Okopka.ru Окопная проза
Калашников Захарий
Пк: Уцелевший. Глава четвёртая

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 9.21*9  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    По таким случаям, Егор сразу вспоминал отца, без конца крутившего газовым ключом паутину железных труб по всему участку с водопроводными кранами где надо, правда, всегда в разных местах, разбирал на зиму и собирал весной каждый сезон и пустив воду в трубы, подолгу стоял посреди огорода с ключами, муфтами и льняной паклей в жестяном худом ведре с фанеркой вместо дна, смотрел в никуда в ожидании тонких фонтанов-протечек и слушал свист воздуха в трубах.

  ПК: УЦЕЛЕВШИЙ
  ЗАХАРИЙ КАЛАШНИКОВ
  
  ...взрывом Егору оторвало правую руку.
  Взрывом ранее - правую ногу. После промедола Бис
  не чувствовал ни тела, ни боли, только песок на зубах,
  который скрипел в голове.
  
  ГЛАВА ПЕРВАЯ
  ГЛАВА ВТОРАЯ
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
  
  ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
  
  Донецк со своим особым правовым режимом наступающим ещё засветло и называемым так, что ни одному ребёнку младше двенадцати лет невозможно объяснить в этих двух словах: что за комендант объявился в городе, кто он такой, где сидит, какой именно час в сутках назван в его честь, и тем более - почему продолжительность его часа до утра... - в общем город, несмотря на комендантский запрет нахождения граждан на улицах и в общественных местах, нерадужные ежедневные полувоенные сводки из соседних осаждённых областей, вооружённые патрули казаков и народной милиции на улицах и прочие ограничения старался жить своей прежней, но, безусловно, неполной, жизнью.
  Все давно уже ждали войны, готовились как могли, и все-таки знали, что никогда никому не удавалось изловчится и подготовиться к ней, потому что обрушивалась она на голову, как всегда в последнюю минуту, снегом. Было очевидно, что приготовиться заранее к подобному несчастью человеку невозможно, - не хватит ни сил, ни духа, - если только создание этого хаоса не было его рук делом.
  Денис Довлатов держал руки на ободе руля сверху, отбивая пальцами небрежную дробь. Он был весь в себе и эфире своей рации, подчинённый одной единственной цели, появление которой ждал с минуты на минуту и сильно спешил, невзирая на то, что двигался со скоростью каких-то двадцать - а то и медленнее - километров в час и был не в состоянии справиться с белыми жилами в собственном теле. Ему сигналили, но вопреки скверному характеру он молчал, чтобы не отвлекаться от дела и не привлекать излишнего внимания. Стиснув зубы так, что желваки и скулы прорезались сквозь кожу острыми краями на худом лице, он сканировал перекрёстки, разыскивая потерянную мишень.
  Довлатов не любил машины. Ещё меньше любил людей. Совершив в две тысячи втором, в состоянии наркотического опьянения смертельное дорожно-транспортное происшествие Денис возненавидел людей и машины особенно. Довлатову присудили больше, чем давали в подобных случаях и всё потому, что смерть потерпевших - водителя и его пассажира - наступила не от аварии, а в результате возникшей после неё драки между потерпевшими и виновником. Виновник находился в наркотической неге, был вооружён ножом, хотел скрыться; пострадавшие были убеждены в своей правоте, ощущали на двоих силу, как могли противостояли автохулигану. Результат удивил сложившуюся в тот год и видавшую виды судебную практику: пятнадцать лет колонии строгого режима. Но он не был трусом и был готов к тому, что всё-таки в конце произошло. Полжизни прошли в лишениях, испытаниях и борьбе, которые сломили его характер, пусть и говорил, что закалили.
  ...Чаще всего о зонах говорили, как о тяжёлой и нестерпимой борьбе придуманной ещё прадедами и дедами, хотя они сами их вытерпели и потом об этом гордо рассказывали... Такое множество безвестных ритуалов породили эти территории с советского времени, территории 'красных' и 'чёрных' прадедов и дедов. А сколько их полегло под безымянными крестами, один на другом за целый век, одному богу было известно. За сто лет ледяная земля Колымы пропиталась ими на сто метров вниз и исчезла без вести из памяти и с глаз, как земля Санникова во льдах... быть может, такая участь ожидала Донбасс, который не мог быть ничейным и не имел права стать чужим. Но Доберман оказался здесь не ради земли или людей, а потому что был зол на всех людей сразу. Ненавидел всех без исключения, как Мастифа сейчас:
  - Вшивый пёс! Сука! - волком смотрел Довлатов перед собой, изредка ударяя по рулю тонкой ладонью. - Блудливая псина! И надо ж было мызнуть так?! - Довлатов кипел яростью, решив, что получил от Мастифа ущерб в том виде, в котором вес его уголовного авторитета не должен был пострадать от сучьей воинской подчинённости. - Сучья порода! - стервенел он.
  Мастиф был непростым псом. Он был вожаком стаи; правда, стая была не собачья, и имя Мастиф носил человеческое, и высокую должность имел, - пожалуй, самую высокую должность в отряде, - и полномочия, позволяющие ему посадить 'тюрингского пинчера' Довлатова, начальника разведки отряда с позывным 'Доберман', за руль украденного ранним утром грузовика насквозь пропахшего чужим потом и куревом.
  За что Мастиф так поступил с ним? Всё очевидно: исходил из важности задания. А Довлатов проморгал объект наблюдения и теперь шастал по дорогам в надежде случайной встречи. Как могло случиться, что он упустит преследуемую цель в последний момент и будет колесить в её поисках без результата, он и сам не понимал и за это сильно злился не только на Мастифа, но и на себя. Впустую прокатившись по улице Ковпака, он свернул на Калинина, повернул налево на Хмельницкого, рассчитывая, что цель не вырвалась за пределы предполагаемого 'квадрата' поиска - за Третий городской пруд, иначе... Иначе, можно было считать всю эту наспех 'скрученную' разведывательно-диверсионную операцию провалившейся и в этом была его прямая вина, как начальника разведки. Довлатов пуще прежнего разозлился и вдавил педаль газа в пол... На скорости, с какой мчался грузовик, нельзя было различить действительно ли навстречу двигался искомый объект - Денис не был уверен и посчитал это неважным для себя - выкрутил руль на встречную и протаранил престижный внедорожник.
  Пренебрегая минутным испугом, Довлатов испытал настоящий животный восторг. Он сдал назад, разорвав дистанцию и схватив автомат, свалившийся от столкновения на пол, молниеносно выскочил наружу, крадучись выглянув из-за крыла. Мерседес коптил белым дымом.
  - 'Мастиф', я - 'Доберман', приём! Объект на пересечении Хмельницкого и... блядь, какая она?.. - себя спросил в рацию, оглядевшись. - ...Кажись, Калинина... в направлении Третьего пруда! Как слышишь? Приём?
  - Принял тебя, 'Доберман'! - ответил Мастиф. - До нашего приезда ничего не предпринимай!
  - Понял...
  В мерседесе кто-то завозился.
  Довлатов в туже секунду выпустил короткую очередь в днище мерседеса и следом ещё одну, для надёжности: первую - в водительское сидение, вторую - в пассажира справа. И поразмыслив, сделал ещё два выстрела в пассажира, рассчитывая, что оба - и водитель, и пассажир, не пристёгнутые ремнями безопасности - могли сейчас находиться на одном месте, на пассажирском.
  Бис затих, решив: всё, понеслось...
  После выстрелов, машины в образовавшихся снаружи дорожных заторах в обе стороны визжа тормозами и рыча моторами, которые Егор слышал также отчётливо как и стук прошивающих металл пуль, бросились в россыпную. Кто-то вёл по мерседесу прицельный огонь и выбираться в пассажирскую дверь, которая теперь нависала сверху, как решётка на колодце зиндана, в створ которой внутрь проникал приглушённый играющийся в клубах дыма свет, было смертельно опасно. Прислушиваясь к звукам снаружи, Бис решал непростую в свете возникших обстоятельств задачу, как ему выбраться из лежащего на боку автомобиля. Но, вдруг, к радости или несчастью, Алан Дзилихов стал подавать признаки жизни - закашлялся и попытался сбросить с себя мёртвое тело Берга, заливающего Дзилихову лицо струящейся из носа мертвеца кровью и недвижно поглядывающего перед собой единственным уцелевшим кровяным в области склера глазом.
  - Нихуя... братан... - прокряхтел Алан. - Нихуя! - озверел он, будто до него только теперь дошло, что случилось с ними... и с Бергом, - ...я им сейчас покажу! - как-то изловчившись, одним ударом высадил он лобовое стекло.
  Тут же в багажнике, словно пойманный в ловчую сеть кабан с диким рёвом забился Вошанов, до умопомрачения напугав Биса, который в эту секунду тряс Тутыра за ворот, но тот в сознание не приходил и продолжал, казалось, спать, даже без пульса. Сунув руку меж сидений, Егор сорвал с пояса Берга пистолетную кобуру, отобрав тот уже во второй раз: мертвецу он был теперь точно не нужен. Снаружи прозвучали новые выстрелы. Голиаф уже выбрался и тут же, получив свою пулю в крупный череп, шелестя снаряжением рухнул, звонко ударившись головой о землю, как отстрелянная пустая гильза... Под капотом внедорожника что-то загорелось и задымилось ещё гуще. Цепляясь протезом за внутренности кожаного салона Егор прополз по телу и лицу Берга на выход и добравшись до багажника, вскрыл. Вошанов, мешком с завязками на руках и ногах, вывалился под ноги Биса, который тем временем уже тянул с мёртвого Дзилихова мультикамовский разгрузочный жилет.
  - Вали в частный сектор! - скомандовал Егор, перерезав кизлярским ножом прежнего хозяина пластиковые хомуты-стяжки на руках и ногах Вошанова.
  - Как?! - спросил Вошанов, ничего не понимая.
  - Быстро! - заорал Бис в самое лицо Вошанова, брызнув мелкой слюной.
  С трудом перебирая онемевшими от оков конечностями, Вошанов на четвереньках просеменил до обочины и подобравшись к стене ближайшего дома, с прытью человека спасающего свою жизнь, закатился во двор под зелёными деревянными воротами с огромным по высоте ничем не прикрытым просветом.
  - Чёрт! Чёрт! Чёрт! - решительно выругался Бис, толи ругая Вошанова или себя, толи споря с собой, и пополз сквозь багажник за Тутыром.
  Ему не хотелось оставлять этого спящего красавца внутри горящего авто, даже если тому было уже суждено не проснуться. Но вытащить не смог, тот оказался неподъемным. К тому же надышавшись ядовитого дыма, едко заметил: быть может, Хадаеву лучше сгореть, чем попасть в руки людей с неизвестными и, глядя на мертвые тела Голиафа и Берга, точно неблагочестивыми намерениями. Бис выпустил руки Инала, которые остались торчать протянутыми за спинки сложенного сидения. На мгновение ему показалось, он бредит и всё это очевидно кошмарный сон, потому как после тяжёлого ночного дежурства в голове не сохранилось объективности, кроме вздора и чепухи способных исключительно сниться.
  С новым ударом пули в корпус машины Бис отрезвел от своих дурацких мыслей, пригнулся, осмотрелся - правда, сквозь дым никого не увидел - и с гадкой несвойственной ему суетливостью, ссутулившись, словно не осталось в нём и капли личной гордости, некрасиво побежал к жалкому укрытию, вроде кустарника дикой розы или шиповника, что со стороны походило на трусливый побег в кусты; затем, сохраняя вектор перемещения в створе горящего 'мерседеса', под его прикрытием перебежал поближе к дому, скрытому в прохладной тени, и дальше - мимо цветных заборов в деревьях, сквозь листву которых золотом сверкало летнее солнце, до самого перекрёстка, где на углу устроился макет чаши композитного бассейна небесно-голубого цвета, помимо которого Бис толком ничего по пути не запомнил.
  Бежать на протезе, на котором техническими характеристиками полагалось исключительно ходить, оказалось тем ещё состязанием, вроде марш-броска в противогазе и с раненым товарищем на плечах или пробежкой против ветра с камнями и градом ещё и с оглядкой назад, себе за спину, опасаясь погони. В последний раз, ему показалось, что там, позади, он заметил три или четыре грозных фигуры в дыму, - считать не было времени, - которые что-то искали в огне или зачаровано смотрели на него... А может, это были простые зеваки, что сходятся на пожар, как на невиданный аттракцион. Уже через сто метров Егор выбился из сил и теперь не бежал, а как будто крался, прихрамывая на прямых ногах. На Торецкой он свернул вглубь улицы, тут же продравшись через прореху в ограждении на территорию какого-то 'недостроя'. Изрядно измотанный он вбежал в разбитый подъезд.
  Дом, или скорее небольшой торговый центр в будущем, показался заброшенным. Едва оказавшись в помещении, у Егора против желания пропала всякая воля бежать дальше: за летящей в затылок или спину пулей не уследить, убегая. Гораздо честнее гордо встретить её лбом. Но так хотелось получить её не зазря, и не сейчас. Однако уйти от погони, в случае, если не померещилось и его действительно преследовали, было делом крайне тяжёлым, вернее, почти невозможным. В строении, где внутри не хватало целых проёмов, спрятаться было негде, Бис понимал, здесь ему не укрыться от пуль и осколков, разве что преследователи потеряют к нему след, а затем интерес и не станут искать. Была ещё хрупкая надежда на то, что в городе уже знают о нападении на ополченцев батальона 'Восток' и направят подмогу и помощь, подоспеют чьи-то патрули... 'В конце концов, - уже без надежды думал Егор, - казаки из Народной милиции... А может быть, повезёт и его пронесёт - он сейчас здесь переждёт, отдышится и под покровом ночи уйдёт отсюда незамеченным. А если - нет; и придётся дать решительный отпор? - решал Егор, тяжело подымаясь по лестнице, заглядывая за каждый угол. - Для отпора место не совсем подходящее, но разве был выбор? В девяносто девяти случаях из ста такое осадное положение означало быть заблокированным в одной из комнат, где забросают гранатами и расстреляют из 'калашей'. Что я могу? - ощупал он карманы голиафовской разгрузки, вынимая и пряча обратно содержимое: пять снаряжённых магазинов от 'Макарова', индивидуальный перевязочный пакет, пятнадцать-двадцать патронов россыпью, презерватив размером 'икс-икс-эль'... - Вот, сука! Это ж самая нужная вещь на войне, чтобы спрятать в него голову?! - разозлился Егор на покойного хозяина разгрузочного модуля, напоследок обнаружив в крайнем кармане упаковку влажных салфеток со 'вкусом' алоэ. - Даже кизлярский нож умудрился потерять по дороге! - быстро обругал он себя, но без гнева: с куском стали всё равно не попрёшь против свинцового града. - ...Ну, и собственно, пистолет Берга... с глушителем - небольшой помощник в такой ситуации! Перспектива так себе: не мечта!' - вынес суровый вердикт Егор.
  Словом, из того что он мог предложить вооруженному до зубов противнику была отчаянная дуэль пистолета против автоматов на лестничном марше.
  ...Межэтажная площадка была загажена человеческим фекалиями и газетными обрывками, которые растащили по углам сквозняки, в воздухе стоял тяжёлый запах экскрементов. Казалось, никогда прежде Бис не испытывал такого изнурительного страха перед тем, что будет дальше, что даже такое убежище не вызвало неприязни и отвращения. Если это началось и должно случиться здесь, что он собственно планировал, то оно, это место, совсем не выглядело так как он рассчитывал и что его гибель придёт так скоро и так нелепо, и наступит неизвестно за что. И даже не геройски, как мечтала о том Катя... И в придачу в таком месте: среди человеческого дерьма... - Хотя, - подумал он, - совершенно неважно в чьём дерьме случиться вымазаться перед смертью: человеческом или каком другом... Идущих по следу эта грязь не остановит... - и дальше подумал, - ...но - может, замедлить?! Лёжка на лестнице не совсем на ладони; если залечь чуть глубже - противник в прицеле появится раньше... Не укрытие, как хотел бы, но лучше, чем в пустом углу комнаты сдохнуть!' - мгновенно оценив обстановку и выбрав место у свода перил, Егор спустился вниз на площадку, собрал в газету, подобранную здесь же, куски заветренных испражнений и густо затёр ими небольшое окно. На лестнице заметно стемнело и затянуло жутчайшей вонью. У входа вдруг послышались голоса и шаги. Егор стремглав рванул вверх через две ступени - насколько мог это сделать на протезе со страху - далеко не резво, как бывает на родных ногах и адреналином в коленках, который как дополнительная пружина - когда весь, как пружина, как гуттаперчевый мяч. И залёг, примкнув к пистолету глушитель.
  Вошедшие вели себя тихо и разговаривали шёпотом. Бис напрягал слух, как глухой старик, приложив ладонь трубой и оттопырив ухо, но ничего не разобрал. Ноги преследователей зашаркали вверх по ступеням, но, ему показалось, не все, - всего двое, - будто кто-то не пошёл и вышел, дважды хлопнув железной дверью.
  'Может разделились? Другие пошли дальше? - мечтательно решил Егор. - Хорошо бы!.. Или, может, зайдут в тыл? А может, я ошибся, и их - целый взвод...' - сердце бешено заходилось.
  Внизу медлили, дышали тяжело, привыкали к полумраку, осторожничали.
  '...В идеале, - решил Бис, - нужно выждать и поймать на лестнице первых двоих, успеть отстреляться в обоих и не попасть под ответный огонь; в противном случае: патроны быстро закончатся, смерть наступит скоро!'
  В тишине издевательски не вовремя зазвонил телефон, о чём Бис подумал прежде, чем вообще понял, что звонит у него из кармана куртки. Сердце, будто сбилось с ритма и бешено заходило ходуном. Он отчаянно оскалился и противно застучал зубами, как крошечными молоточками. Шаги на лестнице на мгновение затихли; а может, он просто перестал что-либо слышать вокруг из-за биения пульса в горле - пару секунд было слышно только его и эту гнусавую электромеханическую мелодию.
  - Он на верху! - отчётливо донеслось снизу.
  Егор закопошился, забарахтался на бетонном полу как тогда, на гимнастическом коврике реабилитационного центра, когда учился на земле грести одной рукой, чтобы плыть. Чтобы сбросить звонок и сделать это быстро, требовалось отложить пистолет - но не сейчас, сейчас делать этого было нельзя, но и протезом тоже ничего не сделать. Перевернувшись на спину, Бис прогнулся в борцовском мостике с опорой на голову, лягнул правым протезом, чтобы согнуть его и, продолжая следить за межэтажной площадкой, стал капаться в кармане, удерживая искусственной рукой пистолет на груди. Вырвав мобильник из складок кармана, перевернулся на живот, ошалелыми глазами заметив на экране номер: нет, звонил не Песков на счёт пистолета, который Егор просил накануне и который уже раздобыл... почему-то он не вспомнил о телефоне раньше и о том, что мог сообщить Витьке о происшествии, нет... звонила Катя. Не раздумывая, Егор без жалости раздавил мобильник пистолетной рукоятью и отшвырнул от себя в сторону.
  'Господь Блядь, ты что делаешь?!' - затряслись его руки, казалось, даже протез трясся всеми пальцами сразу. - Ну, а ты, Катя, чего, а? Что за странное стечение?! - жалобно простонал он и забормотал едва членораздельно, - ...и познал я любовь, которую имеет ко мне Бог, к женщине, и уверовал в неё, потому что Бог есть любовь, и пребывая в любви, я пребываю, сука, в Боге, и Бог, блядь, во мне! - произнёс Бис, играя тонкими жилами на лице. - 'Только бога нет! - давно решил он. - И Кати нет! А любовь к ней есть...' - осознавая, что у него что-то вроде 'героиновой' зависимости от неё, психологическая патология, появившаяся ещё там, на чеченской войне, когда ничего так не хотелось, как вернуться к ней, к Кате - родной и любимой, любой ценой, любым способом, любым... только не мёртвым. И вот, он вернулся и быть с ней не смог... Что-то сломалось в нём на войне, а что именно так до конца и не понял, даже когда её не стало не понял. Он собирался оставить всё, что нажили вместе - ей и сыну; всё - это двухкомнатную квартиру, в которой большую часть площади занимали его тренажёры и разные устройства, чтобы облегчить нелёгкий быт инвалида. Но она, конечно, не осталась, - подумала: куда уйдёт инвалид на действительной военной службе из служебного жилья, - ушла сама, забрав сына. Сменила замок в свою личную жизнь и оставила его за дверью снаружи, где ему без неё стало только хуже; где ему без неё было не жить. Конечно, она не дала ему ключа от её новой жизни, не было ключа и к этой его патологии, не осталось ничего, кроме одного - избавиться от Кати, умерев. Избавить Катю от себя - не быть с ней - у него не осталось воли. В мутном сознании Егора сейчас с трудом умещались все эти мысли, которые он однажды старательно подвёл к одной единственной, финальной и отнюдь не пафосной: он здесь, чтобы умереть.
  ...Стараясь как можно меньше отсвечивать, Егор жался к бетону, будто хотел выдавить собой в застывшей форме фундамента скульптурную штамповку своего тела в мельчайших деталях, со складками одежды и носами армейских ботинок, одним живым коленом и своим выразительным подбородком; давить на бетонный пол коленным шарниром бионической ноги, как левой, не получалось. Боясь проморгать внезапное появление противника первым, он лежал, пялясь во все глаза, не замечая струящегося по шее холодного пота.
  '...это убийство, спроси кого хочешь! - вспомнил Егор свои же слова, которыми убеждал с заднего сидения 'мерса' Кобергкаева на месте подрыва Исы Абулайсова, на Соколе, - ...обычное убийство...', - в последний момент он заметил две головы, одну выше другой... и выстрелил. Долговязый безвольно осыпался вниз, утащив за собой второго, пониже ростом, взбрыкнувшего рукой, выбросившего в Биса гранату.
  'Всё!..' - решил Егор, и зажмурился.
  Он услышал, а может, перед тем как закрыть глаза и укрыться в их темноте, заметил, что отделившийся спусковой рычаг гранаты хлёстко ударив в стену, полетел вниз и через секунды прогремел взрыв, который заполнил Егора изнутри тяжёлым свинцом, от которого не шелохнуться. Он как-то уцелел. Он эту тяжесть, влитую в оба уха, чувствовал во всём теле сразу, только пошевелиться не мог. Пыль стояла в рост - от пола до потолка - и никак не рассеивалась.
  Он медленно, сначала ворочаясь, затем привстав на локти и колени, поднялся на ноги. Не издавая ни звука и без меры скалясь в обезьяньем зеве, словно ещё тот, первый примат, защищавший от врага свою территорию и угрожая всеми, до последнего, зубами во рту, спрятал пистолет в карман и, пошатываясь на ногах, стал обтирать и отряхивать лицо, волосы и одежду от серой липкой пыли. Требовалось со всеми мерами предосторожности провести разведку места произошедшего минуту назад боестолкновения, но Егор не вспомнил о тактике боя и предписанных действиях, он о них не забылись, нет; в мозгу сработало другое: это ведь ещё не было войной. Не пришло на ум и то, что где-то там внизу вооружённые люди, что гнались за ним, что нужно поскорее уносить отсюда ноги, потому что они рядом, на лестнице, и где-то неподалёку есть другие... Ему просто хотелось очиститься от всей этой грязи в раз.
  Всё произошедшее сейчас казалось Егору практической работой, рутинной отработкой типового штурма и обороны типового объекта малыми группами спецназа. Казалось, что подойдёт сейчас инструктор с секундомером, поднимутся братишки с такими же пыльными и довольными лицами, - ни как у него, - инструктор проведёт разбор, укажет на ошибки в выборе позиций, техническом исполнении тактических приёмов работы на лестнице. Они игриво вытряхнут друг из друга, похлопав по спине или плечу, летучий прах каменных стен, похвалят славный успех, пособолезнуют неунизительному поражению, при следующей отработке пожелают друг другу сокрушительной победы, инструктор даст команду 'по местам' и всё повториться так же весело и стремительно, на кураже.
  Но, снизу никто не поднялся. Никто не гремел 'снарягой', расправляя её на ремнях и лямках и беззлобно матерясь на свою стратегическую неудачу и друзей, умело отыгравших роль противника; никто не пришёл. Всё ещё приходя в чувства, Егор подобрал с пола расквашенный телефон, бережно обтёр его от пыли и не сразу заглянул за перила, совсем не думая о том, что оттуда, из-под лестницы, его мог поджидать враг или что-то безмерно ужасное и неожиданное.
  Увиденное ошеломило его: внизу на лестнице лежали два мёртвых солдата без признаков жизни, без особых опознавательных знаков и примет, умело экипированных, с оформленными, как прозвали американцы, густыми тактическими бородами, из какого-то неизвестного Егору, каких на Донбассе было не счесть, самопровозглашённого подразделения. Всё вдруг стало понятным: граната, брошенная в него, взорвалась внизу. Она, граната, в результате нелепой случайности, угодила в перила и обрушившись вниз, взорвалась, приведя нападавших к гибели.
  Где-то там, внизу, на лестнице, заговорила рация:
  - 'Хаски', приём, я - 'Доберман', доложи обстановку! Это вы, скоты, бахнули?! Я же сказал: сработать по-тихому! - почти без остановки говорил Доберман. - Приём?
  Бис с опаской спустился и, с натугой стащив с груди долговязого второго, коротышку, перевернул за плечо на спину и вынул из нагрудного кармана рацию. Лицо долговязого было спокойным и, казалось, умиротворённым, будто он нежился на солнце и нечаянно уснул. Но думать так мешало одно обстоятельство - аккуратное пулевое отверстие над правой бровью. Одежда второго наливалась кровью...
  - 'Хаски', приём! - снова заговорила рация.
  Бис покрутил рацию в тщедушных руках, нажал тангенту и долго не решался сказать:
  - ...Сработали на глушняк, - низким голосом сказал Егор, полушёпотом, - приём!
  - Принял. Валите оттуда! Ждите в машине. Мы - скоро...
  - Понял, - искажая голос, ответил Бис, будто делал его похожим на голос Хаски, которого ни минуты не знал. Его руки тряслись так, что вложи в них лоток с каменной породой, тотчас бы намыл килограмм золота, не меньше. - 'Как ещё попал?' - подивился он своей меткости.
  Довлатов без удовольствия, с чувством полного облегчения за проделанную работу, дослушал сообщение Хаски и кивком головы доложил Мастифу, кравшемуся позади: всех сработали, живых свидетелей нет. Мастиф натянул рот в улыбке и кивнул: смотри вперёд.
  Подоспевшие на место стрельбы по сигналу сарафанного радио казаки, под видом проведения специальных мероприятий по типу 'зачистки', а также поиска напавших на ополченцев преступников и возможных украинских диверсантов, искали чем разжиться в прилегающем районе, слоняясь меж добротных заборов с господскими домами за ними. Дома зажиточных были заметны издали, возвышаясь на два, а то и три этажа вверх красивыми крышками из мягкой битумной черепицы. В калитки на дряхлых заборах с ветхими хибарами, за одним из которых прятался Бис, не стучали и не совались. Таких дворов, вроде облагороженных руками восьмидесятилетних стариков дач, осталось здесь немного, как напоминание о тяжёлой борьбе за почасовой полив три раза в неделю и бессмысленном труде ради ведёрка картошки, клубники, лука и помидор. По таким случаям, Егор сразу вспоминал отца, без конца крутившего газовым ключом паутину железных труб по всему участку с водопроводными кранами где надо, правда, всегда в разных местах, разбирал на зиму и собирал весной каждый сезон и пустив воду в трубы, подолгу стоял посреди огорода с ключами, муфтами и льняной паклей в жестяном худом ведре с фанеркой вместо дна, смотрел в никуда в ожидании тонких фонтанов-протечек и слушал свист воздуха в трубах; и мать, для которой монотонная работа на грядках была особым народно-огородным сельскохозяйственным миром, не требующим умственных усилий и, казалось, нервов, если, конечно, вне поливочные дни какие-нибудь хулиганы, воры или наркоманы не вытаптывали любимые грядки, отчего мать напряжённо ругалась, грозясь всех их повесить на фонарных столбах, а после, заботливо подвешивала кучерявые кущи огурцов на скоро сколоченную отцом огородную виселицу, слушая, как тот ворчит на цену за кубометр необрезной доски, ушедшей на устройство стоек с перекладинами и дальше тащит длинные, змеевидные чёрные шланги через весь огород туда, где не хватило нужного крана.
  Место своего боестолкновения Егор оставил за несколько минут до прихода бойцов из роты Абулайсова, которые примчались на грохот взрыва и дымное облако, вырвавшееся в 'затонированное' Егором окно. Прибытие абулайсовских к серому 'недострою' на Торецкой с большой натяжкой можно было назвать как 'примчались', скорее те не спеша подошли, и винить их в этом было сложно, ведь по причине непонимания происходивших в последние дни трагических событий никто не спешил умирать. С тринадцатого июня на востоке Украины произошла целая череда перипетий, приведших власти непризнанной Донецкой республики всерьёз задуматься о боеспособности сил обороны к обороне. В эфире радиостанций украинских СМИ не смолкали сообщения о повстанческих бандформированиях выбитых из Мариуполя, заявления Министерства обороны Украины об уничтожении украинским воздушным десантом трёх автомобильных колонн ополчения южнее населённого пункта Снежное в Донецкой области. В числе потерь со стороны сепаратистов назывались: двенадцать единиц автомобильной техники, свыше сорока человек пехоты, значительное количество боеприпасов, переносных зенитно-ракетных комплексов, противотанковых ружей и стрелкового оружия... Захвачен был город Счастье. Разве было чему удивляться, когда в оборонительных сепаратистских окопах сидели: 'казаки', 'афганцы', 'чеченцы', бывшие 'зэки', белые, красные, лимоновцы, скинхеды-баркашовцы... В памяти невольно всплывали слова вооружённых вилами стариков из Счастья о том, что Счастье нужно защищать всеми силами от всего света и от самих себя... Какое боевое братство, такое и Счастье, других защитников не было. И что с того, что у себя дома они пинали бы ногами друг друга по головам? К пятнадцатому июня украинские военные подошли с севера к Луганску. В ходе ответных действий под Снежным ополченцы пленили восемь украинских десантников. Семнадцатого июня развернулись ожесточённые бои за поселок Металлист, где от минометного огня украинских военных с Весёлой горы близ Счастья погибли российские журналисты. Ну, и где, для кого счастье? Сокрушительное горе вокруг и только! Что с того, что повстанцы заявили о трех уничтоженных танках противника, а украинская сторона подтвердила сообщения о четырёх убитых со своей стороны? В этот же день поселок Металлист был взят украинской армией... А ещё Иса со своей охраной... и теперь убит Голиаф и члены его группы. Новые потери только множились, разумных объяснений этому не было, ответных мер - никаких...
  Ротой Исы теперь командовал его заместитель, осетин Тимур Бероев, в связи с чем, осетинскую роту за последние сутки в шутку, конечно, не сами, - в батальоне хватало юмористов, несмотря на траур по погибшим, - прозвали 'Гайдаровской', а кое-кто и вовсе - ротой Тимура и его команды.
  Возвращаться в батальон, почему-то Бису показалось, неразумным. Он искренне опасался, что ротное начальство всю вину за убитых, раз он жив, возложит на него: ясного ума многим не доставало, а с фантазией - наоборот - был завидный избыток. В спешке, через прореху в редком заборе Бис пробрался на соседний участок, пересёк улицу, забрался в чужой двор и оттуда скрытно и подолгу изучал безопасность своего пока неопределённого пути, долго плутал по узким улочкам в зарослях, оказался где-то на Дубравной и неожиданно близко, за стеной, вдруг услышал глухой выстрел. Тот самый, какой свойственен, когда стреляют наверняка: или в свою голову; или производят последний добивающий выстрел в жертву, гарантирующий её смерть. Вместе с выстрелом лопнуло что-то стеклянное...
  
  Мягко продвигаясь вдоль стены живописного дома, Довлатов первым заметил на крыльце двух мужчин с нагайками в руках и автоматами на груди, и третьего, выходящего из парадной двери с бутылкой вина и в белоснежном банном халате.
  Доберман сигналом остановил Мастифа: оба замерли.
  - Вы здесь один? - спросил мужчина в казачьей кубанке с красным галуном. - Ваш дом?
  - Дом не мой... - сказал мужчина с вином, словно не очень остроумно шутил, - ...и я - не один. Что случилось?
  - Здесь, неподалёку, на Богдана расстреляли автомобиль с ополченцами, что-то слышали? Может, заметили подозрительное: людей, машины?
  - Подозрительное? Кроме вас - никого... - насмехаясь, ответил тот, запахнув халат.
  - Кто ещё в доме? - нагло спросил второй, играючи крутя в руке нагайку...
  Довлатову второй не понравился сразу: на уровне подсознания матёрый Денис угадал в нём желторотого сидельца.
  - Какое вам дело? - раздражаясь, удивился хозяин дома. - Жена...
  - Вино вкусное? - наглый сметливо и по-хозяйски забрал бутылку из рук.
  - Прошу предоставить дом к досмотру! - потребовал первый.
  - Пошли нахуй, холуи! - сказать мужчина и глухо вскрикнул от удара под дых.
  Довлатов не успел даже опомниться, как мужик в халате осел наземь и скрючился, поникнув головой до колен, держась за грудь. Оборотливый властно придержал его за махровый ворот, обтирая о белоснежное плечо нож.
  - Вот бандерлоги! - прошипел он.
  - Чо такое? - спросил из-за плеча Мастиф.
  - Пузо вспороли лоху...
  Когда казаки вошли в дом, Доберман просигналил: вперёд.
  Из дома донёсся истошный женский крик пойманный и придушенный ладонью, и звуки неравной напряжённой борьбы.
  На крыльце в белом окровавленном халате, как ненужный хлам, как снесённое с чердака, поеденное молью и мышами драповое пальто, и брошенное под ноги, умирал молодой человек, крепко сложенного, с ярко-синими как небо глазами. Он проводил их рассеянным подслеповатым взглядом, беззвучно шевеля губами, вероятно осознавая и от этого яростно гримасничая, что этих ему тоже не остановить.
  Влетев в дверь, перед Доберманом почти сразу, возникла спина подонка с нагайкой за поясом сзади, будто хвостом, ножом и бутылкой в руках. Тот круто развернулся и завидев ствол, без слов поднял руки и шумно выдохнул.
  Это мгновение было неуловимым, но Денис даже успел подумать:
  'Въебать ему, что ли... И вино допить?' - но решил иначе: выстрелил казаку в лицо, вроде бы, в щёку под глаз, как успел заметить.
  Бутылка вина разбилась, растекаясь содержимым под грохнувшееся рядом безжизненное тело, через которое Довлатов хладнокровно переступил. Второго, в кубанке, стащив с полуголой женщины и протащив по полу до самого выхода, застрелил Мастиф, пустив казаку пулю в ключицу через всё тело. Тот настолько был растерян, когда двухметровым Мастиф схватил его за шею, что не оказал никакого сопротивления, а после выстрела обмяк до состояния тряпичной куклы. Девушке Денис прикрыл красный рот ладонью, сдержав крик, который застыл в её выразительных изумлённых глазах.
  
  ...Если бы не бой стекла во дворе, Егор Бис наверняка пропустил бы звук выстрела из пистолета с глушителем мимо ушей, но точно - не второй. Он слишком хорошо знал этот специфический звук, и помнил, что куда отчётливее слышно падение стрелянной гильзы. Держа в руках оружие Берга, Егор не усомнился для чего оно было нужно в таком виде Кобергкаеву, и уже не сомневался для чего оно людям в доме. Егор не был патологически справедливым или человеком с повышенной социальной ответственностью, но почувствовав злость и запах недавно пролитой крови, воспрял; а ещё этот истошный женский крик о помощи, который вдруг напомнил о Кате и разбитом телефоне... Может, он не услышит её голоса до самой смерти, но сейчас у него сомнений не было: сегодня он точно не умрёт.
  Егор довольно быстро нашёл входную дверь в античной стене из декоративного кирпича ванильного цвета, заглянул внутрь, осмотрелся, оценил обстановку, ступил во двор. В распахнутые для жаркого лета окна было слышно, как голоса поднялись этажом выше, вероятно, осматривались, решил Бис.
  - Вы - одна? - будто жуя жвачку спросил сиплый.
  Девушка не ответила.
  - Одна в доме? - грозно повторил второй с низкой тесситурой голоса.
  - Нет, с Ильёй... Он открыл дверь...
  - Есть кто ещё?
  - Нет. А где Илья? Илья! - позвала она.
  - Не волнуйтесь: ваш муж в порядке. Бандитов мы обезвредили... С минуты на минуту сюда прибудут следственные органы для установления причастность нападавших к украинским разведывательно-диверсионным группам, орудующим на территории Донецка... - заботливым голосом сказал сиплый, - ...так что, собирайтесь, отвезём вас в безопасное место...
  - Спасибо, мальчики! Спасибо! Думала, убьют, а тут вы... Пусть Господь, вам даст всё, что попросите...
  Мастиф и Доберман весело переглянулись.
  - А ты, дашь? - спросил Мастиф низким голосом. - Или, может, в рот возьмёшь?
  - Спасибо... - пробормотала она дрожащими губами и нестройными ещё от ужаса мыслями, сгребая с кресла одежду.
  Она ничего не поняла. Но и Мастиф не нуждался в согласии, не намерен был дожидаться ответа. Уже давно он делал это без особого женского разрешения: во-первых, это возбуждало его куда сильнее; во-вторых, физически сильным оно не требовалось. Кто сильнее, тот прав. Язык силы был далеко не на стороне слабых и давно заключался в понуждении слабого и насилии над ним удобными для выживания в подобных местах аморальными способами, выведенными как самая гнусная форма вируса в лабораториях Советской армии, имя которого 'дедовщина'. А кто ему подвергается, - молодой солдат, доброволец, ополченец или женщина, - разбирать было незачем. Шла война. Война всё спишет. Отпустить себе грех на войне было легко, особенно когда он не требует тяжёлого искупление, и просто, если дело только в свече у иконы без особой разницы кому.
  - Держи её, - приказал Мастиф напарнику.
  Девушка снова яростно завизжала.
  Добравшись до лестницы по полу усыпанному трупами, Егор оказался у дверного проёма спальни в тот момент, когда молодую визжащую женщину схватив за волосы, поволокли и повалили на белоснежную, ещё дышащую теплом прежних тел, кровать.
  - Эй! - громко окликнул Бис, держа обоих на мушке. - Кто такие?
  - Спокойно, не стреляй! Свои мы: позывной - 'Мастиф', слыхал? - сказал высокий тяжёлым голосом, за пазухой которого торчал голубой десантный берет. - Его - 'Доберман', - перевёл он внимание на второго, ростом пониже.
  - Я - командир разведки... - сипло добавил второй в интонациях бывалого сидельца. - А ты кто, откуда?!
  ...Бис, удивился себе, признав во втором 'одиноко стоящее дерево' в толпе зевак на 'Соколе', в той же толстовке, в тех же чёрных тактических брюках, те же злые глаза на лице... и вот - 'одинокое дерево' и этот 'человекопёс' Доберман, командир разведки - один человек: вот удивился и обрадовался бы Тутыр?!
  - Нет такой должности... - сказал Егор, произведя три выстрела, - ...в российской армии уж точно! - возбуждённо закончил он фразу.
  В своей новой должности, в силу понятных причин, Довлатов недолюбливал слово 'начальник', которое сыграло с ним злую шутку, роковую ошибку в ситуации с Бисом. Там, где Довлатов провёл полжизни, 'гражданин начальник' был деспотичным надзирателем пенитенциарного учреждения, патриархальным носителем власти, который, даже если особо не зверствовал, что, безусловно, случалось, чинил порядок по своему усмотрению, случалось, впрок усмиряя идейных и дерзких или опасных арестантов с бунтарским характером. Куда понятнее для Дениса звучало 'командир', ведь так называли не только руководителя воинского подразделения, но и человека отвечающего за порядок, старшего команды или стройотряда, таксиста, в конце концов. Но Довлатову показалось мало быть в должности командира группы или роты разведки в отряде, начальник разведки был определённо по статусу выше.
  Первую пулю Бис пустил Доберману в голову, который молниеносно рухнул на кровать ещё держась за руки девушки и медленно уполз вниз, будто его уволокли за ноги в ледяной ад демоны Нильфхейма; вторую и третью - в живот и грудь Мастифа, который был крупнее и выше не только особей своей животной породы, но и Биса, почти на две головы. На этот раз, Бис испытал лёгкое удовлетворение тем, что проведённые в спецназе годы после тяжёлого ранения позволили ему почти до совершенства довести стрельбу из пистолета. Это было полезным умением для спецназовца с одной левой. Обездвижив руку хрипящего десантника для начала ударом ботинка, а затем обвалив на неё всю массу, наступив ногой, Егор вынул из нагрудной кобуры ствол, к которому тот отчаянно тянулся:
  - Подозреваю, ты, вожак этой бродячей своры, р-раз болтать стал первым? - взволнованно сказал Егор, заикаясь. - Из какого вольера вырвался?
  - Что? - прохрипел тот.
  - Кто такие? - повторил Бис, заметив, как девушка с кровати, словно по раскалённым углям, на цыпочках, бросилась в свободный от мебели угол и спряталась в него, зарывшись в одежду.
  - Спецбат 'Гойи'... - Мастиф терял сознание.
  - Стой-стой, не уходи... Нет! Погоди... - Егор бесцеремонно постучал глушителем пистолета по крупному вспотевшему лбу десантника. - Должность твоя?..
  - Комбат, - прохрипел Мастиф, совсем без той привычной гордости с какой обычно заявляют о подобной высокой должности и прикрыл глаза.
  - Что за спецназ такой с собачьими позывными?
  Но комбат, 'вильнув' на прощанье хвостом, - так представил Егор пса Мастифа, - уже бежал вслед за Доберманом и ничего не ответил.
  - Вот, видишь, как вышло? - не без основания признал Егор значение стариковской поговорки пророческим: как жил, так и сдох... - разглядывая убитого, Егор вдруг поймал себя на мысли, что ни при каких обстоятельствах не желал бы оказаться в таком виде, когда потешаются над трупом и его бесславной смертью.
  Тём временем, полураздетая и совершенно потрясённая девица, таращилась из угла и тихо стонала в клубок скатанной одежды, совсем не понимая, что происходит. Она не могла отвести глаз от человека-собаки, который буквально пару минут назад был её спасителем, затем, насильником, пока не явился новый, ещё ничего не потребовавший. Егор стянул с дивана покрывало и предложил ей укрыться. Несмотря на то, что тело породистого Мастифа лежало ближе, она украдкой поглядывала на Добермана, будто боялась его сильнее, даже мёртвого. Бису показалось это было странным, ведь тот, всего лишь держал её руки, а этот, заметил Егор, успел ослабить ремень и расстегнуть ширинку.
  - Не бойся его, мерзавец уже мёртв! - сказал он тихо. - Никудышный оказался 'командир разведки'... Отвратительно её организовал! Посиди тихо, хорошо? Побудь здесь, - прошипел он сквозь указательный железный палец поднеся его к губам и крадучись вышел из комнаты:
  'Что ей ещё делать? - Сидеть и бояться!.. Панически боятся людей в форме - и этих, и тех... Всех! Потому что они стреляют друг в друга - могут застрелить и её - не то, чтобы трахнуть, когда заблагорассудится!'
  В доме больше никого не оказалось. Егор осторожно выглянул, не касаясь тяжёлой шторы, в окно:
  'Странно, - решал он в голове, - комбат собачьего спецназа и командир какой-то разведки... - усмехнулся он нервно, - ...пошли на дело вдвоём?.. Как бы ни было - нужно валить!'
  - Живо собирайся! - вернулся он в комнату, выглянул в очередной раз в окно через тюль, не дыша, чтоб не всколыхнуть её дыханием. - Ну, живее! - резво подскочил он к ней.
  - Ой! - торопливо подбирая вещи с пола и запутавшись в волосах как в ширме, она нечаянно врезалась Егору в живот головой.
  - Кем был убитый на входе? - спросил Бис.
  - Какой? - спросила она и снова заплакала: будто из-за произнесённого: убитый.
  - В халате? - уточнил Егор.
  - Клиент, - призналась она.
  - Что за клиент? Ты - торговый представитель, что ли?
  - Ага... - язвительно ответила, сверкнув потёкшими глазами, полагая, что он либо издевается, либо смеётся над ней, - ...представитель!
  - Проститутка, что ли?! - вдруг догадался Егор, внимательно рассмотрев девушку, потому что никогда не видел проституток в глаза и так близко: совсем обычная, - показалась ему. - Он какой-то бизнесмен?
  - Нет, - сторож! Нанялся за домом присматривать, ну, и поселился тут... А хозяин дома... - Илья говорил, ну, клиент... сторож, - ...за границу сбежал.
  - Илья... сторож... - сошлось в мозгах у Биса, попеременно выглядывающего в сад, под каждое окно, словно в ожидании опаздывающих гостей.
  - Идти есть куда?
  - К подруге можно пойду? - запросилась она.
  - Можно. Сюда не вздумай возвращаться! Когда этих найдут, здесь будет засада, поняла? - она кивнула. - И поменяй работу: твоя - дюже опасная... Готова? - Бис оглядел девицу. - Держись здесь, за ремень! Выходим!
  Пока Егор у входной двери оценивал обстановку снаружи, девушка, вопреки всем обстоятельствам и ужасу от вида окровавленного трупа на крыльце, уютно устроила голову на плечо своего последнего спасителя. Егор выждал условно-неопределенную паузу и, наперекор желанию девичьих каблуков и здравому смыслу идти через калитку, двинулся на задний двор.
  - Меня Анжела зовут, - вдруг заговорила проститутка. - А тебя?
  Занятый делом, Егор промолчал.
  - У тебя чего такая рука интересная? Ты - трансформер? - продолжила она болтать, не признавая сказанное глупостью. - В кино видела...
  Егор обернулся и коротко прихлопнул её по растрёпанной голове этой самой рукой, как бьют по будильнику, чтобы тот не трезвонил на всю 'марвелонскую' вселенную. Анжела испугано затихла, послушно следуя за проводником, не выпуская ремня, наступая на пятки, путаясь и подбирая ногами.
  Через предусмотрительно сделанную хозяевами домов калитку на заднем дворе, Бис и Анжела проникли на соседний участок с помпезным, подобно первому, особняком. Пересекли спешно двор и оказались на улице Сержанта Герасименко. Людей в округе не было. Егор расстегнул разгрузочный модуль и бросил его под куст смородины.
  - Куда тебе? - наконец заговорил Егор, пряча в куртку пистолет.
  - 'Донбасс-Палас', пожалуйста, - сказала она, будто назвала таксисту пункт назначения. - За вторым городским прудом, по Бохумской, прямо...
  - 'Палас'... Это же гостиница?
  - Угу, - только и сказала она.
  - Подруга живёт в гостинице?
  - Работает там... - сварливо посмотрела она в глаза.
  - Идём, - сказал Бис.
  - Пешком? - удивилась Анжела. - Я же не дойду! Это далеко!
  - У тебя есть машина? - сомнительно, с укором, посмотрел Бис.
  - На такси... - предложила Анжела парфюмерно-выразительным тоном.
  - Блядь! - выругался Егор, размышляя об очередном геморрое, свалившемся на его голову.
  - Ой, всё! Когда хуй стоит - Анжела, а как на такси - так, блядь?! Пошёл ты!
  - Стоять! - жёстко сказал Бис, неприятно испугавшись собственного голоса.
  Попутных машин было много. Уже третий остановился и согласился на приработок. Водитель был сговорчивый и Егор договорился за не очень дорого, в ответ, тот стал жаловался, что в нескольких кварталах 'оплотовцы' и 'восточные' всё оцепили и все автомобильные потоки слились в единственный, на Бохумской и, что через час, здесь будет пробка не хуже московской. Егор насупился, заслышав о Москве.
  
  ...В Москве было жарко. Лето наступило раньше, потому как зима выдалась тёплой, не как в прошлом году, когда Егор пил по-чёрному с тоски и едва не замёрз на улице - всё потому, что наполовину искусственным телом не ощущал холода, а вот тоску чувствовал даже протезами.
  Этим утром, ещё до уроков в школе - надо было к третьему - Матвей наведался на квартиру отца, который дверь не отворил. Хорошо, у всегда предусмотрительной Кати, остались ключи, которыми Матвей открыл дверь и попал внутрь, тут же позвонив матери:
  - Ма, отца нет дома... и судя по всему - давно. Я в морозилке пошарил, там пропало всё, что могло испортиться. Правда, съестного было мало...
  - Да?.. - испугалась Катя, в голове которой мысли побежали своими путями, казалось, во всех возможных направлениях сразу.
  - Ма, я после школы погуляю?
  - Нет, - оборонительно сказала она, не раздумывая.
  - Ма, ну, 'пэжэ'?!
  - Нет. Дома увидимся... - И отключила трубку.
  Она не знала, куда звонить мужу и почему-то сразу набрала неизвестный номер, до которого не дозвонилась накануне, слабо веря, что неизвестный номер мог быть Егора - в то время, как он едва не проклял её, лёжа на обоссаном бетонном полу, тут же расквасив мобильник рукоятью пистолета...
  
  ...Не доехав до конечного пункта, Бис попросил извозчика высадить их за квартал от гостиницы 'Донбасс-Палас', он расплатился и они вышли. До перекрёстка шли пешком через сквер, разминувшись с каменным Ульяновым. Улица Артёма была Егору знакома, в компании злого Берга, красавчика Тутыра и великана, с горечью вспомнил он, они не раз проезжали здесь мимо. Егор шёл угрюмый и изредка оглядывался, а Анжела порхала рядом на пружинистых каблуках и остановились на углу, под деревом, в пяти шагах от подземного перехода:
  - Дальше - сама... - сказал Бис. - Справишься?
  - Легко! - согласилась Анжела. - Так, как тебя зовут? - не сдавалась она.
  - Данила.
  - Фу, как примитивно! - сказала она манерно, как если бы жаловалась на свою ручную собачку за то, что та лижет всё подряд. Подумав об этом, в голову Биса забралась пошлая мысль. - Напиздел, наверное? - неожиданно добавила она, разрушив его фантазии. - А позывной есть?
  - Киборг, - снова соврал он.
  Анжела кокетливо поморщила носик:
  - Звучит грубо... Тебе самому нравиться?
  - Не очень... - признался Егор.
  - Поменяй тогда...
  - На что?
  - Ну... хотя бы... на 'Бамблби'!
  - Ну, да! Придумала тоже! - ласково улыбнулся Бис, как умел. - Всё, хватит разговоров, иди! Про то, что видела - забудь, и никому ни слова!
  - Ладно, - согласилась она. - Заезжай как-нибудь... Поблагодарю за спасение... бесплатно! Дорогу теперь знаешь!
  Егор смущённо кивнул:
  - В том виде, в котором придаются горячим забавам, получая подобную женскую благодарность, у тебя на меня не встанет!
  - Ой, какие нежные... - бросила она взгляд. - Думаешь, этой штукой можно испугать? - кивнула она на протез. - Ты чего первый на этой планете с ним? Или думаешь: такие как ты к другим тёплым женщинам ходят? - тут же сбавила она тон. - Сейчас в каждом кинчике такие! Ты живой приходи... и с хозяйством! У тебя же, там, не железяка? - хитро улыбнулась она. - Остальное - решим на месте... - киношница сорвала неубитый бомбежками жёлтый одуванчик под ногами и, преисполненная кокетства перешла дорогу, не взглянув ни вправо, ни влево. На противоположной стороне, за переходом, ухватилась за декоративный уличный фонарь, описала круг, послав воздушный поцелуй стоявшему под деревом Егору.
  - Профурсетка колхозная... - оборвал он взгляд, обратив его в ноги: 'Куда податься? - уже думал он. - ...и Пескову не позвонить, и в батальон не вернуться... К Анжеле... тоже не пойдёшь... - впрочем, он сразу знал, что их встрече никогда не случится.
  
  В городе вечерело. Вечер всегда возвращал мысли о потерях и Егор уже не так яростно был настроен, как днём. Он сел в том самом кафе, пожалуй, единственном месте, которое знал в городе, где впервые обедал с Песковым:
  'Может быть уехать домой, пока не поздно? - задал он вопрос. - 'Я часто думаю о том же', - ответил ему воображаемый Песков. - Егор за долгое время крепко выпил, от чего в раз стал пьян, каким бывал в минуты тяжёлого запоя. - Но, там ведь ещё хуже... - ответил он Пескову и себе. - Что ждёт меня дома? Убогое существование, оборвать которое я приехал сюда? Катя никогда не будет со мной, ноге не отрасти, сын - вырос, презирая! Правильно, сын, правильно! Нужно учиться жить вне моих историй, потому что правды в них ровно столько, сколько я позволил в них быть, и всё ради того, чтоб прикрыть свою трусость, тупость и стыд... - в кафе отворилась дверь и забренчала фэншуйская трель. В дверях появился старик, он купил стакан домашнего квасу, присел напротив и стал неторопливо пить, - ...правды ровно столько, чтобы зарыть себя в могилу с торжественными почестями!
  Всех, кого Бис знал, с кем был близок - так сложилось в его жизни с самого окончания училища - давно убиты. Вот они - славные парни, настоящие герои - не то, что он: одни - погибли в Дагестане, другие - в Чечне, третьи... А не было никаких третьих... Третий, как раз был он - тот, который ещё не в аду, но и не в раю - тот, который жрёт водку и дрючит их баб... Да и баб никаких не было, была одна, бедная и несчастная Катя, и той не стало... - казалось, пьяный Егор, полез в карман за деньгами, которые вдруг оказался готов потратить на проституток, раньше, чем вообще успел подумать об Анжеле сильно раскисшими мозгами. - А почему - нет?! Будет сосать пока бабки не кончатся - денег-то дохуя! А потом, потом убью себя! - преисполненный новым, сакральным желанием, Егор поднялся из-за стола, проверил в кармане ствол, бросил в пустую хлебную корзинку тысячную купюру и, хлопнув дверью, вышел в ночь под бренчанье даосской гирлянды.
  В 'Палас' он отправился пешком: пьяный, хромой и целеустремлённый, с фэншуйским звоном в голове. Давным-давно, в какой-то тяжёлый момент, спустя полгода или, может, год после подрыва на фугасе, Егор наконец осознал всю глубину своей беды и понял, что ему во век не будет дано что-то бесконечно важное и нужное, кроме преодоления самого себя и трудностей, связанных с оторванными взрывом конечностями. Он, конечно, пробовал не думать и даже построить для себя вектор новых ориентиров - и ему не понравилось: долгое кропотливое преодоление одних ничтожных испытаний ради других - что может быть бесполезнее? Вереница ничего незначащих по отдельности успехов на пути к такому же незначительному результату - всё, что могло ждать впереди. Всё равно, что застегнуть пуговки на пижаме биопротезом - невозможно, а вдруг бы вышло... Но, что с того? Не станешь же тратить полдня, доказывая ещё раз самому себе и всем, что однажды получилось?.. Ебаная война! Жизнь на войне раскрученная юлой, в обычной жизни обратилась для Егора центрифугой в тысячу оборотов. И почти всё оправдывала. Война всегда всё оправдывала... Война семидесятилетней давности оправдывала жуликоватое ворьё во власти обрушивших страну в тотальную нищету сегодня, семьдесят лет спустя. Совсем другая, чеченская, оправдывала сортирное турне-мочилово концерна Калашникова; взрывы многоквартирных домов; солдат, которых перемолотила по 'афганскому' сценарию, затем распихала по сектам 'ментов' и 'чоповцев'. Оправдывала 'мерседесы' и золотые часы Святейшего Патриарха, генералов-миллиардеров, лживые выборы, кандидатуру президента, беспрецедентную чушь, муть и коррупцию, помолодевший алкоголизм и безработицу... Эта война в один момент и ускорила и замедлила жизнь Егора, и если он пытался её забыть - те, кто окружали - братишки из спецназа, калеки реабилитационного центра, безрукие пловцы в бассейне, безногие ходоки марафонских дистанций - забыть не позволяли: война, как и борьба с её последствиями, была повсюду, в каждом взгляде... На этой уродливой размазывающей и разматывающей скорости, будто внутри термошейкера, пытаясь не замечать, не обращать на них внимания, Егор вместе с тем перестал замечать тех, кто вращался с ним рядом - Катю, Матвея, родителей, которые в силу почтенного возраста вообще отстали где-то там, размотанными. На этих оборотах Егор уже не замечал никого - ни тех, кто шкандыбал с ним по маршрутам терренкуров, плыл на закрытой воде, учился ходить или двигать новыми ногами и руками, ни их, кто вращался с ним на его оси. Где-то там, куда он чаще смотрел, за центрифугой, размытые акварелью на зыбкой земле, остались крепко вкопанными только деревья и мечты о простой, лёгкой и понятной жизни, которую раньше принимал как есть. Его жизнь затаилась здесь, на тысяче оборотов, где его потерю никто не заметил, кроме Кати.
  Долгожданные немецкие протезы появившиеся позже, - для Егора было совсем поздно, - на короткий миг прикрутили его обратно к шаткой почве, но белый свет уже был другим, чужим - дорогие близкие люди съехали с его орбиты, словно переехали в новый свет. Они, вроде, были, и вроде бы, нет. Вроде загсом он навсегда женат на Кате, но - теперь, и загс не отыскать и жены никакой нет: нет её, где она? Егор бунтовал недолго: упиться до смерти не получалось, повеситься тоже... Своим гневом Катя словно наложила на мужа проклятье - на не абы какую, а геройскую смерть - так он оказался здесь, на земле велико-киевского княжества, ища ритуальную погибель. Он и в Боге неспроста разуверился: считал Его лжецом, с презрением относился к высшему наказанию. Когда слышал: накажет; плевался. Не верил в него, не верил человеку, который это утверждал. Чьими бы устами Он не говорил: человек одинаково легко произносил и правду и неправду как правду... Егор верил в другое, в другого - в человека с отвёрткой, который брал ответственность на себя и вершил суд. Конечно, такой человек мог ошибиться, почему нет? Справедливые российские суды ведь тоже ошибаются. Редкий суд различал во лжи правду и отличал правду от лжи, и справедливо решал кто виноват, а кто нет... Судья такой же человек из плоти, крови и говна: одному человеку можно, почему другому нельзя? А если так, тогда любой человек - есть суд! Вот Бис и судил: приговорил к смерти сначала Бога, затем себя.
  ...Под каменным памятником, наблюдавшим за происходящим с хитрой, едва приметной, улыбкой, где четырьмя часами ранее Егора с проституткой высадил таксист, не очень трезвого Биса остановил патруль. До 'Паласа' было рукой подать.
  - Эй, уважаемый, постой!.. те-ка, - услышал Бис, впрямь решив, что к нему обратился Ульянов, дважды заметив его на одном и том же месте за вечер. Егор пьяно взглянул в сторону противолежащую от патруля и останавливаться не стал, махнув приветственно протезом. Он в самую пору разошёлся - а это, как на марафонской дистанции или марш-броске в спецназе - нельзя останавливаться: не можешь идти - ползи, главное - не отступать и не сдаваться! Только со второго окрика Егор сообразил: двое, слева, обращались к нему. - Эй, чепушило, стоять!
  Егор с мучительным усилием затормозил:
  - Вы мне? - удивился он.
  - Нет, блядь, Ленину! - они всё поняли, когда он пошатываясь, едва устоял.
  - Тебя чё, комендантский час не ебёт, что ли? Документы давай? - сказал одетый в синюю, советского покроя школьную форму с похожим нарукавным знаком и, вызвавшую у Егора едкую ухмылку смешную фуражку, в которой тот походил на кадета царской России. Второй, в кубанке и охотничьем костюме, напомнил Егору двух пристреленных в доме, на Дубравной. Уже ближе, Егор разглядел на нём петлицы с вышитыми, казалось, кривыми мусульманскими саблями, нашивкой группы крови, выше которой была идентичная с надписью 'Витязь', и такая же с другой стороны, с надписью 'Крымский': понять что-либо, читая слева направо, где между пришитого мешали раскосые азиатские глаза и острые скулы, не получалось. Может это и был 'Крымский витязь', решил Егор, но глаза выдавали в нём скорее сына монгольских степей. И если бы не свет иллюминированного 'Паласа' за их спинами Егор спьяну решил бы, что попал в семнадцатый год прошлого века накануне Октябрьской революции, месяца за три-четыре... или в Монголию того же периода.
  - Ты чего, блядина, лыбишься? - сказал вдруг бурят безо всякого акцента.
  - Вы кто такие?! - спросил Бис, скривив и без того кривую физиономию.
  - Сводный отряд Крымского казачьего войска! Помогаем донецкой народной милиции в охране общественного порядка и общественной безопасности...
  - А, понятно... Так ты, казак... или всё-таки казах? - спросил Бис, прищурив по-монгольски глаза. Несмотря на состояние, он быстро оценил их устрашающую мощь, которой они подпитывались из рукоятей кожаных изделий: первый сжимал ручку нагайки заправленной за пояс, второй - дубинку, вроде той, какие были у бандеровских, 'оунбэшных' полицаев. - Ну, обеспечивайте! - смело хмыкнул он, повеселев и представив, что нынешним стали выдавать кожаные фаллоимитаторы для укрощения строптивых и буйных, и добавил. - Какого хуя вы приебались ко мне со своими секс-погремушками?
  - Хочешь схлопотать нагайкой меж глаз за неуважение к представителям власти? - строго сказал кадет, всем своим видом показывая, что он выше насмешек.
  - Так это вся помощь от вас: людей плётками пиздить? - пьяно улыбнулся Бис.
  - Я тебя разделать как конскую колбасу, сука! - не сдержался бурят, сузил глаза и хотел было ударить дубинкой Биса по лицу, но грянул гром с огнём и искрами, камнями и комьями земли.
  Бис рухнул, как подкошенный, не выбирая места, куда смог; обхватил руками голову, словно захлопнув меж страниц надоевшей недочитанной книги, которую швыряют в угол, вполне заученным движением, которое делал всякий раз при грохочущем близко, а иной раз неблизком взрыве. Иногда и не взрыве вовсе. Последний подобный случай произошёл с ним в солдатской столовой отряда, когда будучи дежурным офицером от руководящего состава проверял качество приготовленной для бойцов пищи, где повар, конечно же, не нарочно, по неосторожности уронил поблизости огромную толстостенную алюминиевую кастрюля на пол. С тех пор, Егор знал, что плохо переносит не только гром фугасных разрывов, мин и снарядов, но и резкие неожиданные звуки и шумы совсем несвязанные со взрывами одной природой.
  ...Егор быстро понял: это не кастрюля, а артиллерийская мина или снаряд последнее время частенько залетавшие в жилые районы города бог весть откуда. Придя в себя, и, казалось, окончательно протрезвев, на бесчувственных, но шустрых локтях и коленях Егор уполз к ногам самодовольного Ильича. Вокруг ничего не было видно, в воздухе стояла пыль и пахло порохом. Он прислушался - не летит, не свистит ли ещё, но, как известно, своя пуля или осколок мины не свистят, - ничего больше не слышал. С недавних пор, снаряды рвались в городе бессистемно, часто убивая и калеча гражданское население, словно где-то там, за городом, у миномётного орудия, пригвоздив карту к ящикам с минами по углам гранёнными стаканами и бутылкой на троих, пьяные украинские артиллеристы, боги самых разных войн, выбрали наугад, как в рулетку, цель на карте Донецка и произвели выстрел. Егор ждал: может быть, они выбирали следующую, пока Бис сидел под монументом, а может, накатив по стакану, перекурили и отправились спать.
  'Хорошо вечер поздний...' - быстро оценил и представил Бис, что могло произойти, когда сквер оживлён или угоди снаряд в жилой дом, или больницу. От этих страшных мыслей Бис поморщился и затряс пыльной шевелюрой, словно желал вытряхнуть уродливое раздумье через рот на землю, но в действительности, пытался вернуть себе слух.
  Когда пыль рассеялась, казаков рядом уже не было. В десяти метрах от того места, где они стояли в земле зияла воронка. Непонятно откуда в сквере появились люди. Их было довольно много и они шустро двигались, будто черти повылазили из дымящего колодца. И, что-то выразительно жестикулируя и крича ему в лицо, утащили по мраморной лестнице под землю, но в голову их крик не проникал - вакуум в голове Егора заполнил шум и редкие слова, которые он произносил в ответ незнакомым самому себе голосом. На выходе из подземного перехода Егора перехватили шумные молодые женщины заботливо тянувшие к нему тонкие руки. На этих руках, мимо вооружённых дворецких и крутящихся адовых дверей, Биса заволокли в освещённый белый зал с глянцевыми полами, мраморными колоннами, зеркалами, цветами и мягкой мебелью и уложили на диван с подушками, где Егор в конце концов понял, что попал в рай.
  'Так вот что обещают шахидам?! - подумал он одурманенной головой, разглядывая молодых наложниц. - ...Чудо-рай!' - поскрёб он пальцем под глазом, куда при взрыве ударила маленькая окалина тротуарной плитки, будто хотел соскрести оставшуюся на щеке щекотку и только на секунду прикрыл глаза, как услышал знакомый убедительный и доходчивый язык, который в отдельных ситуациях у одних снимал напряжение и создавал его у других.
  - Так, блядь, разойдитесь к хуям! Освободите место! - откуда-то издали, за пределами его слуха, словно из-за тяжёлых дубовых дверей, кричал звонкий голос, который прорвался наконец к нему, растолкав остальных. - Я знаю его: это Даня 'Бамблби'! Смотри, какая у него рука! - сказал голос, подтвердив близкое знакомство друг с другом.
  Бис открыл глаза.
  - Узнал меня? Это я, Анжела! - прояснилась фигура.
  - Где эта шваль ёбаная?! Нахуя притащили алкаша сюда?! - стремительно подскочил другой, грубый голос, а затем сверху над Егором склонилась голова казака-бурята с накрученной в себе внутренней яростью. - Всякая алкашня будет ещё учить Родину любить!
  - Вообще-то, он из наших! - заступилась Анжела.
  - Из каких наших?!
  - Из ополченцев! - огрызнулась она.
  - Откуда тебе знать?! - усомнился тот, но скоро сам передумал: кому ещё было лучше знать, как не проституткам.
  - Знаю! - звонко, с претензией сказала Анжела.
  - Да?! - бурят в замешательстве распрямился. - Ну, давай... - дьявольский огонь его узких глаз поугас, - ...лечи его тогда! - смирившись, отступил он. И оттуда ещё раз взглянул на Биса с тем разъярённым видом, какой бывает у людей с незавершённым принципиально важным делом, для которого сначала надо было отыскать в сквере потерянную дубинку. Но ему не случилось, Анжела быстренько спрятала Данилу в просторном двухкомнатном номере для девушек, в котором из наложниц осталась одна.
  - Тебе что-то нужно? - спросила она.
  - Может, есть водка? - согласился Бис, припомнив, как в чеченскую лечился ей от контузий, а может, просто хотел добавки.
  - О, как?! Пришёл-таки в себя?! - он заметил яркие быстрые глаза Анжелы, которые почему-то не запомнил в первую встречу.
  - Я далеко из себя не выходил... - стыдливо опустил он взгляд. - Чья 'арта' работала? Их? Или наша - по ошибке?
  - Конечно, ихняя! Такое часто сейчас, - сказала она без томительной грусти.
  - Надо же, дважды за день подорвался... - сказал Егор как о рядовом заурядном событии. - Такого даже в 'лихие' двухтысячные редко случалось...
  - А ты кем был в двухтысячных? - она сделала маленький глоток из бутылки и, смешно поморщившись, протянула её Егору. - Бандитом?
  - Нет, - отхлебнул он из горлышка. - Кадровым военным...
  Анжела промолчала.
  Егору нравилось сочетание 'кадровый военный', оно звучало важно и он произнёс его с высокородной гордостью. Кадровый военный для Биса был не просто вояка - среди сотни военных, да чего уж там, из десятка военных профессионалов, тяжело было найти человека, который помимо отличной военной выучки способен принять командование на себя и подчинить всех единой воле, чья офицерская честь не позволяла идти к цели по трупам своих же солдат, выступать против безоружных, и чей боевой опыт, полученный в огромном числе локальных войн, был бесценен.
  Для Анжелы, которая в 'нулевые' была ещё ребёнком, слова 'кадровый военный' не олицетворяли что-то особенное и красноречивое, скорее, посредственное - специалиста отдела кадров или того хуже, о ком говорят 'тот ещё кадр' - и в чём отличие кадрового от других дубовых военных она не знала. Для неё все они были одинаково мыслящие, всегда одним местом, а это не вызывало у неё никакого чрезвычайного чувства. Она точно знала, что на Донбассе живые деньги только у мужчин из ополчения, и они - кадровые или не очень, а большинство были 'ещё те кадры' - рано или поздно придут к ней, чтобы отдать ей немного, не все деньги сразу, а какую-то часть, потому что избавление мужчин от денег в зоне боевых действий шло по двум очевидным сценариям: кабаки и проститутки... И даже если она неверно для себя толковала значение этого, - почему-то для Егора содержательного, - идиоматического выражения, она не спросила Данилу о нём, потому что не хотела ничего понимать. Это было её правило: ничего не понимать и потом всё забыть. В этом она видела своё нынешнее сознательное обречение и фундамент для дальнейшего счастья.
  Егор отхлебнул ещё и предложил Анжеле.
  - Ты как здесь оказался опять? - спросила она, сделав небольшой глоток.
  - К тебе шёл...
  - Дань, ты серьёзно? - включила она парфюмерное звучание своего голоса. - И зачем?
  Он смутился. Егор шёл к Анжеле за тем и с тем чувством, в котором не было большой радости: у него были деньги и он не беспокоился за свой 'крестный' ход. И вдруг сейчас смутившись, осознал, что запланированное самоубийство в конце сего спектакля тревожило его куда меньше, чем то, что он хотел отыграть в первом акте - получить развратный, ни к чему не обязывающий, не бесплатный секс.
  - Забыл... - вдруг соврал Егор. - Шёл, помнил... потом взрыв и... Забыл!
  - Помочь вспомнить? - улыбнулась Анжела выжидающими яркими глазами.
  Было тяжело сопротивляться: выглядела она чертовски соблазнительно. Нет, совсем не потому, что он был пьян и у него рекордно-давно не было секса... Анжела казалась другой, чистой, не потасканной. А ещё эта пьянящая, льющаяся с её алых губ и загадочных глаз, где-то взятая нежность...
   'Вероятно, шлюхой была недолго?' - решил Бис, на секунду подумав: может, не нужно ему всего этого? И не потому, что 'рекордно-давно не было' - самый глупый рекорд, а потому что у него не было близости ни с одной женщиной кроме Кати...
  - Нет... Спасибо... Пока не хочу... - строго произнёс он, словно слов таких в человеческом языке ещё не было и он их выдумал первым, испытывая при этом всевластную телесную чесотку внизу живота, будто на распутные чресла насыпали горящих угольев и там с треском разошлось всё по швам к чёртовой матери.
  Она тихо и тепло рассмеялась.
  - Ладно. Хорошо... - пожала она плечами.
  Егор ничего не ответил на всякий случай, потому что до конца не понял, что могли означать её слова - в его голову ничего толком не лезло, он сидел на краю кровати и внутри него дрожал какой-то оголённый нерв.
  - Ладно, - согласился он.
  Егору не было хорошо или плохо, ему было мучительно тяжело. К тому же он не вполне понимал, не знал что с этим делать, чтобы исправить или изменить. Ему было всё равно: 'хорошо' и 'плохо' были тождественными оценками его теперешнего состояния.
  - ... ты пока вспоминай, - сказала Анжела, - я быстренько узнаю, как там внизу... у девочек. И вообще... - И вышла.
  В номере стало тихо и мрачно, словно весь свет был не в светильниках и торшере, а в ней и она уходя, его забрала. В возникшей тишине на ум Егору неожиданно свалились слова Кати о счастье, которые она часто повторяла. Счастье любит тишину, - так она говорила. Что это означало? Что если ты счастлив - молчи, живи тихо и скромно... Вроде бы всё просто и даже легко! Такое человек вполне способен был вытерпеть. Ведь, когда человек несчастен, чтобы излить душу, снять камень с сердца, он кричит об этом на весь мир - наверное, как мать на могиле сына... Зачем тогда голос, спросишь? Неужели для страданий и скорби? Чтобы волком выть? - теперь Егор понимал счастье так же, как мужики из осаждённого украинской армией городка под названием Счастье где-то в Луганской области: '...защищать от всего света и... самого себя!' - Счастлив ты или несчастлив - молчи. Никому ничего знать не нужно, тогда не найдётся завистников и тех, кто станет злорадствовать и вообще злословить о твоём горе. Наверное, как-то так... - измученный таким, в двух лицах, разговором с собой, Егор достал пистолет. - Когда человек оглушительно счастлив, он лишён бдительности. Счастье, оно ведь пьянит до одури: умереть пьяным в дугу или охмелевшим от счастья легко, не заметишь. А когда несчастлив, - если не знаешь, не столкнулся с этим, - происходит тоже самое... только умереть не жалко, ведь жизнь ни хрена не стоит... Пей до чертей! Для этого денег дохуя и не нужно. - Он отхлебнул из бутылки.
  Сказать, что Егор часто вспоминал о Кате, означало, не сказать ничего. Что скажешь о человеке, который вдруг забыл, как складывать простые числа - вроде, один плюс один? Даже при сложении двузначных, где зачастую требуется держать единицу в уме, Егор не забывал женщины, которую не переставая любил. И если в какой-то миг жизни, под действием повседневных или других обстоятельств не мог думать о ней, она оставалась в его сердце и голове, как 'один в уме'... Не было сомнений, что Егор вернулся с войны совершенно другим нежели был. Психофизические проблемы после ранения, нельзя было считать причиной всех бед, что случились после, но безусловно отражали состояние тела, сердца и души. Но он был на этом пути не один. Катя вместе с ним прошла не меньшие трудности и испытания - надо было привыкнуть, надо было заставить себя думать по-другому, особенно в тот момент, когда в твоей постели человек без руки и ноги. Страсть ушла. Для неё это было как с насильником, к которому не испытываешь той особой химии - влечения, и немеешь от мысли и страха, как это будет. Из заботливого и нежного первого Катиного мужчины Егор превратился в уродливого мучителя и представлялся ей маньяком, который груб с ней и неряшлив в постели. Когда обрубки рук и ног, как пеньки в дремучем лесу. Когда сверху неловким в движениях телом топил в простынях, как пароход в бурлящей воде. Когда прикасался к ней тем, чего теперь не было. Какое тут могло быть наслаждение? Очередное испытание, препятствие, преодоление. По началу схожую неприязнь Катя испытывала и от собственных прикосновений к некогда родному телу, когда мыла его в ванной. Но это - другое - не постель же! Неуклюжее происходящее душило любое исступление, едва начавшись. Единственным выходом и приемлемым способом для Кати было - в позе сверху. Самой. Обязательно без света. В кромешной тьме, в которой усилием воли и памяти, и крепко зажмурив глаза, она могла заставить себя, представить Егора прежним - ещё целым и любимым. Правда, член Егора, который Катя, как ей казалось, знала, как часть собственного тела - на ощупь, в темноте, тоже казался незнакомым, чужеродным, как лицо со шрамом.
  ...Много раз мать, а затем и сама Катя убеждала себя: он пережил страшную войну и получил жуткие увечья. Он видел смерть вокруг. Он остался жив, а ты должна сделать его счастливым. Не можешь с ним спать? Никак не привыкнуть? Если всё так плохо, как ты говоришь, то это несчастье. Для тебя. Конечно, это большая беда! Но мне тебе нечем помочь. Я ничего не знаю об этих отношениях: у двоюродной бабки дед вернулся с войны без ноги и как-то прожили всю жизнь? Наверное, такая женская доля! Я сама ничего об этом не знаю, это - вне моего опыта. Ты запретила ему думать о войне, и что дала взамен? Себя? Но - не всю себя? Помни главное, что он жив, он не умер...
  - ...К чёрту всё! - выплеснул Егор остаток бутылки в рот и, размазав единственной пятернёй по подбородку, дослал патрон в патронник.
  В эту минуту со звонким эхом каблуков и задорного девичьего смеха в дверь номера ввалилась Анжела и застала его с пистолетом упёртым в центр груди, в самое сердце. С острым интересом она посмотрела на него и когда всё поняла, глаза вспыхнули, как взрыв энергии в короне Солнца, и Егор попал под огонь её глаз, будто под огонь артиллерии.
  - Ты чего, блядь, удумал?! - бросилась она на него. - Ты совсем ебанутый?! Здесь девочки живут! В другом месте этой хуйнёй занимайся! - залепила она ему хлёсткую пощёчину, отняв пистолет.
  'Катя... - вспомнил Егор, - Катя сказала бы тоже самое', - пьяно подумал он и уснул.
  
  На удивление самому себе Егор проснулся в здравом уме, трезвой памяти и добром настроении, что было большой роскошью для инвалида-калеки, но восстановив в трезвой памяти события вчерашнего вечера, а затем и всего дня, болезненно нахмурился и оглядевшись, обнаружил рядом с собой в постели Анжелу. Под простынёй оба оказались одетыми, только с его стороны простыни были серыми от пыли и грязи. Обуви на ногах не было и не было одного носка, на протезе. Утро застало Егора в другом гостиничном номере из одной комнаты, не менее уютном, с похожей, как показалось, обстановкой. Немного ныли ампутированные конечности, что было вполне объяснимо, если Егор спал в тяжёлых протезах. А ещё - этот неукротимый загадочный зуд в отсутствующих пальцах, будто льют на них тонкой струйкой кипяток и не можешь договориться со своим телом, где заканчивается у тебя отрезанные руки-ноги. Такое часто случалось после ночи, когда Егор в голове ощущал себя целым и каждое утро узнавал новость, что нет двух частей тела. В такие минуты Егор вспоминал слова хирурга, которые однажды прозвучали, как гром среди ясного неба, безапелляционно: 'У тебя не может болеть нога, Егор. У тебя её нет!', но и слова не всегда помогали. Так происходило до тех пор, пока ему не стали сниться сны на протезах...
  - Проснулся, дурак? - сказала Анжела, не открывая глаз. - С тебя три тыщи - за номер. И дополнительно - завтрак. Соберёшься стреляться, пистолет в тумбочке, только уже без меня!
  Егор ничего не ответил. Поглядел в никуда и уполз с кровати, где валялись ботинки. Протез ноги почти сел, требовалась зарядка, которая на удачу оказалась с собой. Но для начала требовалось позавтракать.
  - Никогда не завтракал в таком ресторане. Не гостиница, а Лувр... - заметил Егор, ковыряя вилкой омлет.
  - Первый раз - всегда загадывай желание! - сказала Анжела, голодная не меньше Егора.
  - Мои желания плохо сбываются.
  - Это всё карма: чистить надо! Брешешь, наверное, много?
  - Нет. Стараюсь не врать... То есть совсем не вру... Теперь - пусть уже поздно - говорю только правду... - Егор Бис выговаривал слова небольшими порциями; между омлетом, свежим овощем и бутербродом; между вилкой - с одной стороны и искусственными пальцами протеза - с другой, - ...для меня это важно!
  - То есть ты всегда говоришь правду?
  - Да, - Егор кивнул, уткнувшись в тарелку с видом будто обстоятельно высказался и вдруг заговорил снова. - Это сложно и в тоже время просто... нужно лишь сделать выбор и не говорить ничего кроме неё... кроме, правды! - уточнил он.
  - Ух! - поморщила Анжела нос, выражая умиление или другие подобные чувства. - Тогда, что это было вчера вечером? - спросила она.
  - Вечером? У меня был план, - прожевал он бутерброд и запил чаем, едва не выколов себе глаз чайной ложкой из чашки, которую отложил и очень вдумчиво произнёс, - особый: заняться с тобой сексом за деньги и застрелиться...
  - Это шутка такая? - очень серьёзно посмотрела Анжела.
  - Нет. Правда.
  - Очень честно! - оценила она. - Страшно тебе верить, если ты и правда не врёшь! А зачем тебе это? - и тут же уточнила. - К первой части твоего плана у меня вопросов как бы нет... интересует - вторая часть?
  - Бегу от драмы в личной жизни. Решил относиться ко всему прямолинейно просто, только от драмы оправиться не могу и выдерживать её устал. Сделал выбор: культурно выйти из всего этого...
  - Культурно, это как? - спросила она. - Застрелившись?
  - Ну, да, - снова кивнул Егор в тарелку.
  - Ну, что с вами, с мужчинами, не так? А? Почему так устроены? Почему вас умирать по каждому поводу научили, а любить - нет? Ты знаешь, что самоубийцы не попадут в рай?
  - Мне туда не надо.
  - А куда - надо? - заинтересовалась она.
  - Куда угодно; только не к богу.
  - Не веришь в Бога?
  - Нет, - категорично отрезал Егор.
  - Из-за этого? - Анжела кивнула на протез.
  - Нет. - Егор оглядел кисть, произведя короткий технический осмотр, который, по наблюдению Анжелы, походил на удивление от увиденного впервые. Егор вообще на многие вещи смотрел одинаковым взглядом и Анжеле было трудно понять, когда он говорил всерьёз, а когда - нет. - Это была тактическая оплошность, - признался он, - профессиональная ошибка... А бог это самая ужасная ложь, которую выдумал человек! В массе случаев: бог - настоящий чёрт! Не удивлюсь, если окажется, что оба персонажа - в сущности один... Во всяком случае, поведение у них одинаковое, потребительское: оба - враги человека.
  - Странно всё это слышать. Многие мои знакомые... - запнулась она, судя по всему подразумевая клиентов и смутилась, сопротивляясь профессиональной деформации, - ...приехали сюда воевать, чтобы победить. Все уверены в победе. А ты, как будто нет?
  - У всех, нас, разное представление о победе, и о войне - тоже. Конечно, воевать стоит исключительно ради победы, в остальных случаях войну надо избегать любыми путями. А для меня победа, как и приезд сюда, на войну, значит - умереть, как я хочу.
  - Какая-то сложная у тебя философия? - сказала она, отвернувшись в окно. - Немного глупая.
  - Наверное, - согласился Егор.
  - Дань, а как это с тобой случилось? - очень аккуратно поинтересовалась она, понятно, что о протезе.
  - Кстати, меня не Данила зовут. Я - Егор.
  - ...И позывной у тебя не 'Киборг'?! - опередив Егора, сделала она следующий вывод. - А говорил: не врёшь?!
  - Нет. Ну, почти, нет. Мой позывной - Кибо. Это, кстати, сокращение от 'Киборга'.
  - Ладно... - согласилась она. - Кибо, конечно, тоже не фонтан... не Бамблби, - со всей серьёзностью сказала Анжела, - а Егор - гораздо лучше... Тебе больше подходит, - высказалась она, но о своём вопросе не забыла. - Так, что с тобой случилось Кибо?
  - Подорвался на фугасе, - как обычно по привычке с безразличием сказал Егор.
  - Что такое - фугас?
  - Ну, как бы объяснить попроще... Ты, как киноманка, наверняка, знакома с киновзрывами, такими зрелищными фейерверками из грома и ярких вспышек, миллионов искр, клубов огня, чёрного дыма и земли, которая летит во все стороны, от которых рассыпаются машины и здания, а в окна - кувыркаясь - летят мебель и люди... Так вот, я был в эпицентре настоящего...
  - И каково это? - внимательно посмотрела она и сморгнув, будто боясь пропустить что-то важное, добавила. - Расскажи! Это, конечно, ужасно страшно и - страшно интересно!
  - Это... Это как... - это было трудным даже для Егора: объяснить, что твориться в тебе, когда оказываешься внутри взрыва, - ...это страшно! - сказал он.
  - Это понятно! А что с тобой там произошло?
  Бис задумался и отложил вилку в сторону.
  - Я увидел песчаную бурю... прямо перед собой... что-то вроде природной стихии, одновременного подъёма и оседания слоёв земли, песка, серо-жёлто-красной пыли, которая накрыла меня чёрной мглой, заглотив как наживку и парализовав громом и молнией... От ужаса я закрыл глаза. Много раз слышал, как говорят, чтоб не бояться: смотри туда, где страшно; а вместо этого я просто глаза закрыл. Что-то необъятное, сильное и огненное, будто рядом пронёсся гоночный болид, меня подхватило и, перетряхнув мои внутренности во мне, кинуло на землю. С начала я ничего не чувствовал, - до этого я уже подрывался на фугасе, находясь в паре метров: терял сознание, находил его, и снова терял, не мог найти в теле ни грамма силы, какое-то время спустя очухивался - тогда отделался контузией, осколки прошли мимо, ушли вверх из-за воронки... А в этот раз я всё контролировал, был в сознании, полон сил, но стремительно потерял их в какой-то момент... наверное, потому что зажмурился. Меня будто коснулось живое существо, вроде, огромной китовой акулы, но я её по трусости не увидел. - Егор замолчал.
  - Интересно: во что теперь верит Егор после такого, если не верит в Бога? - строго спросила она, говоря о нём в третьем лице. - Может быть, в чудо?
  - Почему в чудо? - усмехнулся Егор. - Что вообще такое чудо? Нарушение установленного законами природы естественного хода вещей по воле всё того же выдуманного всемогущего бога, о котором пиздят, извини, в каждой церкви! А как расценить обрушение крыши церкви и гибель прихожан, что молились богу - женщин и детей - всех, кроме священника, который после такого ещё сильнее укрепился в вере, а должен был укреплять крышу! Чудом? Или, враждебным действием творца над творением? Бог, дьявол - один чёрт!
  - А в своего президента веришь? - перебила она. - Многие здесь верят в него, как в Бога!
  В теле Егора появился неприятный зуд, от которого он подскочил со стула:
  - У здравомыслящих людей не может быть живого бога! - сказал он сквозь омлет. - В противном случае у них должна быть: палата с замками на двери, решётки на окнах, история болезни и лечащий врач.
  Она улыбнулась.
  - Куда теперь пойдёшь? - спросила снова.
  Он посмотрел на блёклую ото сна Анжелу: на это у него ответа не было.
  - Пока не решил, - сказал он.
  - Решай, - она взяла белоснежную салфетку. - Захочешь реализовать первый пункт своего убойного вчерашнего плана, - записала она адрес и телефон, - звони, приезжай. Но учти: бесплатно уже не будет. Помнишь, я вчера спасла тебе жизнь? Мне пора. Пока.
  - Постой, - сложил Егор салфетку в четверо, но убирать в карман не торопился. - Дай телефон, позвонить? У меня есть своя сим-карта...
  
  C раннего утра в 'пыточной Ходарёнка' - так, в шутку, прозвали кабинет комбата из-за всегда задёрнутых плотных шторы и закрытых наглухо окон - двенадцать человек ротного начальства и несколько заместителей пытались ответить на вопросы высокого руководства и выстроить хоть какую-то тактику поведения. Все интересующие командира батальона обстоятельства лежали за границами понимания текущей ситуации в чём Ходарёнок в большей степени обвинял органы контрразведки и своего зама, начальником для которых являлся однажды замеченный Бисом 'вампир', более известный в штабе батальона, как Ананьев Григорий Рудольфович. Досталось, конечно, и Игорю, как командиру разведывательной роты, в какой-то степени отвечающему за сбор, обработку и анализ сведений оперативной обстановки. Но Медведчука больше бранили за другое.
  - ...Игорь, - возмущён был комбат, - ну, куда ещё проще, скажи?! Это же элементарно? Если не успеваешь заниматься всем и сразу - что ты и не должен собственно делать - поручи часть задач заместителям или взводным! Мы всё заранее согласовали, требовалась - бездумная механическая работа - забрать безногого у Абулайсова и отправить его на... Куда ты там хотел? Саур-Могилу?
  - Так точно! Только Абулайсова взорвали и все планы полетели к чертям!
  - ...Вот только не надо мешать чертей и покойника! И - не перебивай! - остудил Ходарёнок ротного. - Что мы имеем в сухом остатке? А мы имеем: хромого, который в центре города попадает в... - куда? ещё предстоит разобраться! - ...и бесследно пропадает... На руках у нас: трое 'двухсотых' и однорукий, которого нигде нет; и ещё - я повторюсь: неизвестна его роль во всей этой истории? И никто ничего не знает! Никто. Почему-то я с первого дня видел в безруком будущие проблемы, а вы - нет! А теперь - происходит такое, и? - калека исчезает! Кто мне ответит: что произошло с группой Дзилихова и в какую нору заполз этот хромой бес?!
  По кабинету прокатился сдержанный смешок.
  - Не бес, а Бис у него фамилия... - поправил комбата Жорин.
  - Я плевать хотел с высокой кручи и вообще не знать: кто он, что он и какая у него фамилия?! - ударил комбат по столу. - Значит так, приказываю: найти мне этого инвалида - живым, мёртвым... лучше живым! А вас, как заместителя по контрразведки, - Ходарёнок ощетинился бородой на вампира, ткнув пальцем в городскую карту, - кто убеждал меня, что у нас весь город под наблюдением, повсюду наши люди, они всё видят и всё замечают без всяких биноклей...
  - Слушай, Гоша, - заговорил шёпотом Игнат с Медведчуком, - с тех пор, как у нас появился этот, Бис, у комбата заметно увеличился ассортимент слов: однорукий, безногий, одноногий, безрукий... - и ведь, слышишь, не разу не повторился?
  Игорь смолчал.
  - ...от вас, - продолжал комбат выговаривать своё недовольство Ананьеву, - я ожидал именно этого - вы мне обещали! А в реальности: калеку никто не видел, найти не можем! Предупреждаю: ещё до захода солнца я жду от вас его труп... Тьфу!.. Результат!
  От этих слов вампир порозовел, но глаза его сделались только злее.
  - Так точно! - сказал он ледяным тоном, будто за секунду до этого безоговорочно решил, что ещё до полуночи, не только Биса за подставу, но и комбата за такое неуважительное публичное порицание настигнет его вампирское возмездие.
  - Все свободны! - вытер Ходарёнок ладонью рот. - Медведчук! И ты, Григорий Рудольфович, прошу задержаться.
  Игорь, который провёл бессонную ночь на Донецком аэропорту и хотел первым делом отоспаться, прежде, чем ломать голову, где искать этого своенравного Биса, с тоской захлопнул ежедневник и посмотрел утомлёнными глазами на Игната Жорина, который подымаясь, похлопал его по плечу: мол, в пиздюлях и в жопе ветка - ты не унывай, разведка! - именно такими зарифмованными словами в голове Игоря прозвучал дружелюбный жест Жорина. А для 'вампира' Ананьева Игорь чуть переиначил: в сердце кол, в очко паяльник - нет, не причитай, начальник!
  - Гриш, - на этот раз почти нежно обратился Ходарёнок к Ананьеву, - я что хочу сказать: надо брать Ясиноватую под себя. Я говорю про железнодорожный узел... Это важный для всех, но больше уверен для нас, стратегический объект - в первую очередь потому, что каждый вагон что-то везёт. Людей нам хватит - нас уже почти две тысячи. Но для начала надо аккуратно всё разведать - для этого, предлагаю, привлечь самых надёжных бойцов из роты Игоря, - комбат одарил Медведчука взглядом полным отцовского доверия, как будто похвалил сына. - А я на днях перетру эту тему с Макарычем... давно, кстати, собирались с ним повидаться, - задумчиво сказал он, вероятно, не подозревая, что всем хорошо было известно, что к Министру обороны Республики комбат ездил дважды в неделю не по своей воли и уж тем более не из дружбы, а на доклад.
  - Александр Васильевич, придётся осваивать большие территории, а это ещё и сложные направления - Днепропетровское - Первомайск-Пески и Харьковское - Ясиноватая и близлежащие поселки...
  - Сформируем какую-то оборонительную линию на рубеже Ясиноватая-Авдеевка, а там - посмотрим. Поставим одну роту на глиняном карьере - справятся! Будем удалённо поддерживать, ротацию почаще проводить. Отсутствие сплошной линии обороны состоящее пока из самозванных полков - то там, то здесь, и такое же 'штрихпунктирное' взаимодействие при 'семи командирах' нам будет пока на руку. Узловая станция... - начинай мыслить стратегически, Гриша, - ...это Клондайк!
  Зазвонил телефон.
  - Слушаю, 'Кочевник'... - представился комбат позывным. - Погоди, ты, не тараторь! Переведу на громкую связь... - комбат навёл палец на кнопку сенсорной панели и положил телефон на стол. - ...Говори!
  - ...Короче, на 'Континент' к Макееву приехали люди от Захара и положили его и охрану мордой в землю, похоже, будут паковать. Мы мимо ехали, услышали пальбу, сунулись и тут же откатили за ворота, чтоб не отсвечивать, вмешиваться не стали... Кто стрелял, неизвестно. Вроде, есть раненные, но это не точно! Что делать?
  Ходарёнок переменился в лице, надув щёки, и с видом глубокой озабоченности оглядел присутствующих.
  - Откуда знаешь, что от Захара? - спросил Ананьев.
  - От местных. Поговаривают, будто торгаши накатали коллективную жалобу Захару на Макея, что тот работает от воров, от уголовников, обложил бедолаг немереными налогами; кто выступает против - отключает свет, угрожает барыгам и их близким расправой; изгаляется, короче...
  - Сколько у них пехоты? Старшего знаешь?
  - 'Тяжёлых' человек десять, с ними вождь какой-то - хмурый такой ходит, как начальник гестапо - с руками за спиной. Кто такой, не знаю... Нам-то что делать?
  - Ничего не делать. - Сказал Ходарёнок. - Пришлю людей, встретишь на месте, сориентируешь их.
  - Понял.
  Комбат отбил звонившего и набрал следующего:
  - Тимур, это 'Кочевник', собери людей, поезжай на 'Континент'. Там у директора возникли проблемы, похоже, с новым замом Кильватера Пиотровским, надо разрулить, а я сейчас позвоню кому надо.
  Комбат кивнул, как будто Бероев стоял на против, и отключился.
  - Так, что я говорил? - сказал комбат, внезапно забывшись.
  - Кильватеру звонить собирался... - подсказал Ананьев.
  - Нет. Звонить, пожалуй, не стану. Если делегация от Захара - точно будет Пиотровский и Кильватер эти действия согласовал - в этом случае нам не договориться... А ругаться с ними сейчас из-за этого вредно - для нас Ясиноватая важнее... Григорий Рудольфович, выйди на место, постарайся развести ситуацию полюбовно, но сразу не лезь, присмотрись, может само рассосётся. Осетины народ горячий, запутанный и в тоже время осторожный - у них, почти как у всех кавказских народов присутствует 'ген осторожности' - если третью мировую войну не развяжут, скорее всего шашлыками примирятся. Нам сейчас такие проблемы, как спор за рынок, ни к чему...
  - Ну-ка, ну-ка, что за ген такой, 'осторожности', никогда раньше не слышал?
  - Это значит: забздеть могут! - с неохотой сказал комбат.
  - Ну, не знаю. Слышал, в Отечественную из всех кавказских народов осетин больше других погибло и стало Героями Советского Союза...
  - Григорий Рудольфович, ты осетин по национальности, что ли?
  - Нет. Украинец. А насчёт проблем на рынке я сразу предлагал поставить нашего человека, заменить эту блатную шваль, этих уголовников. От них всегда только проблемы, тем более - от воров.
  - Да знаю я, - сказал комбат, соглашаясь. - Только тогда нам было не до войны с ворами... Езжай уже, Гриш, не ссы на рану!
  - Понял. Уже еду.
  - А ты, Игорь, отыщи мне калеку! Нужно понять, что случилось! Подозреваю безногий тут не причём, скорее тоже убит - где-то его труп отыщется в округе; пошукай... - а может, сидит у кого-то на подвале - но, важно ни это; важно понять - кем убит или у кого сидит?.. Кстати, в доме на Торецкой, недалеко от места, где расстреляли группу Дзилихова, найдены два неопознанных трупа добровольцев из России - предварительно подорвавшихся на растяжке, а на Дубравной, в том же районе - соседи сообщили - о пяти трупах в одном из домов: гражданского, двух казаков из местного казачьего отряда Кракотовского и двух российских десантников без документов; может, российских военные... а может - хер их разберёт теперь - у одного был голубой десантный берет за пазухой куртки... Это не случайно: чует моё сердце, где-то и наш хромой тупо замочен в сортире!
  - Принял, командир, пошукаю. Пойду тогда?
  - Да, иди... Только держи меня в курсе!
  От Ходарёнка Медведчук вернулся к машине, у которой ждал Песков.
  - Ну? Что? Дозвонился?
  - Не абонент... - развёл Виктор руками.
  - Ясно. Заводи! - оба небрежно хлопнули дверьми.
  - Куда теперь? - поинтересовался Песков, повернув ключ в замке зажигания.
  - Давай в 'Палас' - узнаем, кто пострадал в результате вчерашнего обстрела и затем - на Хмельницкого, кое-что проверим.
  Едва они тронулись, у Пескова запищала трубка.
  - Але? Але, Егор?! Ты?.. Ёпть, тебя в розыск всероссийский уже подали! - преувеличил Песков от радости. - Слава Богу, жив! Ты где? Где ты? - кивнул он ротному. - ...в 'Паласе'? Супер! Всё, всё! Никуда не уходи, мы едем. Кто - едем? Я и командир, - Медведчук! В общем, стой там, оставайся на месте... всё... давай... жди там! Але? Жди там!.. - он сбросил звонок. - Нашёлся, командир! Живой! Похоже, даже не ранен! Я ж говорил, я сразу сказал: он не причём! Иначе бы, не позвонил! Точно вам говорю: это осетинские или чеченские разборки, не иначе, зря что ли он пестик просил?!
  
  На 'Континенте' тем временем, развернулась спецоперация.
  - О, 'осетинская группировка Кочевника' пожаловала! Послушаем, что скажут, - сказал Пиотровский, наблюдая за поведением недосолдат, на секунду испугавшись, усомнившись, что те приехали разговаривать.
  На глазах Пиотровского люди Бероева на транспорте заблокировали въезд на рынок и посыпались как спелые сливы из перевёрнутой корзины, занимая позиции и изготавливаясь для стрельбы; все, кроме Бероева. Григорий Рудольфович остался внутри наглухо тонированного джипа, как было предложено, до поры ни во что не вмешиваясь.
  - Здравия желаю, - заговорил первым Бероев, задолго до того, как подошёл к шеренге администрации рынка привычно дышащей асфальтной пылью, по пути неосторожно пнув в их сторону подвернувшимся под ботинок камушек. - Кто - старший? С кем говорить?
  - Можете поговорить со мной, - сказал Пиотровский.
  - Я командир роты, короче. Батальон 'Восток'. Что происходит? И кто на каких здесь ролях?
  - Заместитель Командующего армией ДНР гвардии-полковник Пиотровский, осуществляю законные действия в соответствии с приказом Главы республики.
  - Вай, целый зам командующий армией? А где же армия? - удивился Бероев, глазея по сторонам. - Если что, это наши люди, - кивнул он на распластанных на земле. - Требую отпустить их, по-хорошему, короче.
  - Как ваше имя, уважаемый? - сказал Пиотровский.
  - У меня не имя, - пренебрежительно сказал Бероев, - у меня позывной: мой - 'Тимур'...
  - Послушайте, 'мой Тимур', почему вы вдруг решил, что имеете какое-то право вмешиваться в законную деятельность Министерства обороны Республики и что-то ещё требовать? Я осуществляю приказ Главнокомандующего ДНР и он будет выполнен! - Пиотровский извлёк из чёрной папки приказ, выпростав нормативный документ перед Бероевым, ровно также, как если бы извлёк из кобуры пистолет и, потрясая им в воздухе, прицелился в Тимура.
  - Я такой галиматьи тебе сколько хочешь могу на принтере нарисовать. - Демонстративно отвернулся Бероев в сторону, чтобы не видеть, хотя хватило бы отвести взгляд. - Если так, осуществляй, конечно! Знай только: мы не уйдем отсюда, пока наших людей не отпустят! - настаивал на своём осетин.
  - В таком случае, я вызову спецназ и ваших людей разоружат и задержат, слышите? - Пиотровский уложил бумагу обратно.
  - Я тебя слышу. Только у нас тоже есть начальство, мы их слушаем. Но, если хочешь - давай свой спецназ, делай, как по кайфу! Поглядим, чей спецназ победит?
  Пиотровский, как человек дисциплинированный и вполне рассудительный, следом достал телефон.
  - Давай, пробивай у своего начальства тему! - комментировал Бероев действие полковника. - Я подожду!
  Правда, Бероев ошибся. Пиотровский не собирался беспокоить высшее руководство, по телефону он тихо отдал закодированный приказ резервным группам захвата, находившимся на рубежах блокирования 'Континента', на штурм.
  Бероев не просчитал ситуацию до конца, он вернулся к машине и, в приоткрытое окно, обрисовал Григорию Рудольфовичу сложившуюся картину. Предупреждённый о 'гене осторожности', Ананьев ситуацию оценил по-своему и набрал Ходарёнка.
  - Василич, кажется, дело дрянь!
  - Подключайся! Даю тебе полный карт-бланш, главное, чтоб без шума и, тем более, стрельбы.
  - Попробую, - ответил он и показался из машины.
  Появление худого и невзрачного переговорщика Пиотровский оценил с тем чувством, какое испытывает человек не лишённый сарказма, но в привычной для себя манере.
  - Это ещё что за тёмный кардинал? - сказал он командиру группы захвата, который прищурив глаза, явно расплылся в улыбке, которую можно было только представить.
  - Пахан, наверное?
  - Вероятно, - согласился Пиотровский. - Вечер перестаёт быть томным?
  - Я, заместитель командира батальона 'Восток'... - протянул он руку, - ...Ананьев Григорий Рудольфович. С кем имею честь говорить?
  Полковник руки не подал.
  - Заместитель Командующего армией ДНР гвардии-полковник Пиотровский!
  - Могу я узнать, что случилось и помочь в разрешении конфликта?
  - Никакого конфликта нет. Проводим плановую операцию по приказу Главы Республики.
  - Это я понял. И в сложившейся ситуации хотел бы предложить вариант разрешения, не допускающий кровопролития, - сказал Ананьев, как всегда получая удовольствие от слов, корнем которых - при морфемном анализе - была жидкая соединительная ткань внутренней среды человеческого организма. - Эти люди находятся под протекцией батальона 'Восток', о чём вам наверняка известно, в зоне своей ответственности.
  - Поверьте: известно! - жёстко ответил полковник. - Мне по должности много чего известно!
  За спиной Ананьева, словно грозная низко стелющаяся туча, но без грома и молний, ловко налетел спецназ. Всё пространство перед торговым центром стали заполнять крепкие вооружённые мужчины в масках и чёрной форме, в последний момент обрушившие на горячие львиные головы парализующие требования сдобренные крепкой нецерзурщиной. В воздух была выпущена длинная-длинная-длинная пулемётная очередь. Толпа в масках рассредоточилась по площади и начался всеобщий хаос, в котором сложно было понять кто кого, а уже через секунду у каждой осетинской головы был автомат или пистолет. Всё стихло. Всё закончилось в считанные минуты. Разве что, где-то под тяжёлым ботинком, подвывая от боли, кто-то матерился, будто набитым свежей землёй ртом. Пиотровский был очень доволен подчинёнными и собой. А Ананьев замер как вкопанный и только вертел костлявой орлиной головой по сторонам.
  - Хорошо, мы были не правы, - признался он Пиотровскому. - Согласен: мы не имели право вмешиваться. Прошу остановить это. Мы готовы сдать орудие, но людей прошу отпустить. Могу я сделать звонок?
  - Кому звонить будете? - улыбнулся полковник, никак не задев этим Ананьева.
  - Командиру батальона, Ходарёнку Александру Васильевичу.
  - А, этому... - снисходительно, с лёгкой издёвкой, сказал Пиотровский, будучи, прежде не знаком с комбатом 'Востока', но наслышан о нём не в лучшем свете. - Пожалуйста, звоните!
  А через минуту Ананьев предложил Пиотровскому взять трубку. Полковник не любил подобных действий, это шло в разрез с его характером, но что-то заставило его отступиться от правил.
  - Пётр Петрович, - услышал он в трубку, - доброго дня! Ходарёнок Александр Васильевич, командир батальона 'Восток'! Безусловно, был бы рад личному знакомству и при других обстоятельствах, но - раз так случилось - рад не меньше! Я в курсе происходящего сейчас, потому перейду сразу к сути: к великому сожалению, вам пришлось арестовать моих людей, которые ни в чём не виноваты, разве что в исполнении своего патриотического долга. Да, это люди из соседней дружественной нам республики Северной Осетии и они здесь с самого первого дня Киевской агрессии, несут боевое дежурство, в некотором роде выполняя роль Военной полиции, которой, к сожалению, в составе Минобороны Республики до сих пор нет. Это дорого стоит для всех нас! Правда, в настоящее время, вы, своими действиями дискредитируете нашу роль в общей борьбе и защите интересов граждан Донбасса и 'русского мира' в целом...
  Пиотровский охренел, как ему показалось, от такого наезда, обозлился и, в тоже время, поостыл.
  - Послушайте меня, Александр Васильевич, я здесь не за тем, чтобы мериться с вами хуями - извините, за прямоту - в интересах 'русского мира'; если так, я и есть - 'русский мир'! Ваши люди из администрации рынка, и те, кто препятствовал неисполнению приказа Главы Республики, арестованы и будут переданы мной Военной полиции, той, которая есть. Все остальные вопросы решайте с ними! Я, человек на службе, исполняю воинский долг, а свои притязания на невиновность этих людей можете высказывать в кабинетах компетентных органов, отношения к которым я не имею!
  - Пётр Петрович, послушайте, что я скажу как офицер офицеру: я не склонен обижаться на вашу грубость, уверен она спровоцирована из вне, - важно заговорил Ходарёнок, - однако должен сообщить, что нахожусь в близких, более чем рабочих, отношениях с Игорем Макаровичем Кильватером и, полагаю, узнав об инциденте, он не оценит по достоинству вашего рвения?
  - Разочарую: это его инициатива!
  - В таком случае, - не стушевался комбат, - поскольку мы с вами в окопах всё-таки на одной стороне, прошу об услуге?
  Пиотровский вдруг решил изменить характер своей строгости:
  - Всё, что в моих полномочиях... Слушаю вас?
  - Заберите оружие; отпустите людей! С ними я разберусь самостоятельно в батальоне. Обещаю, виновные понесут самое серьёзное заслуженное наказание!
  Пиотровский догадываясь, о чём говорил комбат, - ведь и сам он был командиром для личного состава, - и - просчитав ситуацию, понял, что Ходарёнок, как командир, натурально деликатен, не взирая на обстоятельства не в его пользу, - держался достойно и уравновешенно. - Пиотровский это ценил.
  - Ваших людей мы уже разоружили, но я не буду их задерживать, - сказал полковник. - Моя цель была и есть - администрация рынка - с ними я не в праве, поступать по своему усмотрению, в отличии от ваших военнослужащих...
  - Мне отрадно, товарищ полковник, что мы друг друга поняли. В будущем, буду рад личному знакомству. Честь имею! - сказал Ходарёнок напоследок.
  - Всего доброго, - попрощался Пиотровский. - Честь имею! - взволнованный состоявшийся разговором, он вернул телефонную трубку.
  - Всё в порядке? - уточнил Ананьев.
  - У меня? - да! А у вас? - сказал Пиотровский и удалился.
  Пока командиры групп занимались арестованными, Пиотровский ходил взад-вперёд по срезу тени на асфальте, подставив лицо полуденному нежаркому солнцу, умиляясь своему удачно скорому возвращению из запаса на действительную военную службу, где он успел затосковать по прямолинейной армии и едва вчистую не спился. До всей этой истории он служил в Вооружённых Силах России на разных должностях: молодым старлеем-разведчиком принимал участие в выводе Советских войск из Афганистана; майором и подполковником ГРУ участвовал в двух Чеченских войнах; дважды увольнялся из рядов осточертевших Сил на гражданку и снова восстанавливался. Заслужил долгожданную военную пенсию и на дембель вернулся в Украину... Родом он был из Донецка - здесь был его дом, похоронены родители и - от того, что он снова оказался на службе, наводит ещё крепкой рукой в ДНР - у себя дома - армейский порядок, было вдвойне тепло и приятно.
  Несмотря на совсем уж нелестную характеристику, данную Кильватером на Ходарёнка, последний Пиотровского приятно удивил своей учтивость.
  Прежде, Пиотровский не был знаком с Ходарёнком, ничего не слышал о нём да и не мог слышать об офицер Управления 'А' украинской Службы безопасности, - подобная информация во все времена была строго засекречена, - Пётр Петрович обрисовал для себя Ходарёнка, - произнёсшего 'честь имею', - как человека высокого достоинства и уважительности к оппоненту, в следствии чего обрадовался знакомству, посчитав того ровней и боевым офицером, как и он сам.
  'Честь имею' мог декламировать офицер исключительного военного воспитания - офицер-'афганец' или офицер-'чеченец', прошедший не одно горнило страшных локальных войн; не штабной холуй подразумевающий лишь собственное достоинство и подчёркивающий свою значимости представлениями о чести, не тот, кто читал 'морской' роман Вали Пикуля, а человек, который понимал истинную суть слов - Пиотровский верил только в это. Тяжёлые годы службы Петра Петровича очистили сердце солдата от шелухи, вытравили на теле узорчатые шрамы пулевых ранений, закалили особую веру в слова, что пишут алой кровью в одном единственном смысле - честь офицера - всё, что есть под кителем до самой смерти, она такая - не принадлежит никому.
  
  Во взвод Сулима Джамалдаева, за день до этого, пришло пополнение. Самого Сулима не оказалось - он срочно выехал по личным обстоятельствам на родину; его обязанности теперь исполнял Аллагов. После распределения новобранцев из карантина кровать Егора у окна оказалась занята: свято место пусто не бывает, - как гласила русская поговорка, - вот и заняли пришлые, люди новые. Егора умышленно предупредили, чтобы он открыто и натурально не возмущался, якобы новенький, занявший его койку, сделал это по указке Джамалдаева, к тому же человеком был вспыльчивым и невыдержанным, но Егора это глубоко не беспокоило, как и то, что Шудди Зухайраев недолюбливал русских, ему нужны были личные вещи и протезы, что оставались в сумке под кроватью.
  Причиной, по которой Зухайраев не любил русских была банальна. Нет, не из-за устроенных ему житейских проблем в родной Чечне во время истекших двух войн, а в чужой Москве, где он совершил вооружённый разбой, похитил человека и едва не попался. От чего сначала бежал домой в Чечню, а из Чечни уже сюда, на Донбасс, и всё потому, - что совсем не укладывалось в голове, а ещё реже случалось, - что самое безопасное от российского правосудия место на земле, родовое село, где пересидеть безопасно, тепло, сытно и спокойно, вдруг перестало таковым быть.
  - Привет, - сказал Бис, лежавшему на кровати чеченцу с неприятными злыми глазами. - Это было моё спальное место... но, меня интересуют вещи, которые здесь были, где они?
  Чеченец, с заломленными за голову руками, просверлил Биса взглядом и ничего не ответил, словно не услышал. Егор заглянул под пустую койку, сунулся в прикроватную тумбочку и тут же получил звонку оплеуху.
  - Ты, чо, чепуха, морду свою суёшь?! - обозлился чеченец.
  Егор распрямился, растёр в момент покрасневшее ухо, поглядел кривым лицом в злые и довольные от подлой выходки глаза, сунул руку в карман и приставил Шудди пистолет в то место, где сходились его темно-рыжие брови. Возразить Зухайраеву было нечего, аргументов не нашлось, он постарался извернуться, но Егор, сграбастав его, навалился всем телом, предупредив:
  - Не дёргайся, сделаю дырку в башке! Где вещи?
  - Э-э, стой! - завизжал Шудди. - Выкинул я их! В проход бросил! Куда делись - не знаю!
  Егор надавил дульным срезом в глазницу. Он так устал за эти дни от происходящего и, казалось, легко мог выстрелить в глаз грубого, пусть и беззащитного безоружного человека.
  - Егор, брат, ты чего?! - подскочил на шум Аллагов. - Не делай этого! - Муса вцепился Егору в руку и оттащил того в сторону, к окну. - Ты чего, брат, он свой! - и тут же, через плечо, крикнул. - Шудди, успокойся, стой там!
  К этому времени к окну подлетели ещё двое коршунов.
  - Где мои вещи? - взбешённо сказал Бис. - Мой рюкзак?
  - Я прибрал твои вещи, брат! Твои вещи в порядке! Идём, покажу! Ты чего завёлся? Ничего не пропало, всё на месте, идём! Сам увидишь!
  Его спрятал ствол обратно в карман куртки.
  Всё ещё одуревший от выходки русского, Шудди снова залёг на койку, но тут же вскочил и, подчёркнуто оттопырив руки, направился следом за Мусой и двумя сородичами, уводившими Егора прочь, бряцая по полу развязанными шнурками ботинок. Плетясь позади он цепко вглядывался в спину Биса, невольно вспомнив о том, что натворил в подмосковной Балашихе в начале этого лета. Зухайраев был уверен, что тогда поступил справедливо, но похожее с собой обращение, ему не понравилось. Тем не менее, горячий пыл его поубавился, в этой ситуации он явно перегнул палку - сам так решил, пока плёлся в хвосте, что был не очень-то и прав - его тоже предупреждали, что место до поры было занято, чужим было место - русского.
  Рюкзак оказался в кладовой. Лежал в углу с торчащим из него беговым протезом, которому Егор обрадовался так, как радуются вернувшись домой из долгого, пусть и приятного, путешествия - возвращаться к своим незначительные вещам, к своему скудному скарбу, и быть счастливым Егор научился ещё в Чечне, когда после длительных разведывательно-поисковых мероприятий мог прикоснуться к чему-то родному, будь то личные вещи или маленькие памятные сувениры-безделушки родных - сына и супруги - вроде, небольшой детской игрушке или общей фотографии, на которой они ещё были счастливы. Егор любовной поднял рюкзак и, обернувшись, заметил Зухайраева.
  - Чего ты хочешь? - сказал он без злости.
  - Ничего, - Шудди пожал плечами. - Извиниться хотел... за то, что ударил.
  - Проехали, - сказал Бис, - я без претензий...
  'Миротворец' Муса улыбаясь, похлопал Шудди по плечу, казалось, радуясь больше других и не забыл приобнять Биса.
  - Брат, доун, ты где был? - спросил он, когда все разошлись. - Со вчера в батальоне все на ушах из-за гибели Голиафа, Тутыра и Берга. Скажу по тайне: в батальоне думали, что это ты устроил. Признаюсь: я тоже так подумал, поддался настроению... Осетины уже порешали, что твоя голова будет украшать ворота батальона!
  - Не будет. Я тут не при чём.
  - За койку не волнуйся, выбери другую!
  - Не надо койку... - равнодушно отмахнулся Егор.
  - Почему, брат?
  - Меня переводят в другую роту...
  - К кому?
  - Пока не знаю, комбат решит... Иду к нему, ждёт уже. Будет видно...
  - Дай знать: где будешь! Я, если помнишь, за тебя в ответе, - улыбнулся он.
  ...Ходарёнок от возбуждения, какое с ним случалось по большей части от удовольствия, потирал ладони и ходил по комнате, от стола к двери, за спиной Игоря Медведчука, сидевшего у стола и разглядывающего что-то в телефоне. Бис постучал.
  - Заходи-заходи! Жду тебя с нетерпением! Садись... - комбат в свою очередь шумно провалился в своё кресло. - Ну, рассказывай!
  - О чём? - сказал Бис, присаживаясь напротив.
  - Весь город рассказывает, знает о чём, а ты вдруг - нет?! Рассказывай, что случилось вчера с Дзилиховым и его компанией?
  - Ну... были у раненого в больнице, выехали - в нас врезался грузовик, Берг и Тутыр - думаю, погибли сразу, началась стрельба, едва Голиаф выбрался - схватил пулю, следом выбрался я, выпустил из багажника директора завода... фамилию сейчас не помню. Дальше - бежал, укрылся в недострое, двое - что преследовали - пошли за мной, взорвали гранату, от которой погибли сами, я - ушёл... - Егор перевёл дух. - Шёл, не зная куда, около 'Палас' попал под артобстрел, оглушило, очнулся в гостинице, переночевал, утром нашёл телефон позвонил Пескову и вот - я здесь.
  - Всё?
  - Всё.
  - Почему шёл в 'Палас'?
  - Не знал, куда идти, вот и шёл.
  - Так-так-так... Всё?
  - Всё!
  - Кто напал, знаешь?
  - Нет.
  - Голиаф - тоже?
  - Не знаю, что там Голиаф - он со мной не делился.
  - Как вышло, что здоровые мужики погибли, а ты - колченогий - нет?
  - Повезло, наверное...
  - Да, что это за ответ?! - всплеснул комбат руками, разозлившись, что не получил и доли ценной информации, которая пролила бы свет на 'ЧэПэ': '...в Чечне взорвался - не повезло; здесь всех убили - ему повезло?!' А?!
  - Что мне сказать? - повесил голову Егор.
  - А ты знаешь, что ни один из троих не выпустили ни одной пули в ответ, почему? Почему нападавшие не забрали оружие?
  - Не знаю. Машина загорелась?
  - Машина не загорелась! Машина сгорела дотла и двое наших в ней - тоже!
  - Я не смог вытащить Тутыра, он находился сзади и был уже мёртв...
  Ходарёнок скрестил руки, сложив ладони в кулак и уткнулся в них лицом.
  - Что мне делать с тобой? - не разрывая рук, сказал он. - Столько проблем вокруг тебя! Ты сам чего хочешь, а? Ты, вообще, где хочешь быть?
  - Здесь, на передовой, у Медведчука...
  - Ты знаешь: у него особая рота! - сказал Ходарёнок, настойчиво намекая Бису, что он для этой роты не годится.
  - Да, у вас на какую не взгляни - любая рота особая... Не так, что ли?
  Из-за кулаков показался один глаз Ходарёнка.
  - Ну, хочешь в роту к Котову?.. - предложил комбат.
  Бис задумался:
  - Кто этот Котов? - свёл Егор брови, вспоминая ротный состав батальона. - А! - обрадовался, вспомнив. - Тот, суеверный, которую всякую скверну сдувает с ладони в небо!
  - ...Его люди на блокпостах стоят, - пояснил тем временем Ходарёнок.
  - Зачем мне?! Чтобы я теперь, как они - по омоновской модели, привычных к мародёрству - стриг бабло с машин: с дачников - за перевозку помидор и капусты; с мужей - за жен, которые вдруг забыли дома паспорт, - чтобы те, под предлогом задержания, выкупали их из очевидного озабоченного плена-гарема, как проституток за 'пятихатку'; с торгашей - которые развозят по торговым точкам продукты между этих постов?! Нет, не хочу! Я - солдат. Я этой хуйни во вторую чеченскую насмотрелся, слава богу, таким не занимался. Я о таком 'русском мире' по типу 'контртеррористической операции в Чечне' ничего не знаю, я в других мероприятиях участвовал, назывались - специальные операции по уничтожению незаконных вооружённых бандформирований на Северном Кавказе - у меня так в личном деле написано; я противника на минных полях уничтожал, будучи в составе подвижного отряда заграждения; жилые кварталы Грозного разминировал, дороги; жизни человеческие и солдатские спасал! Я с гражданскими не воевал... А сейчас, что, должен поступиться принципами, да? Если - да, то - я нет, - не согласен! Отпускайте меня, поеду в Луганск, найду другой батальон.
  - Ты, Бис, мне совсем мозги задурил своим 'если - да, то - нет'! - он гневно швырнул дорогую подарочную ручку на стол, та неудачно отскочила, комбат рванул за ней вдогонку с выпяченными руками, как на амбразуру и - не успел. - Чёрт с тобой! - Медведчук точным действием подхватил канцелярский предмет, вместе с вопросом. - Оставишь его у себя?
  - Оставлю. - Согласился Игорь.
  - Всё, Бис, решили! А теперь - подожди нас за дверью!
  Егор недоверчиво поглядел на Ходарёнка и вышел.
  - Уверен, что справишься с ним?
  - Уверен, - сказал Медведчук, потупив взгляд.
  - Смотри за ним в оба: какой-то он мутный!
  - Да нормальный он! Он - скажу вам правду - Герой Российской Федерации!
  - Ну, нахуй! Серьёзно?! - офигел комбат. - Реальный?!
  - В списках 'Героев России' есть его имя.
  - Так нахуя он нам?! - снова перестал понимать Ходарёнок реальность и всю эту возню вокруг безногого и безрукого Биса. - Он - точно засланный!
  - Нет! - возразил Игорь. - Я его проверил по базе российских коллег. Нормальный он: идейный немного - но это понятно - синдром хронической идеологии спецназа; а так - как все ветераны, когда выпьют - тоскует, сожалеет, готов повторить!
  - Ладно! Смотри, - выставил Ходарёнок крепкий указательный палец, - за всё, что натворит этот 'герой', несёшь персональную ответственность, понял? И ещё - я больше не хочу о нём слышать, и видеть тоже; определи его туда, откуда он не будет портить мне картину мира, где он будет тих и нем, как в могиле!
  Игорь охотно кивнул. У него было такое место: курган Саур-Могила.
  

Оценка: 9.21*9  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2019