила она, - к тому же некрасиво задавать такой вопрос. Я постеснялась.
  - Конечно, конечно... - согласился Медведчук.
  Игорь набрал Пескова, заговорив с ним по громкой связи:
  - Вить, ну-ка погугли в радиусе пяти километров от больницы какие есть приличные кафешки? - он украдкой взглянул на Марию и добавил. - Куда не стыдно прийти с дамой сердца?
  Мария смутилась, на её щеках загорелся румянец.
  - С дамой сердца? - переспросил Песков.
  - Именно!
  - Уже гуглю!
  - Давай. Поживее, - завершил Медведчук разговор. - Итак, подытожим: через час-полтора после встречи с вами, он купил телефон и позвонил... Средняя статистическая скорость человека при ходьбе около четырёх-пяти километров в час. Скорость человека в поиске, он же искал телефон, будет ниже - около двух с половиной-трёх километров... Скорость человека на протезе... - Медведчук вопросительно поднял глаза, - Мария, не знаете какая?
  - Нет, что вы?! - удивилась она, что такой вопрос вообще задают ей.
  - Предположим, что скорость Егора была от двух до двух с половиной километров в час...
  - Я заметила, - добавила Мария, - что Егор почти н хромал. Ходил, как вполне здоровый человек.
  - Согласен! Тогда, возвращаемся к прежним цифрам, из которых следует, что радиус поиска ограничен тремя, максимум четырьмя, километрами.
  Медведчук снова набрал чей-то номер.
  - Коля!
  - Я, командир!
  - Собери всех свободных парней из отдыхающей смены. Требуется не менее четырёх групп, численностью - не менее пяти человек. Нужно прочесать район радиусом четыре-пять километров вокруг одной больнички.
  - Принял, командир. Сколько есть времени на сборы?
  - Не более получаса.
  - Так точно! Комбату что сказать?
  - Комбату доложу сам. Давай, без лишней шумихи. Что ищем, скажу при встрече.
  - Локация?
  - Адрес возьми у Пескова, созвонись.
  - Принял.
  - Давай.
  Медведчук набрал кого-то следом.
  - Гулливер, собери группу и дуй сюда...
  - Командир, я планировал провести ротацию на 'трёшке'.
  - Бля, Версаль, это важно, собери людей и... Короче, я жду тебя здесь, где подлатали 'Зарю', через двадцать минут, понял?
  - Принял! - без особого энтузиазма ответил Гулливер.
  - Придерживайся плана: двадцать минут! - Игорь отключил абонента. - Извините, Мария, за то, что вам пришлось это слушать. Я пойду... Спасибо Вам за информацию! Вы очень помогли! - поднялся Медведчук.
  - Постойте, вы думаете, с ним случилось что-то плохое? - Мария выглядела испуганной.
  - Я не думаю об этом, Мария. Я уверен: он пришёл бы, чтобы ни случилось. В противном случае он бы честно предупредил. Не такой он человек!
  - Спасибо! Позвоните мне, когда будут новости. У Виктора есть мой номер.
  - Он сообщит, - сказал Медведчук и вышел за дверь.
  Уже на улице Игорь набрал Ходарёнка.
  - Василич, кажется, у меня ЧП: пропал Бис.
  - Опять калека?! Ну, почему опять он?! Я не рад одному только знакомству с ним, а ты говоришь: ЧП! Ты же понимаешь, что это значит? Уверен, что стоит так реагировать и беспокоиться? Может, забухал где?
  - Да, вроде, не замечен он как пропойца.
  - Что тогда?
  - Не знаю. Но чувствую, что-то случилось!
  - Помощь нужна?
  - Пока нет. Организую поиск, задействую несколько групп. Есть у меня пару мыслей, хочу отработать.
  - Хорошо, держи меня в курсе!
  - Так точно, - сказал Игорь, сунув мобильный в карман.
  Спустя двадцать минут у больницы собралась группа военных на машинах. Двор наводнили медработники, прочий персонал больницы и просто досужие зеваки, будто ожидалось поступление пострадавших после землетрясения или теракта. Все смотрели на то, что происходит за забором.
  Тем временем, вокруг Медведчука собрались младшие командиры. Игорь достал из кармана подробный план города с улицами, развернул и расстелил на капоте машины. Отыскав пальцем-указкой для начала на плане основной ориентир, Игорь несколько раз начертил вокруг него невидимый круг, оторвавшись от плана и распрямив спину, огляделся по сторонам, указал тем же пальцем две стороны света, выдвинув свои предположения вслух. Наконец, изобразив грубый прямой угол раздвинутыми большим и указательным пальцами нарисовал на плотной сетке улиц такой же невидимый контур квадрата предстоящих действий, подсчитал, что получилось и озвучил замысел предстоящих шагов и их цель.
  - Опираясь на имеющиеся данные и мои субъективные логические заключения, - начал он, - последний раз объект выходил на связь вчера в пять вечера, он купил мобильник и позвонил знакомому доктору из больницы за моей спиной, в которой был полутора часами ранее. Принимая во внимание эти и другие данные, а также учитывая предполагаемую скорость его передвижений, за которую принимаем - два-три километра в час, с учётом его мобильности, определяем квадрат поиска. Он будет следующим... - Медведчук очертил на карте периметр района карандашом, - ...четыре-пять километров от исходной точки. Делим его на четыре части - каждая группа прочёсывает один из квадратов.
  - Что ищем, командир? - спросил краснолицый с позывным 'Фома'.
  Накануне, Коля Фомиченков, известный в узких кругах как Фома, будучи в сержантском секрете на крыше 'девятки', задремал и сильно обгорел на полуденном солнце.
  - Человека ищем, - сказал Медведчук. - Зовут Егор Бис.
  - Фотка есть? - спросил Николай.
  - Какая фотка, ты чего его не видел, что ли? - возмутился Абаркин с позывным 'Рязань'.
  - Нет. А должен был? - поинтересовался Фома.
  - Фото нет, - сказал Игорь и добавил. - Кто не в курсе, ищем бывшего офицера спецназа, инвалида, с протезами руки и ноги. Протезы необычные и очень неприметные.
  - А! Что-то слышал! - признался наконец Фомиченков.
  Мот тихонько присвистнул.
  - Особые приметы: на лице большой шрам, спускающийся со лба на левую щеку через переносицу и множественные осколочные ранения лица и шеи, выраженные вкраплением земли в кожные покровы, стрижка средняя. На голове может быть синяя бейсбол. Всегда с собой спецназовская куртка от ветра и дождя... На ногах - хорошая обувь.
  - Ну, наверное, такого несложно и без фотки найти? - в привычной, ироничной форме высказал Мот своё отношение к происходящему.
  - Получается: мы ищем труп? - спросил Злодей.
  - Поясни? - не понял Медведчук вопроса.
  - За полтора часа он мог уехать куда угодно, в любой конец города и позвонить оттуда, можно же? А раз он не объявился, а мы ищем здесь, в небольшом квадрате, значит, полагаю, он погиб сразу после звонка. Выходит, мы ищем труп, правильно?
  - Не правильно! Ищем живого! - твёрдо сказал Медведчук, у которого в голове поселись сомнения: Бис действительно мог быть сто раз мёртв к этому времени. Кому он был интересен живым или пленным? Кому здесь, в этом городе, вообще интересны живые люди? - Фома, твой квадрат - первый, - Игорь ткнул карандашом в карту, - Рязань, твой - второй. Мотя - третий. Злой - четвёртый.
  - А я? - спросил Гулливер.
  - У тебя будет другое задание, надо отработать пару адресов. Вчера Бис планировал посетить приличное заведение общественного питания в городе с широким ассортиментом блюд сложного приготовления, включая заказные и фирменные, возможно, в этом районе...
  - Это что за витиеватое определение? - удивился Гулливер. - Он собирался пожрать? Или что?
  - Да, - сказал Игорь, - ужин с женщиной. Песков нагуглил пару кафешек в этом районе, возможно, в одной из них была бронь на вчера, на девятнадцать часов, на его имя, надо узнать, опросить, может кто видел что, и организовать поиск в этом районе.
  - Принято, - отозвался Гулливер.
  - Ладно, парни, - Игорь, стиснув зубы, звонко ударил кулаком в ладонь и добавил, - надо найти его... живым или мёртвым! Лучше, живым! - он припомнил утренний звонок московского генерала и жены Егора: 'Только не подставь меня, Бис! Не вздумай меня подвести!' - мысленно произнёс Игорь. - Парни, особое внимание 'домам-призракам', частным и многоквартирным недостроям; в спальных районах попутно ведём опрос граждан - может, даст чего. - Доклады по телефону каждые полчаса. При контакте - немедленно. Гуд?
  - Гуд.
  - Гуд, командир!
  - Отлично. Тогда, за работу!
  Командиры поисковых групп медленно разбрелись, будто всё ещё обдумывая и собираясь с мыслями с чего начать.
  - А чего командир так за него беспокоится? - спросил Коля 'Фома'.
  - Я не знаю, - равнодушно сказал Мот, по заявлению родителей записанный при рождении в акте гражданского состояния как Леонид Мотынин.
  - Этот калека командиру жизнь спас, когда они на засаду нарвались, - наконец прояснил ситуацию вокруг калеки Рязань.
  - Да ладно! - усомнился Фома.
  - Вот тебе и ладно: инвалид на протезах... - хмыкнул Мот.
  - Сказки всё это! - упрямо стоял на своём Фомиченков.
   Медведчук остался у капота в одиночестве, ещё размышляя над тем, чем будет заниматься сам и правильно ли поставил задачи спустя почти семнадцать часов после пропажи Биса. У него были две относительно возможные версии случившегося, но ни одна из них ему не нравилась. Первая - Егора похитили, что в Донецке случалось довольно регулярно, и он находиться далеко за квадратом организованного им поиска. Но - за семнадцать часов должны были объявиться похитители с требованиями, а их не было. Может, конечно и были, но Медведчуку о них ничего известно не было. И вторая - Егор убит, случайно или преднамеренно, это было не важным; важным было то, что он, Медведчук, соврал жене Биса, обещая, что тот перезвонит, вернувшись с задания, которого в действительности не было. Сам того не подозревая, Игорь подсознательно оказался под впечатлением от надуманного им же самим отношения Егора ко лжи. Он оценил своё враньё, как ложь во благо или частью спасения, и оно не будет иметь значения, если Игорь выполнит обещание.
  Он не знал и никогда не видел жену Егора. Не знал как она выглядит. Бис не показывал её фотографий. Этим утром Игорь впервые услышал её голос в трубке телефона и смог мысленно составить её портрет. Он стоял, глядя в бескрайнее синее небо и представлял умную и смелую женщину, проницательную, терпеливую и несломленную, с тяжёлой жизнью и бесконечными переживаниями за мужа, сначала, когда он был на войне, затем, когда вернулся после ранения - совсем другим, таким, каким она его не знала. Он представлял Катю привлекательно скромной, ненавязчиво красивой, возможно, с такими же голубыми, как бездонное небо, глазами. Но главным было не это. Не её глаза или ум, или характер. Главным было её мужество и чувство собственного достоинства. Игорь видел благородство и мужество в том, как симпатичная волевая женщина борется с непростыми жизненным обстоятельствами, бьётся за мужа, за сына, за благополучие своей семью. Такой она вызывала у него уважение. Она не жаловалась. Она просила о помощи. А Игорю всегда представлялось, что подвести человека в таких моменты нельзя. Он не мог её обмануть и потом что-то сказать в оправдание своей беспомощности. Эта женщина такое не примет, не поймёт. Она сама никогда не покажет собственной слабости и чужую вряд ли станет терпеть. Только не это. И Игорь себе такого тоже позволять не хотел, такого не могло даже случиться.
  
  Количество рывков, которые совершил Бис до того как взглянул на крышку гроба было семь. Все семь оказались бесполезными, ведь он не продвинулся вперёд ни на миллиметр, даже не сдвинулся с места. Это обстоятельство заставляло повторить попытку снова.
  Во второй раз рывков было сделано восемь. Технически они были исполнены чуть хуже, чем первый семь, но их количество было на один больше, а это - хорошо или плохо - достижение со знаком 'плюс'. Так с Егором было всегда, почти всю жизнь: в школе, в секции бокса, в военном училище, в спецназе, в реабилитационном центре при клинической госпитале Внутренних войск. Всегда для достижения высшей цели требовалось сделать что-то с гаком - пробежать на километр больше или шагнуть на пару сантиметров дальше, выполнить сверх норматива или осилить дополнительный подход - всё это делало его сильнее, чем он был минутою раньше, секундой назад, лучше, чем вчера. Сделать на один раз больше - означало, сделать со знаком плюс.
  'Плюс один... плюс два... плюс три...', - он считал в уме буднично, не торопливо. Потом вдруг притих и отключился, будто телевизор; лишился чувств.
  Щиток за головой откинулся и в проёме показалась Катя.
  - Катя?! - обомлел Егор. - Ты как здесь?
  Катя ничего не ответила, она убрала волосы за ухо и улыбнулась мимолетной улыбкой с примесью робкого любопытства, предвкушения и одновременно грусти, как если бы впереди её ждал не слишком приятный разговор.
  - Ну вот, милый, ты и нашёл свой ад? - ласково сказала она.
  - Нашёл, - согласился Егор кивком головы.
  - Каково тебе в нём?
  - Спецназ в аду на своём месте, на привычном поле сражения, - натянуто улыбнулся Егор, пожимая плечами и продолжая глазеть, словно оценивая её - какой она была и какой стала. Как всегда, Катя была очень красива. На ухоженном и умеренно загорелом лице всё было прекрасным, разве что красивые глаза казались немного уставшими. Ему понравились её белые кроссовки на шнурках, зашнурованные необычным способом и оказавшиеся ближе всего к его лицу, и практичные и одновременно очень симпатичные джинсы с высокой посадкой в сочетании с белой жемчужной рубашкой с чертами классического мужского покроя, не облегающая, но и не слишком свободная, заправленная в них. Не понравилось Егору то, как она смотрела ему в глаза.
  - Что значит этот взгляд? - спросил Бис. - Что ты разглядываешь?
  Катя пожала плечами.
  - Я тоже так смотрю на себя в зеркало, - согласился он. - Особенно после ампутации.
  - Я об этом знаю, - согласилась Катя.
  - Признаюсь, я слишком долго был зациклен на своём теле, - сказал Егор. - Так долго, что однажды забыл какого цвета у моей красивой жены глаза.
  - А сейчас вспомнил?
  - Да.
  - И какого?
  - Всё того же, моего любимого, небесно-василькового.
  - Искренне надеюсь, что это так, - призналась она. - Потому что я решила, что мои глаза почернели от горя и слёз, пока я наблюдала, как ты превращался в пса, жующего мебель.
  - Наверное, тебе пришлось долго на это смотреть?
  - Достаточно, - согласилась она.
  - Мне очень жаль... - признался Егор.
  - Мне тоже...
  Катя с интересом огляделась по сторонам.
  - Что ты здесь делаешь, Егор? Зачем ты здесь?
  Егор закряхтел, безрезультатно отводя и поднимая плечи.
  - Ты знаешь, что я искала тебя? Сын искал к тебе.
  - Кстати, как он? - при упоминании обычно вспоминал Егор о сыне.
  - Ты можешь спросить его об этом сам. Он давно немаленький. Но, тебе всегда некогда?
  Егор прикрыл глаза, увидев за покрасневшими зудящими веками Матвея совсем крохотным - меньше, чем он был теперь - и едва сдержал слёзы.
  - Я много раз представляла эту встречу. А ты?
  - Не представлял, - прямо сказал Егор, заранее заготовленной фразой. - Знал, что ты не станешь меня слушать. А ещё - что, когда мы встретимся, я не смогу тебе ничего объяснить...
  - Что объяснить, Егор? - догадалась она. - Что ты решил погибнуть? - тихо сказала Катя. - За этим ты здесь?
  Егор не любил этот тон: он выкручивал с корнем деревья и выворачивал слёзы из камней.
  - Наверное, много раз представлял, что будет, если погибнешь? - спросила Катя.
  Егор ничего не ответил.
  - Представлял, как я буду проклинать себя за то, что ушла от тебя?
  Он упорно молчал.
  - Собирался умереть и даже мёртвым винить меня в своих бедах, так? - спросила она, глядя сдержано на его положение. - Кажется, ты нашёл, что искал? - добавила она также тихо.
  Егор в ответ равнодушно кивнул. Так, будто между ними никогда не было ничего общего, тем более любви. Или было и то и другое, но всё стало настолько призрачным и чуждым, что уже не вспоминалось с теплом и лёгкой меланхолией.
  - У меня есть всё, что нужно, - добавил он, храбрясь.
  - И что конкретно?
  - 'Глок' и четвёртая сторона света, куда идёт очередная война, - съязвил Егор и, кажется, напрасно.
  Катя разозлилась.
  - Всё то время, что я была с тобой, растила в одиночку сына, провожала и ждала тебя с войны, переживала, не спала ночами, поддерживала и помогала тебе вернуться к нормальной жизни, быть семьёй, быть вместе, ты мечтал совсем о другом... Мечтал, быть, как прежде, солдатом? И ничего больше? А теперь, всё, что тебе нужно - какой-то сраный 'Глок'? Ты - неисправим, Егор! А что на счёт того, чтобы быть отцом и мужем? - сказала Катя. - В то время, пока я спасала тебе, ты странным образом смотрел в другую сторону, бежать от нас, от меня, от сына, от всего хорошего, что у нас было! Ты променял мои слёзы и отдал так много сил, пота и крови на то, чтобы прыгать, бегать, ползать и стрелять, и ничего не сделал для нас? Чего именно тебе не хватило в семье?
  Егор отвёл в сторону глаза, заклеенные толстым скотчем.
  - Как херовый командир я неправильно выбрал ориентиры и не смог вовремя понять, что ошибся. Как офицер - поступил подло. Как отвратительный муж и отец - не сберёг и не смог защитить вас, в том числе, от самого себя... Я не бежал от тебя или сына; всё это время я бежал от себя и реальности в противоположную сторону. Но какая теперь к чёрту разница?! Зачем сейчас тебе моё признание? Мне уже не помочь. Слишком поздно.
  - Близкие люди должны помогать друг другу, - сказала Катя.
  - Разве ты ушла не потому, что поняла, что это занятие бесперспективное?
  - Уверена, что мы оба видели ситуации и похуже.
  Она помолчала мгновение.
  - У каждого есть шанс. Ведь то, что мы не вместе не значит, что я тебя не люблю! - её губы едва заметно улыбнулись, но в глазах по-прежнему читалась строгость. - Заканчивай здесь свои дела и возвращайся домой.
  ...Егор снова пришёл в себя. Он был уверен, что слышал её слова также отчётливо, как и то, что где-то рядом завывает в трубе ветер. Если бы только у него был шанс или телефон, или свободные руки он непременно набрал бы её номер, хотя бы для того, чтобы услышать голос. Пусть даже не голос, а тихое дыхание. Пусть даже не дыхание, а звуки или тишину вокруг неё. И обязательно бы понял, что ему делать дальше. Только так он мог понять, куда двигаться: солдат не может существовать без командира; ему нужен тот, кого бы он слушал.
  Он яростно, как и утром после пробуждения забился в агонии, попытался отвести и поднять плечи и высвободить руки - вернее то, что они по отдельности представляли. Что было сил напрягся, ударился головой о каменный потолок ниши, пытаясь сменить положение тела, в котором, казалось, кровь перестала течь совсем, жилы и вены на его лице и шее вздулись и он впервые спустя почти сутки яростно взвыл, прося о помощи.
  К чему не привыкши и не приучены, и чего не умели делать солдаты вроде Егора? Просить о помощи. Такие умирали под землёй, под водой, в небе, стоя, сидя, как угодно, и всегда молча, даже падая со скал. И хотя, это даже не являлось вопросом спора: был ли этот рык зовом о помощи или, может быть, знаком последних сил и отчаяния? Бис заскулил как животное, как раненный зверь, протяжно и громко, насколько хватило лёгких, содрогнулся от боли и снова лишился чувств.

Оценка: 9.64*11  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2019