# Время возвращаться домой

Алексей Геннадьевич Ивакин

Главный герой - военный. А войны тут нет.

Алексей Ивакин. На правах рукописи.

ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ ДОМОЙ

(ЧУЖИЕ СНЫ)

Моей жене, моей музе, моей Надежде.

"По-видимому, чаще всего человек говорит правду, когда фантазирует, и больше всего врет, когда старается быть правдивым..."

Валентин Катаев. "Разбитая жизнь или Волшебный рог Оберона"


ПРОЛОГ

По синему небу летали черные бабочки.

Бабочки то взмывали вверх, то плавно скользили к земле. Теплый, даже жаркий воздух, плотными потоками вздымающийся к небу, не давал им опуститься. И черные бабочки порхали.

Вверх-вниз, вверх-вниз.

Лежащий на земле человек лениво следил за ними, на лице его блуждала улыбка.

Человек не шевелился. Он не мог шевелиться, в мгновение ока превратившись в младенца. Он мог только скрести пальцами землю. Любое движение, даже такое, вызывало адскую боль в голове, а вместо позвоночника, казалось, пылал раскаленный лом.

Несмотря на это, человек улыбался. Улыбался, как улыбается тот, кто принял тяжелое решение, и на самом пороге смерти вдруг понял - это было единственно правильное решение во всей его жизни. Так улыбаются люди, которые сделали то, что они никогда не могли, даже не представляли, что могут, но все же сделали это.

А все остальное - неважно.

Дурак тот, кто сказал, что мужчины не плачут. Мужчины плачут. И часто от счастья. Пусть ты не можешь шевелиться, а на лицо падают черные бабочки, осыпаясь пеплом - но ты улыбаешься, и ты счастлив.

Потому что горят одиннадцать костров из черного железа перед твоим орудием.

Что может один человек?

Все может. Он может перевернуть мир, если дадут ему точку опоры.

Точкой опоры в этот раз было семидесятишестимиллиметровое орудие. Человек перевернул мир, став той песчинкой, которую не замечают, не учитывают в своих планах генералы, но которая эти самые планы вдруг разрушает.

В каком плане можно учесть то, что два человека тащат на себе, на руках, на горбах одно орудие без боекомплекта, а потом натыкаются на разбитую батарею? Возможно ли такое? И любой здравомыслящий человек ответит: нет, так не бывает. Так не бывает - одно орудие против целой дивизии. И всего одиннадцать снарядов вдруг останавливают эту самую дивизию на целые сутки? Так - не бывает.

Многия знания, многия скорби.

Хорошо знать, что это невозможно - жив останешься. Еще лучше не знать о невозможном - сделаешь то, что хочешь.

Молоденький сержант не знал, поэтому и сделал.

И черные бабочки падали на его счастливое лицо.

Единственное, что омрачало счастье - он не мог повернуть голову и посмотреть, уполз ли лейтенант? Смог ли он добраться до своих?

Сержант не мог повернуть голову и успокаивал себя лишь одним: если он, мальчишка девятнадцати лет, смог, то командир точно сможет.

А пальцы скребли и скребли землю, пряча в этой самой земле комсомольский билет. Пусть он будет безымянным, неизвестным солдатом - от этого врагу станет еще страшнее. Потому как таких Николаев - вся Россия. Николаев Чудотворцев.

Пусть их зовут по-другому, но все они - чудотворцы, ибо творят чудо. Одиннадцать выстрелов. Одиннадцать попаданий. Одиннадцать костров.

И перевернутое, разбитое орудие. Валяющийся рядом пустой ящик. И обычный топор, на лезвие которого приземляются черные бабочки. Эх, если бы Колька мог, он с топором пошел бы на танки. Но...

Сержанту в тот день улыбнулась удача, улыбнулась обеими своими сторонами, ибо у фортуны всегда две стороны. Одной она улыбается тебе, другой скалится. Она улыбнулась, другая оскалилась.

Сержант умирал, радуясь, что убил. Он не мог сказать, скольких убил. Он вообще не мог говорить, нечем было говорить. Он знал другое - ни один из снарядов не прошел мимо.

Жаль, что не было двенадцатого снаряда.

С этой мыслью сержант и умер. На улыбку его припорхнула черная бабочка и тоже умерла, рассыпавшись прахом. А с горящей березы срывались все новые, новые тлеющие листья, не дожившие до осени сорок первого.

Вечером обер-лейтенант запишет такие строчки в свой дневник:

"17 августа 1941 года. Сухиничи. Вечером хоронили неизвестного русского солдата. Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости... Оберст перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, то завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Все же он русский, нужно ли такое преклонение?"

Ответ на этот вопрос уже гауптман найдет под Волоколамском, когда черные бабочки будут падать на его белое, вымерзшее изнутри лицо.


ГЛАВА ПЕРВАЯ "Утро красит нежным цветом..."

Внезапно Лешку толкнули в спину, отчего он едва не разлил стакан с квасом. Лейтенант обернулся, собираясь сердито нахамить в ответ, но улыбчивый летчик, извиняясь, поднял левую руку:

- Извини, сосед! - в правой летчик держал бутерброд с бужениной.

Лешка улыбнулся. В такой толпе чего не бывает? Зачем обижаться?

Летчик моментально слопал бутерброд, запил его лимонадом и протянул руку Волкову:

- Лейтенант Островко. Володя. Куйбышев.

- Лейтенант Волков. Леха. Одесса.

Глядя на летчика, нельзя было не улыбаться. Очень уж физиономия у него была... Улыбчивая, да. Есть такие люди, на которых без улыбки смотреть невозможно, даже если они сердятся. Островко был как раз из таких.

- Куда едешь, царица полей? - поинтересовался он и слопал еще один бутерброд, на этот раз с семгой.

Волков пожал плечами:

- Направлен в Западный. А ты куда?

- О! И я туда же! Вместе едем! Ты билеты взял уже?

- Еще нет. У меня тут... Дела, в общем.

- Девушка?

- Ну...

- Да ладно, не менжуйся. Девушка, да? Красивая? Фотку покажь!

- Отстань, летун. Ну, девушка. Тебе-то что?

- Да так, любопытствую. А я на литерный плацкарту взял. На завтра. Хочу Москву посмотреть. Первый раз здесь.

Парни быстро перешли на "ты". Одно из самых замечательных качеств молодости - нарушать вежливые условности, не ломая тонкой атмосферы приязни. В молодости люди вообще легко сходятся. Но и расходятся, порой, тоже очень быстро.

Слово за слово, квас за лимонадом - вот и знакомы. И, кажется, что целую вечность.

- Слышь, Леха, расскажи, в чем разница между мортирой и гаубицей?

- Ну... В принципе, только размерами, - почесал лоб Волков.

- Я в вашей науке не понимаю, - мотнул летчик головой так, что пилотка едва не свалилась. - Ты меня про бочки, глиссады, упреждения спроси - все расскажу. А гаубицу от пушки ни разу не отличу.

- А что там отличать? - удивился Волков. - Гаубица - она придумана, чтобы навесом через препятствия бить. А мортира тоже, но...

- Это как миномет, что ли? - влез в разговор какой-то танкист. Тоже лейтенант. Впрочем, на Белорусском вокзале сегодня преобладали именно лейтенанты.

После июньских выпусков военных училищ страны, лучшим новоиспеченным командирам - отличникам боевой и политической подготовки - выделили от щедрот аж три, а кому и пять, дней отпуска. Кому домой смотаться, кому жениться приспичило, а кому Москву посмотреть и себя показать. В эти июньские дни по столице ходили веселые лейтенанты всех родов войск - и пехота, и артиллерия, и летчики, и танкисты, и военные юристы, и даже морячки клешами подметали Арбат и Красную площадь. Девчата надевали лучшие платья и делали перманент, а потом шли навстречу военным, цокая каблучками и сверкая жемчужными улыбками.

- Сам ты миномет, мазута, - отмахнулся Волков. - Думай, что говоришь! Миномет - это, в принципе, то же самое, что мортира, но...

Но договорить Волкову не дали. Народ в зале ожидания внезапно зашумел, замахал руками, вскочил со скамеек, стал толпиться возле репродукторов.

- Что случилось? - спросил летчик. - Война?

- Типун тебе на язык, - буркнул танкист.

Война... В те дни это грозное слово витало в воздухе: люди просыпались и засыпали с этим словом, оно мелькало на страницах газет и грохотало по радио. Еще бы, бешеный Гитлер метался по всей Европе. Одна страна за другой ложились под гусеницы вермахта, не оказывая почти никакого сопротивления. Совсем недавно пали Греция и Югославия. Успокоится ли Гитлер? Прыгнет он через Ла-Манш или повернет на восток? Все знали, что война будет, что она неизбежна, все готовились к ней, но никто ее не хотел. Пожалуй, лишь молодые лейтенанты мечтали о подвигах на полях освобожденной Европы. Да и то, старшие товарищи, порой, резко осаживали их, говоря, что войны без крови не бывает. Даже без малой и на чужой территории.

Мимо прошел какой-то батальонный комиссар с двумя фанерными чемоданчиками в руках. К комиссару тихонечко жалась, видимо, жена в белом платье. На руках женщина держала девочку, которая, совершенно не обращая внимания на взрослую суету, сосредоточенно кусала крем-брюле. Мороженое подтаивало и капало на пол. Впрочем, иногда и на платье мамы.

- Мороженого хочу, пломбира, - шепнул Островко и сглотнул.

- Маша, успокойся, сейчас же берем такси и едем на Киевский.

- А вдруг не успеем?

- Успеем, успеем. Нас ждет Гурзуф и море. Да, Лелька?

Он потрепал дочь по щеке, отчего та выронила мороженку и захныкала.

- Ничего, я тебе еще куплю, не хнычь, дочь комиссара! Идем, Маша! У нас целый месяц отпуска впереди, - он пошел к выходу. За ним пошла жена с дочкой.

- Ну вот, - огорченно и облегченно сказал Островко. - Войны не будет и орденов тоже. Видишь, товарищ батальонный комиссар едет на месяц в отпуск. Кто бы его перед войной отпустил на море?

- Типун тебе на язык, - опять повторил крепыш-танкист.

- Ты чего, затрусил? - поглядел на парня летчик.

Вместо ответа тот протянул руку:

- Сюзев, Сашка. Вот из Казани еду в Брест.

- Хо! - обрадовался Островко. - Еще один попутчик. Вовка Островко. Когда едешь, мазута?

- Завтра, хотел...

- Москву посмотреть? И мы! Слышь, Волков, а ты чего билет не берешь? Бери на завтра. Вместе поедем, веселее же!

- Да еще не знаю я... - вздохнул Волков. - Вот возьму на завтра, а Оля обидится.

- Оля? Чудесное имя. Как там у Пушкина? "Я вас любил, любовь еще быть может..."

- Это Онегин Татьяне писал, - улыбнулся Волков.

- Какая разница? - удивился Островко. - Главное же Пушкин! А если ты девушке не понравишься? Тогда как?

- Тогда ночью возьму билет.

- Главное, на литерный бери, он в восемь двадцать отходит. Вагон седьмой. Запомнил?

- Конечно. Если билеты будут, - с сомнением посмотрел на толпы отъезжающих на запад военных.

- Ничего, ничего. Ты ж пехота. Самый главный род войск. А мы твой обслуживающий персонал. Так ведь, броня?

- Ребят, может, на воздух пойдем? - предложил Сюзев. - Я, вообще, предлагаю на Красную Площадь сходить. В Кремль, в Мавзолей. А то как-то стыдно, в Москве был, а на Красной площади не отметился.

- Давай, - согласился Островко. - Только не пойдем, а поедем. И на такси! Не обсуждается! Пехота, ты с нами? Или будешь тут размышлять до утра?

- С вами. Мне до вечера делать нечего.

- О! Сашка, мы наблюдаем рождение нового советской поэзии. Пушкин с кубарями в петлицах! Ты погляди на него, Сань! Ну чисто поэт, только бакенбардей не хватает. И бакенбардов?

- Ну ты и трепло, Островко! Бакенбард, - одобрительно хохотнул Сюзев.

Такси поймали быстро, впрочем, даже и не поймали, таксисты буквально роились на площади перед вокзалом. Некоторые просили десятку без счетчика, этих кустарей сразу посылали лесом. Впрочем, и по счетчику едва не вышло столько же. Хорошо, что Волков понял, что таксист их собирается по всему Садовому сначала покатать.

- Москвич, что ли? - расстроился таксист.

- Одессит, - улыбнулся лейтенант.

- А Москву откуда знаешь?

- Приходилось бывать... - уклончиво ответил Волков.

- Что ж сразу-то не сказал, - вздохнул шофёр, поворачивая на улицу Горького.

Пока ехали - погода немного испортилась. На летнее небо нанесло низкую, почти осеннюю тучу. Вообще, весна сорок первого выдалась в средней полосе затяжной и пасмурной. Только, говорят в Белоруссии вторую неделю жарило как в Африке, чему радовались Островко и Сюзев. Хоть погреются... А вот в Одессе весна была ранней и теплой. И перед самым отъездом Волкова в Москву погода тоже испортилась и пошли дожди. Украину заливало, Белоруссию сушило: такие вот извивы матушки-природы. Но ничего, большевики и ее одолеют, несомненно.

Красная Площадь была пустынна, не то погода не способствовала гуляниям, не то...

- Рабочий же день еще! - догадался Островко. В подтверждение его словам куранты на Спасской башне пробили два часа. В этот же момент прошла смена караула у Поста номер один.

- Ишь ты как печатают, - восхищенно сказал Островко. - Пехота, а ты так могёшь?

- "Гусиный шаг"? Конечно, могу. Нас гоняли здорово по строевой.

- Хе, а нас нет. Шагистика нам ни к чему, нам летать надо. На кой черт эта шагистика нужна? А у вас, танкистов, как?

- А у нас тоже шагистики мало было. Так, на первых курсах. Потом матчасть, стрельбы, марши...

- Эх, внутрь бы попасть, - глядя на стены Кремля, сказал Волков.

Ребята совершенно не обращали внимания на легкий сеющий дождик. В конце концов, они же военные. Зачем на такие пустяки внимание обращать? Нет, на службе оно, конечно: при планировании и проведении операций метеоусловия необходимо учитывать. А на отдыхе зачем?

- Не получится. Вон, какие ряхи въезд охраняют, - кивнул на ворота Сюзев. На посту действительно стояли - ряхи! - два здоровенных сержанта НКВД. Они равнодушно скользнули взглядом по трем лейтенантам. Таких тут нынче полным-полно.

- А ведь где-то там товарищ Сталин, - глядя на стены Кремля, вздохнул Островко. - Вот бы с ним познакомится!

- Есть способ, Вовка, - хмыкнул Сюзев. - Стань Героем Советского Союза и познакомишься.

- А и стану.

- А стань!

- Стану! Забьемся на саечку? Если стану Героем - я тебе саечку. А если не стану...

- Я тебе!

- Неа! Волков тебе! Га! Словил?

- Эй, ребята! - окликнул веселых спорщиков Волков.

Мимо собора Василия Блаженного к Спасским воротам подъехали сразу четыре автобуса, из которых начали выгружаться курсанты и командиры.

- О! Смотри! Комиссары будущего! - не удержался Островко. - Э! Пехота! Ты куда?

Построением военно-политических курсантов занимался высокий худой старший политрук. Командовал он негромко, но четко. За три шага до него Волков, как и полагается, вытянулся в струнку, приложил правую руку к пилотке и, тем самым "гусиным шагом", впечатал три удара в брусчатку:

- Товарищ старший политрук, разрешите обратиться!

Тот удивленно обернулся:

- Вам чего, лейтенант!

- Товарищ старший политрук! Разрешите вопрос?

- Ну? Только быстро.

- Вы в Кремль идете?

- А тебе чего?

- Разрешите с вами!

- Что? - изумился старший политрук. - Совсем обалдел? Ты кто такой?

- Понимаете, я из Одессы, вот проездом в ЗапОВО. Очень хочется на Кремль посмотреть.

- Смотри, чего уж. Вот он стоит.

- Мне б внутри побывать... Я никогда там не бывал, товарищ старший политрук.

- Вольно, это во-первых. А во-вторых... Куда, говоришь, едешь?

- В Западный Особый. Из Одессы я, товарищ старший политрук.

- Одессит, значит... Кругом! Шагом марш! Одессит...

Волков, вздохнув, развернулся и пошел к товарищам. Проходя мимо ухмыляющихся курсантов, он вдруг услышал громкий шепот:

- Леха! Гвоздь!

Он оглянулся, услышав давнее свое прозвище, полученное в далеком детстве. Из строя курсантов ему улыбался...

Батюшки-светы! Гошка-Чума!

- Гошка! Ты?

- Леха!

- Еременко! Разговоры в строю! - рявкнул на Гошку командир.

- Товарищ старший политрук! Мы с товарищем лейтенантом с колонии не виделись!

- Да? Смотри-ка, прямо малина бандитская, а не Красная Армия, - старший политрук подошел к лейтенанту и, на этот раз с любопытством, снова посмотрел на него. - В Харькове, значит, перевоспитывался?

- Так точно, у Антона Семеновича.

- Да уж, велика Россия, а плюнуть не куда. Где работал?

- На "ФЭД"-е, вместе с Гошкой.

- В каком году?

- Тридцать втором.

- Товарищ старший политрук, разрешите он с нами. Ну, где сотня, там и сто один, - взвод одобрительно загудел в поддержку Гошки. Видимо, его и тут уважали. Впрочем, Чуму везде и всегда уважали. Человек был такой.

- Сто три! Со мной еще товарищи!

- Вот за что я люблю вас, одесситов беспризорных, так это за наглость. Ладно, черт с вами. Вставайте в строй. Все равно у меня квота на сто двадцать курсантов. Внутри не шалить. Сами понимаете. Шкуру со всех спустят.

Через несколько секунд три довольных лейтенанта уже вытягивались по стойке "смирно" рядом с будущими политработниками.

Энкаведешники проводили их ленивыми взглядами. Пропускали не поименно, а списочным составом.

Потом была небольшая экскурсия, во время которой Алеша и Гошка слушали в пол-уха и разговаривали вполголоса, вспоминая далекое беспризорное детство, Антона Семеновича Макаренко, завод "ФЭД", харьковские степи и путевки в жизнь. Не забывая, впрочем, следить и за осмотром достопримечательностей.

Иван Великий не произвел на них большого впечатления. Башня и башня. Хорошее, правда, место для наблюдателя - видно далеко. Но, с другой стороны...

- Такой елдак противник разнесет в первую очередь, - заявил летчик.

- Возможно, - согласился Алеша. - Но, опять же, ориентир отличный.

- Что да, то да, - кивнул в ответ Островко.

Царь-колокол поразил воображение танкиста:

- Вот это броня! Не, хрупкая, конечно, но какова толщина! Молодцы предки!

А у Царь-пушки задержались подольше.

- Ну что, танкист, смогёшь из такой бахнуть?

Сюзев пожал плечами:

- Ну, смогу, если ее на гусеницы поставить. А что тут такого?

- Забил снаряд он в пушку туго... - хохотнул летчик. - Слушай, Сашка, объясни мне, крылатому - куда из такой дуры стреляли?

- Конкретно из этой ни разу не стреляли, - пояснил экскурсовод. Сухонький такой старичок, явно из бывших. Пенсне, бородка клинышком под Троцкого. То есть под Калинина, конечно, под Калинина. - Вы, молодой человек, знаете, что такое оружие сдерживания?

- Ну... - смутился танкист.

- Вас как зовут, молодой человек?

- Лейтенант Сюзев. Владимир.

- Так вот, лейтенант Сюзев Василий. Как вы думаете, для чего нужны парады?

- Владимир я. Для демонстрации боевой мощи, так сказать. Чтобы трудящиеся массы видели воочию - Рабоче-Крестьянская Красная Армия стоит на защите мирного трудового строительства. А к чему...

Старичок, не обращая внимания на встречный вопрос, перебил танкиста:

- А для чего на парады приглашают военных атташе других стран? Причем даже тех, кто явно враждебны нашей стране?

- Ну...

На помощь переименованному в Васю танкисту пришел летчик:

- Чтобы у них и мысли не было напасть на нас, товарищ экскурсовод!

- Именно! - согласился старик и снова кивнул клинышком бородки. - С какой же целью на параде показывают не самые новые, а самые мощные образцы оружия?

- Для той же цели. А новейшие держатся в секрете, чтобы вероятный противник не начал разрабатывать системы противодействия.

- Все правильно, товарищи лейтенанты. Представьте: приезжает татарский хан в Москву и видит эту Царь-пушку. И какой вывод он делает? А такой: у русских, наверняка, имеется что-то еще, более мощное, в арсенале. Вот что такое оружие сдерживания. Потому оно и не стреляло ни разу.

- Слышь, мазута, а твой танк эта царь-пушка пробьет? - поинтересовался Гошка-Чума.

- Двадцать шестой или бэтешку - явно пробьет. Или не пробьет, так перевернет. Хотя, смотря с какого расстояния. А вот "КВ"...

И танкист осекся. Есть такие вещи, о которых не надо говорить даже в Кремле.

- Хорошая машина? - оглянулся на него неугомонный летчик.

- Как "ишачок" против "ньюпора", - отшутился Сюзев.

- Гошка, а ты после экскурсии что делаешь?

- В казармы. Нас сейчас даже увольнительные отменили.

- А чего так?

Гошка выразительно и молча пожал плечами.

- Извини. А, может, с нами махнешь?

- Никак, Гвоздь. Служба, понимаешь ведь, - затем он приобнял Волкова за талию и шепнул на ухо. - Слухи ходят, что нам до конца июня без экзаменов звания присвоят и на Запад.

- А ты сообщение ТАСС слышал?

- Конечно. Не дрейфь, Лешка. Все будет на пять, - подмигнул Гошка лейтенанту и сменил тему. - Ты в футбол все еще играешь?

- В одесский "Спартак" приглашали крайним хавбеком, - похвалился Волков. - А я не пошел.

- Что так?

- Да некогда. Учеба все время отнимала. Сейчас стране военные нужны, а не футболёры.

- Футболёры... Твое словцо, да.

Снова объявили построение и курсанты, вместе с лейтенантами, дружно зашагали на выход к автобусам. Островко все время оглядывался, стараясь увидеть в кремлевских окнах Сталина, который смотрит на них, улыбается в усы и машет им рукой. Но никого в окнах видно не было.

Когда лейтенанты вышли на Красную Площадь и попрощались с курсантами, возник неожиданный вопрос. Чем дальше заняться?

Островко пожаловался на неприятную сухость "по всей организме". Не пора ли отметить встречу, знакомство, посещение Кремля и " вообще нам повод не нужен, мы же не пьяницы какие?" Посему и возник вопрос: а где? На рестораны тратить деньги было жалко, на улице - приличия не позволяли. В самом деле, командир РККА - не подзаборная пьянь, чтобы пиво в подворотне шлычкать. Поэтому решили прогуляться и поискать обычную закусочную. Только где ее искать?

Волков современную Москву знал плохо, хоть и бывал в ней в "звании" беспризорника. А Москва с двадцатых ой как изменилась. Про Островко с Сюзевым и говорить не приходилось. Со своим животрепещущим вопросом они обратились к ближайшему постовому милиционеру, несущего службу на Васильевском спуске.

- Товарищ сержант! Подскажите, где здесь можно перекусить, и не только? "Националь" не подходит, - предупредил беломундирного милиционера словоохотливый Островко.

Тот окинул лейтенантов цепким взглядом и улыбнулся:

- Гости столицы? Значит вот что, товарищи командиры. Я бы вам предложил в ЦПКИО сходить или на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Были на Выставке? Нет? Ну что же вы так? Очень вам рекомендую. Девушек, опять же, много и там и там. Впрочем, погода сегодня не очень...

- Да не сахарные, товарищ сержант, не растаем!

- Вы-то не растаете. А вот девушки... Впрочем, на вас глядя, любая красавица растает. Даже Валентина Серова.

- Так что, товарищи, на ВСХВ рванем? - подмигнул друзьям Островко.

- Я пас, - вдруг сказал Волков. - Я сегодня на день рождения приглашен. Ровно к восемнадцати ноль-ноль. Не подскажете, где это находится? - он расстегнул карман на гимнастерке и подал слегка помятый конверт постовому.

Тот, разглядев адрес, вытянул свою и без того лошадиную физиономию.

- Это рядом. Дом на Набережной. Знаете? Перейдете Большой Каменный мост и направо. Прямо к нему и выйдете. Да вот же он! - и показал жезлом на серую громадину, видневшуюся за Москвой-рекой.

У товарищей лица тоже вытянулись. Милиционер же продолжил:

- Если вы временем располагаете, то я бы рекомендовал вам прогуляться по улице Горького. Заодно зайдете в "Елисеевский", чтобы не с пустыми руками в гости идти. Дом тот, тем паче, не простой.

- "Елисеевский"?

- Гастроном такой. Его до революции купец Елисеев построил, да так по привычке и называем. Коньяк в нем замечательный дают, - слегка облизнулся сержант. - Да и булочных там хватает. Так что время скоротаете. А если вы к девушке, то там и цветочниц хватает, товарищ лейтенант.

- Спасибо, товарищ сержант!

Обязательный ритуал отдания чести - вежливый и без подобострастия, и лейтенанты зашагали по брусчатке Красной площади в сторону Музея Ленина и улицы Горького.

- А теперь рассказывай! - насел с вопросами на Волкова Островко. - Только сейчас все честно и прямо рассказывай. Что за девушка, как зовут, когда свадьба?

- Как внуков назовете, - поддержал летчика Сюзев.

- Ребят, ну...

- Давай, давай. Не томи!

- Стой! Раз-два!

Волков внезапно остановился. А потом повернулся лицом к Мавзолею и приложил правую руку к пилотке. Замерли по стойке "смирно" и его друзья, отдавая воинское приветствие основателю первого в мире государства рабочих и крестьян, Владимиру Ильичу Ленину.

- Погодите, ребята! - летчик вдруг развернулся и побежал в сторону ГУМа, грохоча хромовыми сапогами по брусчатке.

- Куда это он? - не понял Сюзев.

Волков только пожал плечами.

Через несколько минут Островко вернулся с букетом гвоздик.

- Ребята просили, а я и забыл, - смущенно буркнул Володя.

И они, обойдя трибуны, подошли к могиле Валерия Чкалова. Молча постояли у Кремлевской стены.

- Ну, теперь рассказывай! - Островко, как все летчики, быстрый и резкий, мгновенно вернулся в прежнее свое лихое настроение.

А рассказывать Волкову было и нечего.

Ну, действительно. Что там рассказывать?

Из московского горкома ВЛКСМ пришла пачка писем курсантам Одесского пехотного училища имени Ворошилова. Писали, в основном, девушки. Нет, была и пара писем, написанных парнями - в частности, одним из секретарей горкома и коллективом шарикоподшипникового завода. Эти письма остались без ответа, а вот адреса девчат курсанты расхватали мгновенно. Лешке досталось письмо незнакомой девочки Оли, которая заканчивала девятый класс и готовилась поступать в педагогический институт, на факультет иностранных языков.

Ну и понеслась душа в рай, как говаривали преподаватели на стрельбах.

Сначала письма заканчивались "братским приветом". Потом уже и "горячим". А после обмена фотокарточками - так и вообще "пламенным".

Когда Алексей сообщил, что едет в Москву, Оля обрадовалась и пригласила его в гости. Вот так.

- С одной стороны, не комильфо, если мы втроем припремся. Девушка тебя одного пригласила, - блеснул интеллектом и, одновременно, загрустил Островко.

- С другой стороны, нехорошо товарища одного бросать, - подытожил Сюзев.

Три часа пролетели мгновенно.

Сначала слопали по паре восхитительных чебуреков. При этом каждый ругал московские чебуреки, но хвастал своими: одесскими, куйбышевскими, казанскими. Пришлось прийти к пакту о мирных намерениях - решено было скататься в гости друг к другу за чебуреками. В шутку, естественно. Ибо все, как люди военные, прекрасно понимали - сегодня ты в Москве или в Одессе, а завтра в Бресте или в Печенге. Начальство интересуют не личные желания лейтенантов, а целесообразность и порядок.

Потом выбирали коньяк в "Елисеевском". Особо в коньяках лейтенанты еще не разбирались, но знающий человек - продавец - быстро научил их смотреть на звезды. Чем больше звезд, тем коньяк старше и насыщеннее, но резче и жестче. Меньше звезд - коньяк меньшей выдержки, но мягок и нежен.

- Как в армии прямо, - похихикал Островко, пряча две бутылки "Арарата"в бумажный пакет.

- Точно, только в царской, а не в рабоче-крестьянской, - согласился Вася. - Впрочем, у нас звездочками пораженные цели на стволах орудий отмечают.

- А у нас сбитых противников! А у вас, пехтура?

- А у нас на прикладе зарубки делают, - улыбнулся в ответ Волков, когда они вышли из гастронома и отправились к цветочницам.

- Карточку покажь, Леш! Ну, будь же человеком!

Волков поколебался, но фотографию все же достал.

Разглядывая ее, парни аж присвистнули. Высокая, стройная, голубоглазая русоволоска в белом купальнике приветливо улыбалась... не им. А вот ничем не примечательному курносому пехотинцу. Непримечательному, конечно, с мужской точки зрения. А вот с женской... Да черт их разберет, этих женщин!

- Да... - протянул Островко. - Везет же некоторым.

- Да... - подтвердил Сюзев и вздохнул. - А мне вот одна Клава из Кирова прислала фотокарточку, так я и писать перестал в ответ. Чисто бульдозер. С одной стороны даже стыдно, она же не виноватая, что у нее лицо как у бульдога? С другой стороны... Нет, Леха. Повезло тебе! А значит, цветы надо выбрать - самые лучшие.

Цветы выбирали долго и тщательно. Гвоздики - сразу нет. Их или на могилы или на похороны. Розы, конечно, хороши, но слишком они официальны, нет? Пионы слишком по-штатски выглядят. Лохматые и непричесанные. А вот тюльпаны - самое оно. Только где их взять, в июне... Как ни странно, тюльпаны нашлись. Причем, только у одной цветочницы.

Нет. Красные слишком банально. Желтые - к вечной разлуке. Фиолетовые? Как-то по-декадентски. А вот эти? Сами красные, а на лепестках желто-черные полоски.

- А это... Они не гниют? - осторожно ткнул пальцем в окоемку Островко.

- Молодой человек, - укоризненно сказала пожилая, но женщина, со следами былой страстной красоты на лице. - Когда вы еще не жили, такие цветы дарили исключительно Мэри Пикфорд или, на крайний случай, Лиле Брик! Вы знаете, кто такая Лиля Брик?

Волков мгновенно уловил одесские интонации цветочницы и прервал ее вопросом:

- Таки ви с Одессы родом?

- А таки зачем ви интересуетесь? Ой ти мая краля, а я и не признала такого красивого офицера, простите дуру, командира, что ви таки с Одессы, а не откуда-нибудь из лохматых Сокольников? Таки что ви мене сразу не сказали, что ви с Слободки или с Пересыпи? А таки ви с Фонтана? Слушайте меня, что вам скажет тетя Соня, которая обманула только своего Хаима, когда выходила замуж, чтобы не запачкать его честь. Сейчас я вам принесу такие тюльпаны, которые мог дарить только Яша Хейфиц своей городничихе, когда ее рогалик уезжал в Херсон. Таки что вы мне скажете за Херсон? Это же город сплошных импотентов! У них хер, но у них и сон? А кому это надо? Тете Циле это ни разу не надо, поэтому она и в Москве. Когда умер мой Хаим... Ой! Когда он умирал, он мне сказал: "Циля! Никогда не обижайте офицеров, иначе ви умрете от цирроза печени, отравленной свинцой!" И таки да, он умер, а я тут и я теперь тетя Циля не с Дерибасовской, а тетя Циля с Горького! Какой позор, какой позор на мои крашеные седины!

Монолог внезапной одесситки был долог и кучеряв. Пока она выбирала цветы, лейтенанты узнали всю предысторию семьи тети Цили, начиная с Адама, который родил несчастного Авеля, которого убил Каин, "чтоб ему пусто было", заканчивая Мойшей, который служил в НКВД и зачем-то уехал в Магадан "морозить бейцы, без которых он не будет нужен даже портовым проституткам, и ведь никто, даже мама, не знает, комендант он там чи шо? И как он может обманывать маму? Какие на Колыме коменданты, если каждому босяку с Аркадии известно, что там только минтай, тюлени и зека. А Мойша ни разу не был тюленем, это могут подтвердить все девочки с Мясоедовской. А жабрами он дышать не умеет, следовательно, он..."

Но цветы были великолепны.

Тетя Циля, московская одесситка, даже всплакнула, глядя на Волкова:

- Таки что я вам скажу? Если эта девочка вам не даст, плакать не надо, возвращайтесь сюда и тетя Циля даст вам всегда, но только по очереди! Если бы Хаим был жив, он бы подтвердил, что на меня не жаловалась даже Молдаванка!

Ошалевшие от потока откровений, лейтенанты зашагали обратно.

- Шо це було? - внезапно перешел на украинскую мову очнувшийся Островко.

- Слабое подобие Привоза, - хмыкнул в ответ Волков, неся букет, как новорожденного младенца.

- Стоп! - остановил друзей Сюзев. - У барышни есть телефон?

- Да, а что?

Вместо ответа танкист кивнул на Центральный Телеграф.

- Иди, звони. Договорись насчет нас.

Телефон... Телефон - большая редкость, даже в Москве. Из чего следует, что Оля не просто студентка немецкого отделения факультета иностранных языков МГУ, а дочь кого-то там. Фамилия "Карпова" Алешке ничего не говорила. Но судя по тому, как вытянулась физиономия постового, "дом на набережной" был не просто домом.

А друзей как оставлять? Это тоже нехорошо.

Ровно в пять Лешка позвонил, а цветы дал подержать летчику.

Трубку поднял какой-то мужчина.

- Добрый день. А могу я пригласить к телефону Ольгу?

- И вам добрый. А кто ее спрашивает? - пророкотал в трубку бархатный бас.

- Лейтенант Волков. Я из Одессы. Она, ммм... в курсе.

- Лелька! Лелька! Тебя какой-то лейтенант Волков из Одессы спрашивает! - обладатель роскошного баса крикнул куда-то вдаль.

"Какой-то лейтенант" от нетерпения выбивал каблуками чечетку в телефонной будке. Глядя на него, тревожились и товарищи. Островко нервно расхаживал, словно папаша у роддома, держа букет, как винтовку - наперевес.

- Але! - голос, словно лапой котенка, тронул сердце.

- Оля? - голос вдруг сел и стал сипеть. - Это... Кхм... Я - Алеша Волков.

- Лешка! Как здорово, что ты позвонил! Ты придешь? Слушай, у меня тут все друзья собираются. Даже дядя из Тамбова приехал.

- Оля, я приду, конечно. Как ты сказала - ровно к восемнадцати...

- Можешь и раньше прийти! Заодно поможешь со столом. А то у папы радикулит...

- Оля, я можно я с друзьями приду? Нас тут трое...

- Конечно, Алеша! Приходите, места всем хватит! Папка! Лешка приехал!

Чем ближе они подходили к дому, тем больше Лешу охватывало смущение. Парнем он был высоким, стройным, да и военная форма красит любого мужчину, поэтому частенько ловил на себе взгляды девчонок. Но вот общаться с ними...

Нет, если по делу или там с девушкой приятеля Алексей мог разговаривать свободно и раскованно. А вот если ему девушка нравилась... Мямлил что-то непонятное про политическую ситуацию в Европе, не знал, куда деть внезапно неловкие руки, походка становилась деревянной. Про танцы и речи нет - сам он никогда не приглашал девушек. Изредка же, когда начинался "белый танец", высокомерного от страха и недоступного от стеснения лейтенанта приглашала какая-нибудь комсомолка из общежития швейной фабрики. И тогда... Тогда ловко крутивший "солнце" на турнике, владевший хорошим дриблингом, Алеша отчаянно топтался под новомодные танго да твистепы, держа партнершу на расстоянии вытянутой руки, и старался не глядеть ей в глаза. Ладони, отчего-то, сразу становились потными - он стеснялся и этого. А уж о том, чтобы чуть-чуть опустить руку ниже талии или тесно прижаться к молодому, гибкому девичьему телу, прикрытому лишь тонким ситцем, он даже и не мечтал.

Да и на танцы он ходил лишь потому, что его туда более смелые друзья по училищу затаскивали.

Пехотинцы предпочитали мотаться почти через всю Одессу до парка Аркадия. А там, в тени платанов и запахе акаций, почти на самом берегу самого Черного и самого прекрасного моря, их дожидались девчата. Правда, там же постоянно терлись и конкуренты из училища артиллерийского. Этим было - только из казарм выйти. До открытых стычек дело не доходило, но взгляды друг на друга бросали недобрые. Иногда приходилось объединяться, когда на танцы заявлялась шпана с Молдаванки или со Слободки. Пехота артиллерию прикрывала, а артиллеристы - пехоту. Вот тогда не обходилось без фингалов, за что пострадавший обычно получал наряды вне очереди, количество коих зависело от настроения начальника училища. Чем больше фингалов - тем больше нарядов. А если кого из курсантов задерживала милиция или военные патрули, гауптическая вахта минимум на пять суток. Потому что попался.

- Лех, чего завис? - ткнул Волкова в бок Островко.

- А? - очнулся тот. - Да так, Одессу вспомнил что-то.

- Красивая?

- Кто? Одесса? Очень.

- Да не... - засмеялся Островко. - Одесситка та - красивая?

- Какая одесситка?

- Тормоз ты дульный, - махнул рукой танкист. - Ну, идем?

Пока Алексей вспоминал и размышлял, они, оказывается, подошли к нужному адресу.

Огромный дом серой глыбой нависал над Москвой-рекой, за которой рубиновыми звездами алели башни древнего Кремля.

В парадной их остановили. Пожилой старшина - то ли вахтер, то ли часовой, пойми эту Москву с ее порядками? - поинтересовался их документами, а потом спросил цель визита.

Алексей долго и мучительно вспоминал фамилию Ольги, потом хлопнул себя по лбу и достал конверт с адресом:

- Ааа... Так вы к полковнику Карпову? Тогда вам в правое крыло. Они там собираются сегодня.

- В смысле? - не поняли лейтенанты.

- Так они в столовой день рождения дочки отмечают сегодня.

- В столовой?

- А где же еще? - удивился вахтер-часовой. - Здесь, чай, не баре какие живут, а красные командиры. Чего им в комнатах своих ютиться, когда специально для них организована домовая столовая?

А потом куда-то стал звонить, уточняя - "пропустить мальцов или как?", после чего лейтенанты отправились по длинному коридору в сторону, указанную старшиной.

Скромное семейное торжество, да...

В большом светлом зале сверкали разнообразными приборами столы, сдвинутые буквой "П". На столах, сияющих белоснежными скатертями, горками возвышались салаты-винегреты, блестели под электрическими лучами заливные, в узких тарелках, жирно развалившись, янтарно светилась рыба. И бутылки гордо вздымали к потолку вытянутые горлышки.

У Островко немедленно забурчало в животе, Волков непроизвольно облизнулся, Сюзев же икнул. И зачем они чебуреки на Горького ели? Впрочем, что молодому организму пара чебуреков? Хватит лишь на переход через Большой Каменный мост.

Мда... И куда тут девать коньяк? Бутылочных снарядов столько, что хватит не один стрелковый взвод напоить, да еще и паре танковых экипажей хватит. Не говоря уже об эскадрилье таких, как Островко. Самое смешное, что людей в зале не было.

- Может, мы не туда попали? - почему-то шепотом сказал Сюзев.

- Туда, туда! - внезапно раздался голос за спиной. Голос Волков сразу узнал - тот самый, бархатный бас, который пригласил к телефону Ольгу.

Лейтенанты обернулись и немедленно вытянулись по стойке "смирно".

- Товарищ полковник, лейтенант Карпов, ой, Волков по вашему... - и запутался.

- Вольно, товарищи командиры, не на плацу и не в казарме, - хохотнул полковник, добродушно разглядывая лейтенантов, и протер бритую голову белым платком. - Ну, только моряка не хватает для полного комплекта.

А из-за спины полковника вышла Ольга.

Вот тут лейтенант Волков и потерялся во времени и пространстве...

Так теряются мужчины, когда видят серо-зеленые глаза... Нет, она не была красива той экранной, кукольной красотой артистки Серовой или мощной пролетарской статью трактористки Ангелины.

Ну, высокая, ну, стройная и даже худенькая. Нос уточкой, губы и вовсе не модным бантиком, а тонкой линией, короткая мальчишеская прическа...

Но вот нечто такое бывает, что-то неожиданное случается, когда идет эта девушка, а холостые парни, и даже женатые мужчины, и совсем уже дряхлые старики, помнящие не то что Керенского, а - поди ж ты! - Александра Третьего, оглядываются ей вслед.

В таких влюбляются и любуются.

То ли спокойное и уверенное выражение лица девушки, то ли нежные, плавные движения...

Едва уловимый флер недоступного свежего девичества и, одновременно, манящей пряной женственности.

- Оля! - протянула она узкую ладонь.

Пока Волков оторопело смотрел на девушку, Сюзев и Островко немедленно шагнули оба вперед и столкнулись друг с другом.

Ольга расхохоталась. Смех ее был похож на ее имя - так журчит ручеек по круглым камням. Ольга, Оля, Оленька....

Неожиданно для самого себя Волков вдруг нагнулся и поцеловал ее руку.

Полковник Карпов довольно фыркнул, а Ольга руку отдернула и быстро покраснела:

- Это у вас в Одессе таким старорежимным штучкам учат? Не шалите, Алеша!

И грозно помахала пальцем перед лицом лейтенанта. От стыда тот едва не провалился сквозь пол, мраморный, кажется.

- Это... Это вам, Оля! С днем рождения!

И он протянул ей букет тюльпанов.

- Ой, какая прелесть... Папка! Я поставлю их в вазу, а ты пока посади гостей.

- Поближе? - усмехнулся ворошиловскими усиками полковник.

- Папка! - гневно оглянулась уже на бегу девушка и, лихо мотнув подолом платья, так что на секунду показались загорелые крепкие бедра, куда-то умчалась.

- Значит поближе? Это приказ, товарищи командиры! Так, вещмешки ваши в гардероб сдайте, и за мной!

Усадили робеющих лейтенантов рядом с центральным столом. Так, что Волков прекрасно видел виновницу торжества, изредка бросающую на него лисьи короткие взгляды.

А в зале становилось шумно. Народ приходил, уходил. В основном, это были представители старшего комсостава - полковники, бригадные комиссары, генерал-майоры даже. Некоторые забегали буквально на пять минут, поднимая бокал... Нет, не с водкой или с коньяком. С "Нарзаном" или "Боржоми" Говорили короткий тост и убегали по своим делам. Это - армия. Да еще и рабоче-крестьянская красная.

Иногда приходили семьями. Женщины оставались, оставались и дети, как правило, уже подростковых возрастов, хотя были и постарше. Мужчин же часто выдергивали посыльные прямо из-за стола. Одни через некоторое время возвращались. Большинство - нет.

Были и штатские. На противоположной стороне дружно хохотала компания каких-то студентов, наверное, Олиных однокурсников. А рядом с Олиной мамой - вполне себе цветущей и очень красивой женщиной - сидел какой-то мрачный субъект в черном костюме. Он угрюмо ел, лениво размешивая вилкой пюре с остатками котлеты и косился по сторонам, словно шпион с плакатов НКВД. Пару раз Волков ловил на себе его тяжелый взгляд.

С каждой рюмкой стеснение постепенно исчезало. Однако меру надо знать, тем более военному это профессионально необходимо. "Мерить не умеешь - не туда выстрелишь", говаривал их преподаватель по математике. "Как-то раз я неправильно прицелился, и теперь у меня алименты. Но что я, гражданский человек? Если ви не умеете считать, то вместо детей у вас таки будет смерть, и, вполне вириятно, не один раз. Знание косинуса может спасти и вашу зарплату, и вашу жизнь, хотите ви этого или нет"

После жареной поросятины, как обозвал горячее неугомонный Островко, живот надулся, как барабан.

Курили здесь прямо за столами, потому и размяться не удавалось. Наконец, пищеварительная система дала о себе знать - пришлось идти в туалет. На выходе из туалета Волков неожиданно столкнулся с отцом Ольги.

Полковник раскраснелся от выпитого, хотя на ногах держался твердо. Еще бы, с военными в плане алкоголя могут поспорить только медики. На третьем месте, говорят, писатели, но с ними лейтенант еще не пил, а вот с медиками приходилось. Вернее, с медичками. На пляже, что под Дачей Ковалевского. Так на том пляже, под лодкой, Алеша и остался спать - рассерженные медички его не разбудили, резонно решив, что мертвецки пьяный лейтенант им никуда не сдался. И всего лишь после литра спирта. А патруль? А что патруль, если курсант заблаговременно переоделся в штатское. Пробуждение было адским, пить хотелось так, что хотелось выпить все Черное море. Волков даже не удержался, хлебнул из набегающей волны. После чего немедленно испачкал штатское вчерашней брынзой и копчеными бычками.

На развод он, естественно, тогда опоздал. Впрочем, подобных ошибок Волков более не допускал. А так как дело это было на третьем курсе, удалось закончить училище с отличием.

- Ааа... Жених! - подмигнул полковник лейтенанту.

- Что это вдруг? - смутился лейтенант.

- Ольга про тебя все уши прожужжала. Подожди меня, разговор есть.

И полковник скрылся в кабинке туалета.

Алеша долго слушал журчание, после чего полковник медленно мыл руки, низко наклоняясь над глянцем фаянсовой раковины.

- Пойдем-ка на воздух...

- Душно как, - расстегнул ворот гимнастерки Карпов, когда они сели на скамеечке внутреннего двора. Полковник опять протер голову платком, уже посеревшим от пота, посмотрел на пасмурное небо и повторил:

- Душно как... Гроза будет. Как думаешь, лейтенант, будет гроза?

Волков посмотрел на небо. Оно по-прежнему сеяло мелким жидким дождиком на Москву.

- Будет, - дипломатично ответил он. Со старшим по званию лучше не спорить. "Тем более, если он потенциальный тесть" - выскочила откуда-то нелепая мысль. Лейтенант так испугался ее, что тут же добавил. - Вряд ли сегодня. Но в этом году непременно будет.

- Хе! - мотнул головой полковник. - Вот и я думаю - в этом году будет. И там, НАВЕРХУ, тоже так думают, что будет. Вопрос в другом - когда именно.

- А так вы за войну меня спрашиваете? - осенило лейтенанта.

- Нет, твою мать, за грозу, - ругнулся Карпов и полез в карман. - Куришь?

- Балуюсь...

- Ну, побалуйся, - полковник протянул Волкову портсигар.

- Рассказывай, лейтенант.

- Что именно, товарищ полковник?

- Готов к... грозе?

- Так точно!

- Да сиди ты. Училище как закончил?

- С отличием, товарищ полковник.

- Взаимодействие с артиллерией отрабатывали?

- Пару раз на совместных учениях.

- Чем пушкари работали?

- На трехдюймовках, в основном, хотя были и современные системы. Пару выстрелов даже с "А-19 видал, но...

- А тебя чему учили?

- Ну как чему? Военному делу настоящим образом.

- Ну да. Пулеметы каких систем знаешь?

- Максим, ручной пулемет Дегтярева, Льюис, Браунинг, Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный...

- Немецкий "Машиненгевер"? Стрелял?

- Никак нет. Из немецкий образцов я только с карабином Маузера знаком.

- Да сиди ты! Значит, не стрелял... А говоришь - готов...

- Да готов я, товарищ полковник. Нам же основу давали, а на этом базисе я любое оружие освою. Да и моя основная задача не оружие знать, хотя и это тоже, а уметь управлять взводом в обороне и наступлении.

Вместо ответа полковник махнул рукой, продолжая пыхать папиросой. Потом плюнул в урну и зло кинул туда окурок. И тяжело посмотрел на лейтенанта:

- Ольгу мне не порти. Вот война закончится - делай что хочешь, но по-честному. Я не хочу, чтобы из-за тебя она поседела.

- Товарищ полковник, - растерянно протянул Волков, опять попытавшись встать.

- Война - будет. Понял? Понял. А я вижу, как она на тебя смотрит. Отцом дочери станешь - поймешь, - полковник пошевелил щеточкой усов.

- Как смотрит? - глупо ляпнул лейтенант.

- Как на мужика смотрит. На своего. Моя на меня так же смотрела. Я когда с польского, Тухачу дышло бы в дупло, плена сбежал, комвзвода я тогда был, смотрю, у нее виски седые. А она тогда мне еще и женой не была. Так, девочка шестнадцати лет. Побереги себя. С войны придешь, грудь в орденах - отдам дочь. А не придешь? Смотрел фильм "Если завтра война"?

- Конечно.

- Вот посмотрел - из головы его выкинь. И Ольгу тоже выкинь. Еще раз так на нее посмотришь - голову оторву вместе с петлицами. Не порти жизнь девке. Сегодня уж погуляй, а завтра... Завтра у нас суббота?

- Да.

- Это хорошо. Люблю субботу. А вот воскресение не люблю. Ну, пойдем, нас, наверное, уже потеряли, - и полковник неожиданно улыбнулся, снова превратившись в дружелюбного хозяина. - А я, кстати, откланяюсь. Служба!

- Так суббота же, - невпопад ляпнул Волков.

- Чтобы в воскресенье война не началась, надо к ней в субботу готовиться.

А в зале столовой люди всех возрастов и званий уже сдвинули столы. Кто-то завел граммофон с большущей старорежимной трубой, и начались танцы.

- Папка, вы где пропали? Я вас потеряла! - Ольга подскочила к мужчинам, когда они зашли в светлую залу столовой.

- Курить ходили на свежий воздух, доча, - дипломатично ответил полковник, улыбнулся и приобнял Олю. - А не станцевать ли нам?

И они закружились в вальсе.

Алеша Волков, растерянно переваривая слова полковника, неотрывно смотрел за парой, кружащейся под "Сопки Манчжурии".

Паммм... Пам-пам-пам. Па-па-па-па-па-пам!

Вдруг на улице громыхнуло. Громыхнуло так, что стекла задрожали. Алеша оглянулся.

Обещанная полковником гроза обрушила на майскую Москву ливень. Ливень, который обещает великую сушь. Холодная и промозглая весна сорок первого сменялась жарким и горячим летом.

Вдруг музыка резко прервалась, взвизгнув иглой патефона.

- Тише, товарищи! ТАСС передает важное правительственное сообщение! - незнакомый майор забрался на венский стул и, дотянувшись до черной тарелки радиоприемника, прибавил звука. Потом соскочил, побежал к следующему...

- Что такое? - не понял слегка поддатый Островко.

- Да тихо ты! - ругнулся Сюзев.

Замерли все, словно кто-то невидимый начал играть в: "Раз, два, три, морская фигура замри!" Стояли неподвижно танцевавшие пары, повисли в воздухе поднятые стопки и бокалы, лишь за окном лупил по листьям ливень.

- Внимание! Передаем важное правительственное сообщение, - заговорило радио. - Еще до приезда английского посла в СССР г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о "близости войны между СССР и Германией". По этим слухам:

Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними;

СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР;

Советский Союз, в свою очередь, стал будто бы усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней.

Репродукторов было несколько, они вещали из разных углов и концов столовой. Голос диктора шел сбоку, спереди, сзади: будто бы изнутри. Люди - и военные, и гражданские,- внимательно слушали сообщение ТАСС. Даже повара замели в раздаточном окне, вытянув шеи, стараясь не пропустить ни слова.

- ...проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии по меньшей мере нелепо.

Торжественный голос диктора поставил точку. И столовая зашумела, загудела возбужденными голосами:

- А я тебе что говорил? Не будет войны в этом году! Товарищ Сталин зря слов на ветер не бросает!

- Честное слово, Василий Петрович, рад я, что ты спор выиграл. Поеду в августе в Крым, привезу тебе массандровского, как обещал.

- Интересно, что немцы нам ответят...

- Немцы? Что немцы? У них Англия за спиной, на два фронта они не посмеют, обожглись в империалистическую.

- Это разве фронт? Сидят по обе стороны Ла-Манша...

- Говорят, немцы хотят, чтобы мы их через Кавказ пропустили в Иран и Индию.

- Пусть дальше хотят. У них Италия в союзниках. Так что пусть через Сицилию в Египет добираются.

- У них же флота толком нет. Британцы им не дадут.

- А это разве наши проблемы? Пусть итальянские линкоры себя покажут.

- Итальянцы... От них толку. Сколько они с австрияками на Изонцо бодались? Пятнадцать раз? А толку? Вот если Франко к Оси примкнет, тогда да.

- А что тогда?

- Фалангисты и немцы берут Гибралтар и британцам в Средиземное не прорваться. Все. Точка.

- Товарищи мужчины! Ну, давайте же танцевать!

ГЛАВА ВТОРАЯ "На площадке танцевальной сорок первый год..."

Пам-па-па-пам, па-па-па-па-пам, пам-па-па-па-па-пам!

Закружился летчик Островко с какой-то смешливой полноватой девчонкой. Они хохотали так, что порой заглушали звуки музыки. Серьезный танкист Сюзев прижимался к такой же неулыбчивой девице, то и дело сдувавшей черную длинную челку с глаз.

Паммм... Пам-пам-пам...

Бах!

Опять задрожали стекла после очередного разрыва молнии. Кто-то, кажется островкина девица, весело взвизгнула.

- Скучаете, молодой человек? - подошел к Волкову тот самый мрачный субъект, похожий на шпиона.

- Никак нет, наблюдаю, - повернулся к штатскому лейтенант.

- Тоже люблю наблюдать, - кивнул без тени усмешки мрачный. - Позвольте представиться, профессор Тамбовского педагогического института имени Владимира Ильича Ленина, доктор педагогики Лев Моисеевич Шпильрейн.

- Лейтенант Волков. Алексей, - без изысков пожал руку профессора молодой человек. Подумав, добавил. - Первый разряд по шахматам.

- Тоже неплохо, - каким-то дребезжащим смешком хохотнул профессор.

- Вы тот самый дядя из Тамбова?

- А почему вас это интересует? - поднял лохматые брови Шпильрейн.

- Никогда бы не подумал, что у Оли еврейские корни.

- Евреи бывают разные, - усмехнулся Шпильрейн. - Впрочем, не волнуйтесь. Я - незаконнорожденный дядя.

- Это как? - не понял лейтенант.

- Жизнь гораздо богаче наших представлений о ней. Представьте себе, что бывают даже двоюродные дети. Однажды молодой красноармеец Коля Карпов спас жизнь не менее молодому еврею Льву Шпильрейну, когда ворвался в Жмеринку со своими красными конниками и порубал в капусту махновцев, которые уже целились в жидовскую впалую грудь. И даже успели выстрелить, но пулю Коля словил своим сердцем. Фигурально выражаясь, конечно. Так-то в ногу его ранило. В итоге мне, вместе с Оксаной, пришлось выхаживать его прямо на руках, после чего мы и стали названными братьями. А Ксюша потом стала его настоящей женой, сменив фамилию с Грищук на Карпову. А иначе как?

- Я не понял, вы же профессор педагогики, а не медицины?

- Каждый еврей - немножко медик. Этому нас научила история и жизнь. Как вам Оленька?

Волков неопределенно кивнул.

- Не стесняйтесь. Я же тоже мужчина, тем более влюблен в ее матушку.

- Даже так? - подивился откровенности лейтенант.

- А что тут скрывать? То, что я любил Ксюшу Грищук, знала вся Жмеринка и немножко Винница, хоть и в другой стороне. Зачем мне это скрывать сейчас?

- И... Товарищ полковник знает?

- Конечно, знает, а куда ему деваться?

- И вы так спокойно об этом говорите?

- Я - еврей. А знаете, чем отличаются евреи? Тем, что умеют ждать. Когда полковник погибнет на войне, я женюсь на Оксане, и кто знает, может быть в моем доме еще будут бегать маленький Изя и маленькая Сара?

Лейтенант поморщился:

- Откуда вы знаете, что полковник...

- Молодой человек, давайте присядем и я вам плесну кошерной водки? Я стар, и я устал стоять. Мне уже глубоко за сорок, вам этого не понять.

- Да вы еще...

- Молодой человек, я двое суток прятался в холодном ручье от деникинцев, а потом еще сутки от латышских стрелков. И те, и другие воевали друг с другом, а почему-то норовили убить меня. Суставы шутить не любят, особенно коленные. А мне их еще беречь для первой брачной ночи, хе-хе...

Они сели. Профессор налил в стопки уже изрядно потеплевшей водки. Они быстро чокнулись, выпили, потом Шпильрейн закусил квашеной капусткой. Длинная ее ниточка зеленой соплей повисла на его реденькой бородке. Дождавшись, когда профессор утрет большегубый мокрый рот, Волков спросил:

- Таки откуда ви знаете за полковника? - в речи взволнованного лейтенанта проскочил вдруг одесский акцент.

- Вы слышали о такой науке, как психоанализ?

Но договорить он не успел.

- Алеша, теперь твоя очередь со мной потанцевать.

За спиной стояла сияющая виновница торжества, которую под локоток держал полковник Карпов.

- Пост сдан, лейтенант! - подмигнул Волкову полковник.

- Пост принят! - Волков лихо вытянулся, оправил гимнастерку и приложил правую руку к пилотке.

- Не шали! - погрозил ему полковник и повернулся к дочери. - Я на службу. И чтобы в двенадцать была дома. Ночи, а не дня, как в прошлый раз.

- Папа! - возмущенно расширила глаза Ольга.

- Папа шутит, доча, - на плечо Оли мягко легла женская рука. - Иди, Коля, я пригляжу!

- Оксана, эээ...

- Леонидовна, - улыбнулась мама Оли и отошла в сторону. Величаво отошла, как и полагается хозяйке самого настоящего бала.

Шпильрейн торопливо отвернулся и стал доедать надкушенный кем-то бифштекс.

Танцевали они...

Тонкие пальцы Оли нервно трепетали на широких плечах Алексея. А он, пожалуй, впервые в своей жизни, испытывал острое и одновременно мягкое, нежное, как мороженое, желание притянуть Олю к себе. Волков ласково, но сильно и уверенно держал ее за талию, такую тоненькую, что он мог облапить ее, словно березку. Лейтенант смотрел в ее глаза... Ее глаза... Серые и одновременно зеленые, слегка наивные, как у олененка. И она, не отрываясь, смотрела на него. Что-то спрашивала, он отвечал, потом была его очередь спрашивать. Их ноги удивительно свободно и синхронно следовали друг за другом. До блеска начищенные кожаные сапоги лейтенанта едва касались носков Олиных белых туфелек. Ее платье на поворотах нежно трогало подолом его отутюженные галифе. А тем временем...

Тем временем: "В парке Чаир - распускаются розы..."

Лешка не знал, танго это или вальс, или вообще какой-то фокстрот. Оля, наверное, знала, но ей было все равно. Лишь бы синхронно двигаться в такт музыке рядом с юным лейтенантом... И танго сменялось вальсом, вальс медленным фокстротом, а они все танцевали, не обращая внимания на паузы шипящих грампластинок.

Островко спорил с иронично улыбающимся майором о скрытом смысле сообщения ТАСС, а раскрасневшийся Сюзев отчаянно хохотал над незамысловатыми шутками педагогических студенток.

А они все танцевали, танцевали, танцевали, словно боялись отпустить друг друга.

...В это время на девятом этаже огромного дома полковник Карпов принял фуражку из рук жены.

Поправил ее и, прищурившись, посмотрел в зеркало. Жена, на прощание, поцеловала его в грубую, но выбритую до синевы щеку и, неожиданно, сказала:

- Коля, послушай, что скажу... А доча-то наша... Влюбилась!

- Что? - полковник замер, поднимая портфель, делая вид, что ничего не понял.

- Что слышал, - улыбнулась Оксана Леонидовна.

- Чушь, - рубанул полковник словно шашкой. - Я не разрешал. В кого?

А про себя подумал: "Вот и жена заметила..."

- Будто для этого ей твое разрешение требуется, - фыркнула Оксана Леонидовна. - В этого лейтенантика, в Алешу.

- Ксюша, ну что за ерунда? - поморщился Николай Иванович, стараясь хранить лицо. - Они ж первый раз увиделись.

- Коля, я в твоей военной науке ничего не понимаю, а вот ты ничего не понимаешь в женской науке. Влюбилась, влюбилась. Я по глазам вижу.

- А что там, в глазах? - опять сделал вид, что не понял, полковник Карпов.

- Что, что... Глаз от него отвести не может.

- А он?

- И он от нее.

Полковник поморщился. На лестничной клетке, тем временем, загрохотал лифт. Заскрежетали двери, и вот лифтер позвонил в дверь.

- Передай Ольге, чтобы на улицу сегодня не выходила. Мокро. Это приказ, товарищ жена. А с этим лейтенантом... Я уже поговорил с ним.

Жена привстала на цыпочки и снова нежно поцеловала мужа. На этот раз в губы.

- Береги себя, мой мудрый товарищ муж. И это тоже приказ.

И закрыла дверь.

А потом вернулась во внезапно ставшую пустой огромную трехкомнатную квартиру. Да. Ей надо было бы спуститься вниз. К гостям. Улыбаться, поднимать бокалы с шампанским, разговаривать о всяких пустяках, присматривать за молодежью, следить за переменой блюд.

Но больше всего на свете ей вдруг захотелось побыть одной. Совсем одной. Чтобы... Чтобы стоять у окна, смотреть на служебный автомобиль мужа, выворачивающий от "Дома Правительства" на Большой Каменный мост, провожая его взглядом. А потом любоваться весенней грозой и... И тоже улыбаться. Но улыбаться другой - тихой и светлой, совсем не светской улыбкой. Так улыбаются женщины, чьи дочери влюбляются.

Лелька каждый день проверяла почту, а потом визжала от радости, если почтальон приносил заветное письмо из Одессы, и надолго запиралась в своей комнате.

Приказ... Да разве можно в любви отдавать приказы? А сам... И она опять улыбнулась, вспомнив, как молодой и лихой красный командир, щекоча усами ее ладонь, краснел, смущался, но - смешно, почти карикатурно - целовал ей руку. Было это восемнадцать лет и девять месяцев назад. В конце августа двадцать второго года. Лунная дорожка бежала к их нецерковному алтарю, а Черное море ритмично шумело своими вечными венчальными песнями. Шумела кровь в голове, молодое шелковичное вино испачкало красным траву. И скальные утесы Ай-Петри были им единственными свидетелями.

А в мае родилась Оленька. Уже в Тамбове.

Лелька. Лялька. Ляленька. Доченька.

И ни разу, ни разу за восемнадцать лет Оксана Леонидовна не пожалела, что не успела на тот последний пароход, уносивший прошлую Россию в неизвестность.

Было разное. Были закутки в казармах, где Ксюша, стыдливо спрятавшись за ситцевой занавеской в цветочек, кормила Оленьку. Была жутко дымящая печка в дикой тайге Архангельской губернии, где Оксана училась варить картошку в чугунке. Была адская жара Туркестана, где Ксения убивала прямо в доме прячущихся от убийственного солнца тарантулов. Но все это было декорациями для сцены, на которой главными были Коля и Лелька. И она ни разу не пожалела. Лучше быть замужем за любимым в забытой Богом дыре, чем ненужной никому в Париже. Вот, дослужились и до Москвы.

И всегда, всегда она хотела вернуться в ту ласковую, волшебную и единственную крымскую ночь. Маман, конечно, не одобрила бы. "С мужиком-краснюком? Только через мой труп!" - закричала бы она. Это была ее любимая присказка. Только через ее труп и получилось, когда...Когда она втолкнула дочь в забитый людьми до крыш эшелон, а сама не успела. На станцию же, чудовищно визжа и гикая, ворвалась конница батьки Махно, и эшелон тронулся, унося раненых добровольцев и беженцев в Крым... Ксения молилась, рыдала и просила у Боженьки легкой смерти для маман. Война... Проклятая гражданская война, залившая кровавой стихией Россию. И усмирить эту стихию смог только краском Коля Карпов и его товарищи.

Оксана Леонидовна провела рукой по лицу, словно сняла невидимую, налетевшую из прошлого паутину воспоминаний.

Как хорошо, что Оля этого никогда не увидит. И пусть у нее будет своя такая ночь - пусть не крымская, пахнущая магнолиями и перезрелым виноградом, а московская, звенящая поздними трамваями. Сегодня или завтра... Как решит сама Лелька, стремительно превращающаяся в Ольгу Николаевну. Интересно, как ее будет называть этот лейтенант по имени Алеша? А вообще забавно - Лелька и Лелик. Впрочем, какой из него Лелик? Лелик - это что-то рафинированно-инфантильное. Вечно трясущийся от всего, страха и погоды, песик на руках владелицы. Коля жену кошкой называл. Потому как Оксана, Ксения, Ксюшка, Кс... Кс-кс-кс, моя мурлыка!

Щенок, он, этот Алешка. Но изредка в его щенячьем и смешном проскальзывает что-то мощное, мужское, волчье. Порой затравленное. И оттопыренные острые уши только усиливают это ощущение.

Мужчина красив по-иному. Его красота прячется внутри и проявляется в движениях, скупых жестах, уверенных речах. Оксана уже знала - опыт подсказывал ей, что в каждом мужчине прячется вечный мальчишка-озорник. Даже если этому мальчишке уже пятьдесят, он готов кидать камушками в окно любимой, залазить в чужой сад за цветами, проказничать на лекциях Академии Генерального штаба, подкладывая кнопки соседу по парте. А еще мужчины прячут глубоко внутри страх и неуверенность. Страх перестать быть мужчиной и неуверенность в самом себе. А еще ужас. Ужас того, что об этом страхе и об этой неуверенности все узнают.

Когда Коля бредил, умирая от тифа на руках у Оксаны, а Левушка утащился с ведром за очередной порцией воды, он внезапно открыл глаза и сказал уже не невесте, но еще не жене:

- Когда умру... За Левку замуж выйди. Только отчество Ольке оставь... И сыну.

И заплакал.

Он отчаянно трусил, умирая. Оксана это видела, даже не видела, а чуяла где-то под сердцем. Чуяла, что трусит, чуяла, что умирает.

Это были его единственные слезы за все восемнадцать лет. Слезы страха и отчаяния, от того, что он уже никогда не увидит своего сына.

И она ему соврала.

Она сказала, что сына, который родится, назовет Николаем. Николаем с отчеством Николаевич. Потому что у сына может быть отчество только по отцу. Зачем она это сделала? Ведь уездный моршанский доктор - со старорежимной такой бородкой, со старорежимным пенсне, типичный чеховский персонаж в засаленном сюртуке - сказал ей чуть раньше:

- Голубушка, а детей у вас больше не будет. Плохое питание во время прошлой беременности и нервное напряжение, знаете ли. Впрочем, нервы нынче у всех шалят, но у вас натура, кхм, слишком нежная. Замершая у вас беременность, знаете ли. Надо делать аборт, пожалуй...

А Колька выжил. Он перестал плакать в ту ночь, просто стиснул зубы и закрыл глаза. И победил смерть. Он умел побеждать и не умел проигрывать.

Оксана, чтобы сберечь мир в семье, сыграла выкидыш. Упала на улице, якобы подвернув ногу.

Знали об этом только Левушка и тот доктор.

Зато Колька выжил.

Оксана Леонидовна вдруг вздрогнула от очередного грома, разорвавшего небосклон. Гроза медленно шла на восток, но все еще била и била по Москве синими разрядами.

А если будет война?

Смертельно захотелось закурить. Но она обещала Коле.

И все же... А если война?

Вот пойдут они сегодня гулять. И всё случится где-нибудь в ЦПКиО... Или дать им ключи от дачи и вызвать такси? И Оля приедет утром... Самая счастливая на свете Оленька приедет и будет смотреть лучащимися неземным светом глазами! А этот лейтенант уедет на запад. А на западе - немцы. Война на пороге, об этом уже говорят, не скрываясь. Может быть, на Дальний Восток? Но там японцы - черт дьявола не лучше. Средняя Азия? Или куда-нибудь на Урал? Может быть, попросить Колю, чтобы он поговорил со знакомыми, чтобы Алешку в тыл отправить? Бесполезно, он такой скандал устроит... Да и лейтенант из такой же породы, в тыл не поедет. И Олю отпускать от себя на войну...

А если Колька прав? Пусть у нее не будет такой ночи, какая была у мамы, но дочь будет жива, рядышком. И не испытает она тягот, что выпали на долю самой Оксаны.

Что она понимает в жизни?

Лейтенант-пехотинец и она? А если его убьют? Ведь лейтенанты всегда на переднем крае, первыми в атаке.

Как когда-то Колька был первым в эскадроне. Вот и словил пулю, едва не ставшую смертельной. Для него и для семьи.

Тишину опять разорвало. На этот раз трелью дверного звонка.

Оксана Леонидовна открыла дверь. На пороге стояла Ольга, за ее спиной маячил смущенный лейтенант Алеша. Откуда-то снизу доносились приглушенные голоса, вероятно, его друзей - серьезного танкиста и улыбчивого летчика.

- Мама! Мы пойдем прогуляемся, - полу-вопросительно, полу-утверждающе зачастила Лелька. - Мы недалеко, мы только до Арбата или в ЦПКиО, но ты не волнуйся, мы не долго...

Да... Такой свою дочь Оксана Леонидовна еще не видела. Такой раскрасневшейся, явно не от вина, такой сияющей... Такой влюбленной.

- Там ведь дождь идет... - попыталась мама остановить дочку.

Оля округлила глаза:

- Мама, да он давно закончился!

- Подтверждаю, Оксана Леонидовна, - кашлянул Алексей, стеснительно высовываясь из-за плеча дочери. - Мы по двору прошли, на нас даже капельки не упало.

"Они говорят "мы"!" - мимолетно мелькнуло в голове хозяйки дома.

- Папа запретил тебе, - вздохнула Оксана Леонидовна. - У тебя слабые легкие, ты же знаешь...

- Я накину плащ, а...

- ...а воздух, озонированный грозой, даже полезен для здоровья, - закончили фразу Алешка и Оля вместе.

И мама вдруг поняла - бесполезно. Бесполезно их останавливать. Юность не знает препятствий. Они даже фразы повторяют друг за другом. И она их отпустила. Отпустила, а потом снова подошла к окну и долго стояла, провожая взглядом уходящую за горизонт грозу. А Коле... Коля вернется не утром. Вернее, утром, но не завтрашним. А дня через два, через три. Мужчины готовятся к войне, а женщины готовятся стать бабушками.

Тридцать шесть лет и уже бабушка...

От этой мысли Оксана Леонидовна вдруг опечалилась и засмеялась одновременно. Так бывает у женщин.

Она улыбалась и плакала, идя по ступеням вниз. Время было уже позднее, время провожать гостей.

И дальним смехом в унисон неслись над Москвой-рекой молодые, юношеские голоса.

Сюзев, слегка пошатываясь от выпитого алкоголя, махал руками в разные стороны:

- Вот вы были в Ленинграде? Нет, вы не были в Ленинграде...

- Я была один раз, - по-школьному подняла руку Оля.

- Да? Один раз - не считово, - махнул рукой танкист. - Ленинград надо видеть. Видеть так, как видел его я.

- Сюзев, ты пьян, - прихватил того за локоть Островко.

- Нет! Впрочем, да, но к Ленинграду это не имеет никакого отношения. Так вот... Ленинград - он давит. Понимаете? Со всех сторон эти каменные ущелья, они словно смыкаются над небом, как ущелья в горах...

- Вася, да ты поэт! - крикнул кто-то из компании.

- Я не Вася, я Вова. Нет. Я танкист, попрошу. Так вот, там - плохо. Улочки узкие, каждый пехотный дурак в тебя сверху гранатами может кинуть. А ты его - никак. Не достанешь. Скорость разворота, угол подъема. А тут в Москве? Смотри, какие просторы для меня!

Булыжная мостовая мягко ложилась под ноги - камень за камнем, шаг за шагом.

- Если я вон тут встану, башню разверну и каааак... Жахну по Кремлю!

Сюзев показал рукой, "как он жахнет", и одновременно с его головы слетела пилотка, сбитая мощным подзатыльником летчика.

- Извините... - Островко козырнул и тут же потянул танкиста за локоть в сторону гранитного берега реки.

- Не обращай внимания, Оль, - Волков поднял пилотку Сюзева и улыбнулся девочке.

- А я кроме тебя никого не вижу и не слышу, - вдруг осмелела она. Взгляды их опять встретились, и время снова превратилось в вечность.

Где-то там, за границей этой вечности, лейтенант-летчик яростно шипел на лейтенанта-танкиста:

- Ты обалдел? Ты думай, что говоришь, "пушку наведу на цель..." - передразнил Островко Сюзева. - Совсем мозги от водки потерял?

- От коньяка, - упрямил Сюзев. - И чисто теоретически, межпрочм...

- А ну, стой тут! - Островко большими шагами дошел до Волкова с Олей, навалив уставшего от дня рождения танкиста на парапет.

- Ребят, вы гуляйте, а я дружка до дома, до хаты... В смысле, мы на вокзал, Леха! Догоняй в Минске!

Мимо пронесся черно-горбатый "ЗИС", шурша шинами.

Долго еще вдоль набережной, несясь к звездам, неслось нестройное:

- Три танкиста, три веселых друга...

И неприличный хохот долго еще раздавался над тихой гладью вечерней реки, освещенной торжественными рубиновыми звездами Кремля.

Но Алеша и Оля этого не слышали. Их мир замкнулся на округлой восьмерке бесконечности, соприкасаясь единой точкой взгляда. И то, что Островко с Сюзевым забрал военный патруль московской комендатуры, их нисколько не волновало.

Давно уже исчез Кремль за спиной, и какой-то мост пройден, и река мелькнула серебристой волной где-то внизу.

А они все шли и шли неизвестно куда. Он гремел по камням и асфальту подковками кожаных (на хромовые еще не заработал!) сапог, она мягко шелестела теннисками... Оля рассказывала о своих семинарах по политической экономии, и что прав товарищ Сталин, выбравший когда-то золотую средину между левацким троцкизмом и мелкобуржуазным бухаринским правым уклоном. Алеша говорил девушке об одесском "Спартаке" да и вообще об Одессе, которую любит почти как...

И он замялся, резко покраснев. Но этого не было видно, потому что майская темнота уже накрыла теплым одеялом ночную Москву. Но рука его, державшая ее руку, вдруг дрогнула. Она все поняла, но сделал шаг вбок, не выпуская его ладонь из своей ладошки.

- Почти как кого? - отвернулась она, глядя на редкую цепочку фонарей.

В горле пересохло. Он вдруг понял, что самое страшное на свете - сказать в первый раз, сказать ЭТО впервые.

- Почти как тебя, - выдохнул он.

- Почему почти? - каким-то чужим, деревянным голосом сказала она, не поворачиваясь к нему. Ее пальчики дрожали в его окаменевшей, мокрой руке.

- Потому что я люблю тебя, - сглотнул он густую слюну.

Она повернулась к нему. Долго-долго - целое мгновение! - она смотрела на него...

А потом их губы соприкоснулись. Мягкие и упругие, жесткие и прокуренные... Губы, которые первыми познают радость другого тела.

А потом было не до разговоров.

И милицейский патруль обошел их стороной, стараясь не мешать первому поцелую.

Затем они снова шли куда-то, и небольшая ложбинка, поросшая мягкой травой и укрытая развесистыми липами и тополями, приняла их. И где-то далеко вверху светила им звезда на Боровицкой башне...

Они лежали рука об руку и смотрели в черное небо, и молодая кошка, ловившая ранних майских кузнечиков, смешно скакала вокруг них.

И не было никого в этом мире. Только Она, Он, смешная кошка и рубиновая звезда, одна единственная на весь московский небосклон, покрытый отставшими от грозового фронта облаками.

Они лежали, время от времени сплетаясь губами, и пряча руки в руках. Их тянуло друг к другу, как никого и никогда, как всех и всегда, но последней гранью между ними оставалось что-то необъяснимое. Ее ли платье... Его ли портупея...

Мир кружился в поцелуях, и этого было им пока достаточно. Но время шло, и горизонт краснел, краснели и опухали губы.

- Завтра? - шепнула ему Оля, когда они стояли у двенадцатого подъезда огромного дома - "Дома правительства".

И он качнул головой:

- Сегодня. Уже сегодня.

- Точно, сегодня... Когда ты уезжаешь?

- У меня еще три дня отпуска. Включая сегодня.

- А потом?

- Потом еду в Минск. На службу.

- Я с тобой, - вдруг окаменело лицо Оли. - Я с тобой в Минск. Я без тебя уже не могу.

Лешка вдруг улыбнулся, представив, как Оля входит в казарму:

- Я приеду за тобой. Как только устроюсь, сниму квартиру - я приеду за тобой...

Как любой влюбленный мужчина, он говорил глупости, и Ольга это понимала. Все же она была дочерью военного. "Дан приказ ему на запад..." Куда его пошлют? Сможет ли он заехать за ней? Сможет ли он вообще сообщить, где он? Но она верила ему, а он верил ей.

- Нет, я сразу с тобой...

- Я приеду за тобой... - шепнул он, целуя вдруг посолоневшие щеки.

- Когда у тебя поезд?

- Я еще билет не купил.

- Приходи к ГУМУ в двенадцать. И мы - поженимся...

- Ты уверена? - вдруг нахмурился Волков. Мужчины обладают невероятной способностью - отвечать глупым вопросом на вполне понятные слова.

- Конечно, мы пойдем в ЗАГС, нас поженят и я вся твоя и навсегда. Понимаешь?

- Подожди, Оля, - внезапно ответил Волков. - Давай сначала...

- Ты боишься? - прищурилась она.

- Вовсе нет. Просто завтра, то есть сегодня, уже суббота. ЗАГСы не работают. Давай в понедельник, шестнадцатого?

- Давай!

И, вдруг, он испугался. Да, он испугался. Никогда в жизни, по крайней мере, он этого не помнил, у него не было своего угла. Сначала асфальтовые котлы у Трех Вокзалов, потом общая комната в колонии, потом казарма. Куда он ее привезет? У него же нет ничего за спиной, кроме лейтенантских кубиков. Где будут расти их дети? У них непременно должны быть дети! И много детей! А как же иначе? Но это чуть позже, когда он устроится. А сейчас как? Да и жил он всегда один, не зная, что такое семья. Что-то изменилось в его лице.

- Ты боишься, - вдруг хлестнула она словами и шагнула назад. Потом вдруг нервно раскрыла сумочку и достала оттуда расческу. Обычную роговую расческу.

- Это тебе. Возьми, я для тебя в подарок покупала. Просто забыла... Потом облизнула язычком уголки губ, развернулась так, что платье мгновенно поднялось, на секунду обнажив белые полные бедра, открыла дверь и, оглянувшись, крикнула на весь двор:

- Ты боишься! Но все равно завтра в двенадцать у ГУМА! То есть сегодня!

- Оля! - он сделал шаг вперед, но подъездная дверь мягко спружинила...

Ватная тишина медленно накрыла двор Дома на Набережной. Волков сел на лавочку. Мягкий свет из окон чертил квадраты на асфальте. Лейтенант поцеловал расческу, подумал... Потом достал из вещмешка складной ножик и осторожно выцарапал на расческе три волшебных буквы "ОЛЯ". Получилось не очень красиво: под буквой "Л" расчесочка чуть треснула.

За его спиной раздался уже знакомый с вечера, такой насмешливый, надтреснутый голос:

- Добрый вечер, товарищ лейтенант, отдыхаете?

Лейтенант моментально сунул подарок в карман и резко обернулся, вглядываясь в темноту кустов. Потом облегченно вздохнул:

- А, это вы...

И встал навстречу.

- Не спится? - вежливо спросил Алексей. И, вполне себе невежливо, зевнул.

Профессор Шпильрейн вздохнул:

- Это вам, молодым, все время хочется спать и кушать. А нам, старикам, уже не можется ни того, ни другого.

- Ну, какой же вы старик? Вот, мечтаете об Оксане Леонидовне...

- А мечты от возраста не зависят, юноша. Хотите, я расскажу вам вашу мечту, которая умрет вместе с вами?

- Простите? - не понял Алексей.

- Присаживайтесь, молодой человек, - Шпильрейн подвинулся на край скамеечки, достал из внутреннего кармана трубку и неторопливо стал набивать ее. В густой, влажный запах московской зелени незаметно впился тонкий запах табака. А где-то высоко хлопнули створки оконной рамы.

Алексей сел и достал свои папиросы "Норд".

- Вы в детстве мечтали найти своих родителей. Ведь так?

Алексей аж поперхнулся дымом.

- И до сих пор мечтаете их найти. Прекрасно понимая, что эта мечта несбыточна. Не правда, ли?

- Откуда вы знаете?

- Вы забыли, я все-таки профессор педагогики! - Шпильрейн произнес эти слова, гордо подняв указательный палец к ночному московскому небу. - А в прошлом... В прошлом я был, между прочим, психотехником, пока ваш товарищ Сталин не разогнал педологов и наш институт. А мой брат, правда двоюродный, так вообще получил инфаркт, после того, как закрыли его журнал, в котором он трудился главным редактором. Получил и умер.

- Что-то мне не очень нравятся такие речи, - сухо ответил Алексей.

- Ну, так пойдите и донесите на меня в НКВД. Ходить далеко не надо, одиннадцатый подъезд буквально напротив.

- А причем тут одиннадцатый подъезд? - не понял лейтенант.

- Вы еще многого не знаете об этом доме, - вздохнул Шпильрейн. - Если бы вы породнились с Карповыми, то узнали бы такое, отчего, конечно, стали бы спать меньше.

- Очень вы витиевато говорите...

- Просто много мыслей, и высказать их я не успеваю. Тем более, немного выпивши... Я вас, наверное, задерживаю? Вам хочется сейчас побродить в одиночестве, встретить рассвет, написать глупое стихотворение? Это все гормональные реакции. И ради Бога, сдвиньте ваши ноги, мне неудобно сидеть. Я понимаю, что после прогулки с прелестной барышней у вас ТАМ все распухло и болит, но вы заняли почти всю скамейку...

Лейтенант быстро покраснел и мгновенно сменил позу, положив ногу на ногу.

- Простите меня великодушно, - улыбнулся Шпильрейн. - И не краснейте - что естественно, то не без образа Яхве.

"Он еще и мракобес религиозный", тоскливо подумал Алексей. И начал придумывать причину для того, чтобы сбежать.

- Впрочем, я зачем-то нагружаю вашу голову бесполезными для вас идиомами, юноша. Если вы хотите уйти - идите. И никогда не придумывайте оправдания своему поведению. Просто делайте то, что вы хотите. Получите по желанию. Идите, товарищ лейтенант, я вас не хочу беспокоить. Только помните, будущего у вас с Оленькой - нет.

- Это еще почему? - Алексей аж вздрогнул от этих слов.

- Я умею бывать в БУДУЩЕМ. Увы, не сам, но с помощью моих подопытных. Я вам уже говорил, что ВАШ товарищ Сталин разогнал психотехнику и педологию?

"Он еще и сумасшедший", мелькнула мысль, но что-то такое было в голосе профессора, что лейтенанта остановило.

Это "что-то" было спокойной уверенностью знающего человека.

- Еще до революции я побывал на лекциях Зигмунда Фрейда. Вы слышали о нем? О! Мощный человек! Человек, который перевернул мир, хотя мир этого еще не заметил. Есть два человека в этом мире, которые смогли его перевернуть. Наш Христос и наш Фрейд. Да, забыл - вместо Христа у вас сейчас Ленин, но это неважно. Важно другое: когда я вернулся в Россию, началась война. Потом революция, потом опять война. Но мы все равно работали, даже в отрыве от цивилизации. Москва стала третьим, после Вены и Берлина, центром психоанализа. Пока к власти не пришел товарищ Сталин. И, надо сказать, он правильно сделал, что запретил нам ЭТО. Кто знает, до каких адских глубин мы бы докопались...

Когда я был молодым, а это было очень недавно, я был делегатом Первого психоневрологического съезда. Там выступал бывший товарищ Бухарин, чтоб ему в аду гореть до скончания времен. И знаете, что он сказал? Дословно я не воспроизведу, но он сказал так... "Мы должны создать нового человека. Человека, который по зову партии готов идти на завод или взять в руки винтовку. Нам нужна миллионная армия людей, которые без раздумья выполнят любой приказ партии. Нам нужны человеческие машины". И вы знаете, я с восторгом слушал его. Мы получили карт-бланш для исследований. Впервые в истории человечества, государство обратило свой взор на психологическую науку. И мы работали... Работали и получали результаты. Результаты, от которых я прозрел. И я искренне рад тому, что нас, психотехников - запретили.

Нет, никого не посадили. Только мой бедный Исаак внезапно умер. А некоторые бесследно исчезли. Правда, я исчезнувших иногда видаю, здесь, в Москве. У некоторых уже шпалы на красных петлицах. Я вас еще не утомил? Тогда слушайте дальше.

Я работал над диссертацией "Психофизиологические аспекты ментальных проколов времени". Нам, моей лаборатории, я имею в виду, удалось добиться того, что наши психронологи в состоянии транса проникали в будущее на два месяца вперед. Рекорд был - сто пятьдесят два дня. Шестьдесят восемь целых и сто пятьдесят тысячных процента - максимальная точность наблюдаемого. Так мы увидели, например, итало-абиссинский конфликт. Увидели, конечно, - метафора. Со слов испытателя. Правда, ошиблись на несколько дней. Мы предполагаем, что каким-то образом информация, поступающая из будущего, меняет настоящее и, соответственно, опять же будущее. Вы, правда, не утомились?

- Мы, это кто? - напряженно спросил Алексей.

Вместо ответа смешной профессор достал из внутреннего кармана пиджака красную книжечку, на которой золотыми буквами было вытиснено: "Н.К.В.Д.".

- Т-товарищ... - попытался было вскочить лейтенант.

- Полковник, - смешно кивнул бороденкой Шпильрейн и усмехнулся. - Только какой из меня полковник? Так, штафирка, только с корочками. Называй меня по имени-отчеству. Я так привык.

- А зачем вы мне все это рассказываете, товарищ... Лев Моисеевич?

- По двум причинам, юноша. Какую вам озвучить первой?

- Любую, - Волков снова закурил. На втором этаже вдруг зажглось окно, и сиреневый дым поплыл пеленой в желтых лучах лампочки Ильича.

- Хорошо, - покладисто согласился Шпильрейн. - Причина первая. Тебя убьют в июле.

- Что? - папироса упала на асфальт.

- Где-то в июне начнется война. Точной даты я сказать не могу. Не знаю. А и знал бы - не имел бы права. Я лично отправлял психронологов с четким заданием - отследить судьбу Ксении и Оли. Да, пользовался, так сказать, личным положением. Впрочем, для научного эксперимента никакой разницы нет. Десять человек отправлял. Девять из них твердили одно и тоже. В конце мая Оля бросает свой университет и уезжает в Минск. Там вы женитесь, ты, лейтенант, получаешь направление в стрелковую дивизию. Барановичи, Гомель, Брест, Минск. Разные варианты, но разницы нет. И там вы пропадаете без вести. Утром... Тревоги не будет, вы проснетесь под бомбами.... Ты помчишься в полк, а ей прикажешь ехать в Москву. Но на вокзале будет очень много людей. Очень много. Женщине, да такой молодой, да уже беременной, сложно сесть в набитый людьми до крыши вагон. Она останется. В Барановичах, в Гомеле, в Минске. Место не важно. Важна - судьба и ее финал. А в финале она гибнет. По-разному. Есть легкие варианты - от осколка, например. Или танком переедут. А есть и тяжелые. Молчи! Дослушай... А ты будешь тащить по лесам Белоруссии сорокапятку. И будет у тебя лишь один снаряд к этой пушчонке.

- Вы... Вы очень убедительны, Лев Моисеевич, или как вас там зовут по-настоящему?

- Смотря кто зовет, - усмехнулся Шпильрейн и откинулся на спинку лавочки.

- Но, скажите мне, почему я вам должен верить?

- А вот это вторая причина... Визуальная психодиагностика, методами которой я владею вполне себе уверенно, позволяет мне определить вас как человека флегмо-меланхолического темперамента, акцентуированного по дистимному типу. В переводе на человеческий язык - вы достаточно коммуникабельны, но, при этом, чрезвычайно восприимчивы и эмпатичны, а еще у вас аналитический склад мышления, извините за научный жаргон.

- Ничего не понял, - честно сознался Волков.

- Не важно, - отмахнулся Шпильрейн. - Из вас получится отличный психронолог. Коньячку-с?

И профессор протянул лейтенанту фляжку, серебристо блеснувшую в лунном свете. Небо уже очистилось, и вечная спутница влюбленных и поэтов мирно висела над мирной еще Москвой.

Лейтенант машинально хлебнул терпкого напитка.

- Армянский, пять звезд, - похвастался Шпильрейн и продолжил. - Конечно, таких, как вы - вагон и маленькая тележка. Но я хочу, чтобы внучка осталась жива.

- Внучка? - не понял Алексей.

- Или внук, - пожал плечами Лев Моисеевич.

- Так Оля ваша...

- Нет, нет. Не физически. Ксюша всегда была верна мужу. Я бы хотел, чтобы она была моей дочерью. Поэтому и считаю ее своим ребенком.

- Я не понимаю вас.

- А этого и не требуется.

И снова задымил трубкой. Пыхнул несколько раз и продолжил:

- Так что вы решили, лейтенант?

- А что я должен решить? В понедельник я уеду в Минск.

- А Ольга? Она не спросит ни тебя, ни родителей. Просто уедет к тебе. И все.

- Вы говорили, что девять этих, как их...

- Психронологов?

- Да, видели одно и тоже. А десятый?

- А десятый не нашел тебя. В его варианте тебя не было. Впрочем, там и войны не было.

- То есть, если я застрелюсь, войны не будет?

- Вот еще. Не все так просто, лейтенант. Ты вообще никто и на судьбы мира повлиять никак не можешь. Просто ты в том варианте не родился.

- А...

- Оля? Оля была. В том варианте я был ее родным отцом. И она там вполне удачно вышла замуж за какого-то купца. Андрея, кажется. Точно не помню. Помню, что не была счастлива.

- И что мне делать надо? - зло плюнул на асфальт лейтенант.

- Алеша, ты ее любишь?

Левая нога лейтенанта непроизвольно затряслась и по коже побежали мурашки.

- Да, - твердо ответил он.

- И сможешь отказаться от нее? Чтобы она жила?

Он закусил губу. Закусил так, что во рту появился теплый, солоноватый вкус. Отказаться? Отказаться от своей женщины?

- Вы сказали, что она была... будет... беременна?

- Да, - спокойно ответил Шпильрейн, глядя куда-то в небо.

- И он... Она... Они погибнут?

- Да, - и новое облачко дыма, прижимаемое послеливневой влагой, поползло между кустов только-только зацветающей сирени.

- Я вам не верю, товарищ полковник, то есть профессор, то есть... - хрипло сказал лейтенант. Он и правда, не мог, не хотел верить этому... Психронологу. Отказаться... Как можно отказаться от той, которую любишь?

- Хочешь проверить? - повернулся к Волкову Шпильрейн. - Могу обеспечить. Сам посмотришь на свое будущее.

Вместо ответа лейтенант снял пилотку, сжал ее в руке и обессиленно опустил голову. Спустя несколько томительных секунд глухо ответил:

- Конечно. Куда ехать?

- Зачем ехать? - удивился Шпильрейн. Откуда-то из тени скамейки он достал портфель, расстегнул его и достал часы-луковицу. На цепочке. Серебряные.

- Мне их, между прочим, Карл-Густав подарил, - похвастался Лев Моисеевич. - Тот самый!

- Маннергейм?

- Юнг! Он с моей сестрой Сабиной...

- Тоже двоюродной?

- Троюродной... Так вот, он с моей сестрой крутил, эмн... В общем, играли в доктора, да.

- К чему вы мне это рассказываете?

- Ни к чему. Просто хотел, чтобы вы обратили внимание на часы. Какие они серебряные, как блестят в лунном свете. Вы видите этот блеск, слышите позвякивание цепочки...

Голос Шпильрейна чуть понизился, а сам профессор словно превратился в мурлыкающего кота, внимательно и неотрывно глядя на лейтенанта странно расширившимися глазами:

- Вы глубоко вдыхаете, выдыхаете, вы чувствуете воздух, чувствуете спинку скамейки, вы прекрасно слышите меня. Вы спокойно можете поднять руку... Спасибо. Вас зовут Алексей... Вы прекрасно знаете, где вы находитесь и с кем разговариваете, вы все чувствуете, все видите. Когда я досчитаю до десяти - вы спокойно и расслабленно опустите руку, потому что вам... раз... так захочется... два... и дыхание становится все мягче, все глубже... три... вы неотрывно следите за маятником... четыре... все вокруг нереально, лишь сон... пять... ты вернешься, когда все поймешь, вспомнишь, запомнишь... шесть...

Голос Шпильрейна убаюкивал, ритмичное покачивание часов укачивало. Мир словно расплылся между вздохами, и лишь четкие удары сердца отмеряли время.

- ДЕСЯТЬ! - вдруг взорвался трубный голос где-то в голове, и лейтенант Волков очнулся.

Профессора рядом не было.

- Вот зараза, - громко ругнулся лейтенант, встал со скамейки, потянувшись, и с наслаждением вдохнул полной грудью.

"Чем это пахнет?" - удивился Волков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ "Шансы три к одному: красное ,черное , ноль..."

А пахло так, как будто вокруг газовали тягачи целого артполка. К запаху сгоревшей соляры примешивался еще и запах полевой кухни. Правда, не солдатской гречкой пахло, а горелым шашлыком.

Принюхавшись еще раз, лейтенант сделал шаг вперед и...

И остолбенел.

То, что перед ним стоял автомобиль, Алексей понял. Но чтобы такой...

Плавные изгибы, низкая посадка, хищное выражение, эмн... автомобильей морды - если бы не четыре колеса, Волков решил бы, что перед ним какая-то летающая штуковина. А иначе как на такой по дорогам ездить? Между асфальтом и дном автомобиля едва руку можно всунуть. Низкий очень клиренс. На такой машине только по спортивным трекам гонять. И вон, огонек какой-то красный за стеклом горит.

Алексей никогда не испытывал тяги к автомобилям. Его интересовала не скорость, а надежность. Может быть, поэтому он выбрал пехоту, а не летное училище. Лучше лениво сидеть в засаде, чем нестись навстречу смерти. Но вот эта машина, нет, не так, МАШИНА, буквально заворожила его своей необычностью. Хотя и была покрашена в правильный, но демаскирующий цвет. Красный хорош на флаге, а не на автомобиле.

А вообще, откуда он взялся?

Стоп!

Профессор был прав? И он, лейтенант Алексей Волков, действительно в будущем? Но Шпильрейн ведь говорил, что максимум на сто пятьдесят два дня, значит должна уже быть осень, а жара такая - ни разу не осенняя. А еще он говорил за войну. Тогда почему нет светомаскировки?

Лейтенант сделал шаг вперед и коснулся красной хищной машины.

Она вдруг заверещала диким голосом и замигала огнями так, что Волков машинально отпрыгнул, споткнулся обо что-то и свалился на спину в кусты. И только ноги торчали к небу подковками сапог.

- Блядь, да заебал этот мудозвон своим велосипедом! - заорал кто-то рядом. - Я ему сейчас расхерачу ебаное корыто, сколько ж можно?

Алексей отполз вглубь кустов.

Что-то запиликало, зашуршало, и из подъезда, в котором жили - КОГДА-ТО??? - Карповы, выскочил пузан в длинных трусах до колен. Подбежав к красной машине, он резко и скрипуче, перебивая противным звуком, провел по капоту чем-то железным. А потом заорал, задрав голову к небу:

- Да ты заебал своей сигналкой!

И так же быстро уперся обратно в подъезд.

Как ни странно, через несколько секунд машина перестала верещать.

Осторожно, по-пластунски, лейтенант прополз по скверику чуть дальше. "Что-то тут не так..." - лихорадочно подумал он и утер пилоткой пот, слегка оцарапав звездочкой щеку.

Подождав несколько томительных минут, он трясущимися руками достал из коробки папиросу и торопливо закурил. Сделал несколько затяжек и тут же потушил "НОРД" об землю. Еще не хватало, чтобы его по запаху табака тут нашли.

Однако искать его никто не спешил.

Тогда он поднялся, отряхнув форму, и вышел из-за оградки, о которую так нелепо споткнулся. Да... Двор был забит автомобилями всех мастей и пород.

Длинные, высокие, тощие... Серые, зеленые, синие... Черные, конечно, преобладали. Не только количественно, но и качественно. Особенно вон тот, огромный черный - мощь на четырех колесах. Злая такая мощь, нехорошая. Танковая. Против "тридцатьчетверки", конечно, не играет, но вот с "бэтешкой" вполне мог бы потягаться, если ему, конечно, нормальное орудие воткнуть на крышу. Вполне себе самоходная артиллерийская установка. Интересно, зачем ему черное стекло? Оно бронированное, что ли?

Алексей слышал об этом, но считал подобные разработки баловством. Конечно, "Мосинку" такое стекло может быть и выдержит, но даже немецкая тридцатисемимиллиметровая пушчонка эту защиту пробьет. И будет права, между прочим. Нефиг выеживаться. Да что немцы? Нашего обычного "Максима" хватит. Колеса ж не прикрыты...

Мозг человека устроен так, что любые обстоятельства, возникающие вокруг человека, он интерпретирует в своих, только этому конкретному мозгу понятных терминах. Объяснять необъяснимое объяснимым. Таково человеческое свойство, спасительное свойство.

Вот лейтенант и объяснял, сам не подозревая, новую реальность в привычных себе терминах.

В невиданных дотоле автомобилях он нашел для себя цель, как на полигоне. Низкая и узкая машинка? Значит - скоростная, но непроходимая. Высокая и толстая? Значит - неповоротливая. Сколько же их тут...

Двор был заставлен машинами, и лейтенант пробирался между ними, как в лабиринте. Некоторые стояли прямо на газонах. Некоторые - на узких тротуарах.

Увольнять таких водителей надо. Правила, они ведь для всех одинаковы. Интересно, куда инспекторы ОРУД смотрят? А почему сами жильцы на своих водителей не жалуются, куда следует? Бардак какой-то...

Свернув в одну из арок, лейтенант еще сильнее удивился. Ворота перекрывали выход. И замок странной конструкции. На батарейках, что ли? Мигает, опять же, что-то... Навыки беспризорника не помогли его открыть. Пришлось искать другой выход.

В одной из арок в воротах была открытая дверь. Волков шагнул в нее, сделал несколько шагов и...

Нет в русском языке такого слова, чтобы описать состояние лейтенанта. Прямо перед ним сверкал огнями разукрашенный, как новогодняя елка, Кремль. Рубиновые звезды мотались отсветами на волнах Москвы-реки. А по самой реке ползла неспешная лайба, на прогулочной палубе которой пьяно скакали человеческие фигурки под какую-то идиотскую песню: "Хуто, хуторянка! Девчоночка-смуглянка!". Остальные слова лейтенант не разобрал, потому что по набережной пронеслась целая толпа бородатых мужиков на диковинных огромных мотоциклах. Грохот от мотоциклистов стоял такой, что если бы лейтенант заорал, то его никто бы не услышал.

Поправив вещмешок... О! А в вещмешке что-то булькало. Но что именно - лейтенант решил выяснить чуть позже. В каком-нибудь тайном местечке. Вот, например, там, под мостом. Большой Каменный, кажется?

Надо только перекресток перейти.

Шагнуть направо и...

Мать моя женщина!

Нет, конечно, Алеша еще в беспризорном детстве видел всяческие картинки, но такую...

На краю тротуара, совсем рядом с дорогой, стояла плоская тумба с ЭТОЙ картинкой. На картинке сидела голая женщина, которую обхватил загорелой рукой суровый мужик. Тоже голый. Женщина, широко раздвинув ноги и приоткрыв рот, манила в какой-то "рай удовольствий". Места, которыми она манила, были прикрыты вполне реалистично нарисованными белыми треугольниками.

- Охренеть, - только и смог сказать лейтенант, когда непристойная и волнующая картинка с тихим шелестом вдруг сменилась на другую. На ней лысый мужик в черных очках и с незнакомым пистолетом в руках обещал "Замочить всех в сортире!"

Между прочим, картинки были цветные.

Волкову, впервые в жизни, почему-то захотелось перекреститься. Но комсомольцам нельзя, поэтому он не стал этого делать. В итоге, он выругался - а что еще оставалось?

Алексей осторожно вышел на угол двух улиц...

Откуда-то сквозь грохот машин доносился звонкий, грубый и пьяный девичий смех.

Смешной светофор отсчитывал зеленым секунды для пешеходов. А для кого еще? Не для этих же летающих по асфальту автомобилей, которые совершенно не обращают внимания на красные и желтые сигналы. Просто несутся, куда глаза глядят.

На огромном плакате, высоко в небе, светилось яркое:

"Кредит для тех, кто понимает! Ставка ноль процентов для постоянных клиентов!" И снежинка, рядом со словом "клиенты".

Лешке, почему-то, нестерпимо захотелось выпить.

Он пошел вдоль "Дома правительства" прочь от набережной. На стене висели таблички "Здесь жил...". А потом шли имена. Многих лейтенант не знал. Трифонова, например, который написал что-то типа "Дом на набережной". Но некоторые... Шверник. Микоян. Тухачевский.

Враг народа Тухачевский? Памятная доска врагу народа? Это как?

Как такое могло случиться, что памятная доска врагу трудового народа висит на самом главном жилом доме страны? Ну и что, что он здесь жил? Мало ли где враги жили? Что, сейчас везде доски развешивать? Еще Колчаку доску повесить или фильм о нем снять. Или давайте памятник Николаю Кровавому поставим?

Мерзость какая.

Волков зло плюнул под доску Тухачевского.

И зашагал дальше.

Кажется, все понятно. Это не наш мир. Как он там, профессор Шпильрейн, говорил? Десять процентов? Вот и попал Алеша Волков в эти самые десять процентов.

"Вот вернусь..." Но додумать лейтенант не успел.

Прямо перед ним заманчиво сверкали витрины какого-то гастронома. Распахнутая дверь притягивала к себе. Через стекла витрин призывно блестели ряды невиданных Волковым пузырей дивного алкоголя. На прилавках розовело мясо, в зеленых ящиках цветной россыпью лежали фрукты.

Алеша торопливо сунул руку в карман. Деньги были. Но возьмут ли их здесь, в этом странном мире, где враги народа светят барельефами со стен домов, а развратные женщины распахивают ноги прямо напротив Кремля?

А что терять, с другой стороны?

Блин, надо было спросить у профессора - когда он вернется? А Лешка вернется? Вернется. Без сомнения. Нет таких крепостей, которые не смогла бы взять Красная Армия.

И он, вдохнув полную грудь вонючего воздуха, шагнул к двери магазина. Внезапно та сама по себе взяла и раздвинулась, словно оконные занавески на леске. Лейтенант от неожиданности даже шаг назад сделал. Двери тут же схлопнулись. Шаг вперед - опять раскрылись. Назад - опять закрылись. Обалдеть можно! Однако, хватит баловаться. Пора на разведку.

Внутри его встретил парень в черном, на груди которого желтыми буквами было вышито: "ОХРАНА". Парень с любопытством скользнул взглядом по лейтенанту, но ничего не сказал. Сонная девица, сидевшая за каким-то аппаратом, тоже ничего не сказала, продолжая трещать, одновременно прижимая маленькую розовую коробочку к уху.

"Ого! Однако богато тут живут люди!" Впрочем, до "Елисеевского" магазин не дотягивал по количеству продуктов. Просто было необычно - заходи, бери что хочешь. Почти как коммунизм, никогда не виданный Волковым, но про который так много рассказывали политруки. Почти, потому что если бы все было бесплатно, не стоял бы парень-охранник (фу, слово какое противное. Царское какое-то!) и сонная девица, явно за кассовым аппаратом. Автоматическим, наверное, без ручки, вишь... Некоторые продукты были незнакомы. Ну, хлеб он и в Африке хлеб. Да и прочие мясы да сыры... Колбаса, правда, вся подозрительно розово-красного цвета. Словно ее из сырого мяса делали, а не из вареного. Фрукты лежали отдельно - бери, сколько унесешь. Волков повертел персик в руках, понюхал его. Странно. Обычно ароматный фрукт пах... Ничем он не пах. Яблоки подозрительно блестели, словно сапоги, надраенные бесцветным кремом. О! Бананы! Бананы были в Одессе редкостью, хотя и не диковинкой. Все же портовый город. Только зачем они тут такие маленькие и зеленые? Рядом вот огромные и желтые лежат. Какой дурак покупает маленькие и зеленые, когда есть желтые и большие? Странно все это...

Больше подивил лейтенанта ассортимент алкоголя. Они что тут, так много пьют? Тут тебе и "уиски", и "джин", и "ром"... А водки - просто вагон. Всех размеров - от малюсенькой стограммовой, до огромной пятилитровой. И всех марок. От дореволюционной смирновской до совсем непонятных названий. Вот эта, например... "Путинка". Это что? Предупреждают, чтобы в путину алкоголизма не затянуло? Или вот... "Автомат Калашникова". Что это за автомат, Алешка понятия не имел. Но что водку называют оружием - это что? Это предупреждают, что выпил - убит?

Окончательно Волков убедился, что он вовсе не на пять месяцев вперед попал, и даже не на пять лет, и даже не на пятьдесят, когда на прилавке, на котором висела надпись "Пиво", увидел стройные банки консервов. Всех цветов и видов. От темно-красного до ядовито-зеленого. Консервированное пиво? Должно быть, гадость неимоверная. Пиво должно быть свежим. Как из бочки.

Волков взял в руки одну баночку черного цвета, повертел в руках. "Балтика номер 9". Ага. Видимо, еще восемь штук есть. Крепость... Мама моя родная! Да это же ерш! Аж девять градусов. Это они что, водку с пивом мешают? А рядом "Балтика номер ноль". В такой же, только белой консерве. А эта? А эта - ноль (!) градусов. Странно. Зачем делать пиво, в котором ноль градусов? На это квас есть. Но логика понятна - цифра на банке означает крепость. Цифра "один" - один градус. "Два" - два градуса. И так далее. Только почему-то на других банках таких цифр нет. Только названия странные - гусь, козел... Некоторые в честь городов названы - Амстердам там, например.

И в чем разница? Непонятно. Надо бы попробовать, интересно же. Конечно не убийственное "номер девять" и не бестолковое "номер ноль". А вот, например, это - черное как деготь "Туборг". Оно хоть в бутылке... Стоп!

На этикетке было четко, типографским способом, написано "50-00". Пятьдесят рублей? Однако! Дороговато тут. На пятьсот рублей лейтенантского оклада особо не разгуляешься. Да и берут ли в этом мире нормальные советские деньги? Но, как говаривал преподаватель по матану - "Революционная практика артиллерийских стрельб есть критерий истинности марксисткой теории математического анализа".

Волков решительно шагнул к девице, продолжавшей болтать фиг пойми с кем: охранник на нее никакого внимания не обращал, а больше в зале никого не было. Достал из кошелька бумажку в один червонец и протянул девице:

- Барышня, - старорежимно обратился Волков к девушке. - А вы такие принимаете?

Та внезапно перестала болтать, нажав кнопочку на розовой коробке, недовольно взяла большую бумажку в руки, повертела ее и буркнула:

- У нас тут не обменник.

Что такое "обменник", лейтенант не понял. Но продавщица заорала:

- Владь, Владь! Это что за бабки? Я таких не видала ни разу!

Лейтенант машинально повертел головой. Никаких старух вокруг он не увидал.

Охранник с румынским именем Владь лениво подошел к кассе. Взял червонец в руки, повертел, посмотрел на свет:

- Не знаю, я таких не видал. Тебе, парень, в банк надо. Там поменяют. А такие мы не возьмем. Что, совсем деревянных нет? - участливо спросил охранник.

Лейтенант опять ничего не понял, но, вздохнул, пытаясь подыграть ситуации.

- Что и гринов нет? И евров? Грины с еврами я б тебе поменял, а так - извини... - и он протянул червонец лейтенанту.

Зеленых евреев? Лехе проще было биндюжников с Пересыпи понять, чем этого Владя.

- Извините, - козырнул лейтенант и отправился к выходу.

- Стой! А ты что, артист? - крикнул ему в спину Владь.

Уже в дверях лейтенант обернулся и ответил, улыбнувшись:

- Вовсе нет, - и вышел на улицу, толкнув дверь.

А в магазине кассирша переглянулась с охраннником:

- Владь, опять что ли кино снимают?

- Наверно, - пожал плечами тот. - Тут часто киношники тусуют.

А на улице... На улице ничего не изменилось. Все так же, неслись куда-то невиданные автомобили всех мастей и пород. Все так же сияли синим, неземным светом плакаты.

Ну и куда теперь?

Дождавшись зеленого света... Блин, а где, интересно, регулировщик сидит? Совершенно не видно его будки, в которой обычно ОРУДовцы громко щелкают тумблерами светофоров. Замаскирована, что ли? А зачем? Или тут все автоматизировано, как те двери? В принципе, все просто. Таймер стоит и отмеряет необходимое время. Только как, интересно, выводятся показания секундомера на этот самый светофор? И как эти циферки меняются? Интересно, но непонятно.

Пропустив несколько циклов и, дождавшись, когда в очередной раз замигает зеленым пищащий секундомер, Волков шагнул на асфальт проезжей части.

Буквально в нескольких сантиметров от него с ревом промчался на бешеной скорости очередной мотоцикл. Гоночный, наверное. Тех, бородатых догоняет.

Нервно оглядываясь по сторонам, Алексей быстро перебежал дорогу по направлению к мосту. А потом еще одну, выйдя на гранитный берег Москвы-реки. Во всяком случае, реки, очень похожей на ту, которую лейтенант помнил. Ту, да не ту. Та была светла и неспешна. Эта - черна и забита пассажирскими лайбами. На одной из них явно было что-то не то с двигателем - грохот от нее стоял такой, что, наверное, в Кремле было слышно: "БУМ! БУМ! БУМ!". Время от времени из этого "бум-бум!" доносился писклявый девичий голос, оравший все время одно и то же слово: "Москваааааа!". Потом еще что-то, но этого было не разобрать. Неисправный двигатель не мешал пароходику без труб спокойно шлепать дальше. А люди на его палубе точно так же скакали чертиками, как и на остальных.

Алексей спустился по гранитной лестнице к самой реке. Он присел у воды, решив умыться, но тут же одернул себя. В бледном свете фонарей, который отражался на колышущейся поверхности, плавали пустые бутылки, окурки, скомканные бумаги... И труп крысы лениво терся о гранитные стены набережной.

Внезапно "БУМ!БУМ!БУМ!" на проползающем пароходе исчез. "Починили?" - мельком подумал лейтенант. Обрадоваться внезапной тишине он не успел. Громовой голос сказал вдруг по-английски: "NEW WAVE!". И снова забумкали шатуны в коленвале. Английский Алексей знал плохо, в рамках училища. Но достаточно, чтобы внять предупреждению и вовремя отпрыгнуть в сторону - новая волна действительно с силой хлестнула по ступеням.

Поднявшись наверх, Волков долго глядел уходившей вдаль лайбе и долго размышлял: зачем они пускают шум машинного отделения по внешней трансляции? Дают сигнал, что не все в порядке? Но почему тогда мимо идущие суда не реагируют на этот грохот? И почему люди на палубе не обращают внимания на бумканье? Лучше бы, право слово, музыку какую-нибудь включили. Дунаевского, например.

Шагая вдоль набережной мимо Кремля, лейтенант внезапно подумал: "А может, не стоит отходить от Дома на Набережной? Вдруг профессор его прямо сейчас вытащит? И только отсюда?" Волков оглянулся, поправив вещмешок. На доме стояла огромная, трехлучевая звезда в круге. Вернее, не совсем стояла, а медленно вертелась по часовой стрелке. Трехлучевая... В круге... Странный знак. Что-то напоминает, а что? Может быть, это символ местного государственного строя? А почему тогда на башнях Кремля старые добрые рубиновые?

Необычное чувство, уже полузабытое, вдруг кольнуло под ложечкой. Чувство опасности, выработанное за годы безпризорничества.

Вообще, города Волков не боялся. Вырос он в городах. Степи побаивался. Леса тем более. Хотя умом понимал, что нет опаснее зверя, чем человек, который способен воткнуть перо в спину, стоит только отвернуться. Но, стоя в ночном карауле, когда их училище выехало в одесские степи на сборы, тогда еще курсант Волков потел, бледнел и нервно хватался за карабин при каждом порыве легкого ветерка, при каждом странном шелесте, каждом вопле неведомого степного зверя. А в лесу еще хуже. Все время кажется, что из предрассветного тумана, из-за кривых деревьев, вдруг выйдет нечто черное и бестелесное... Что с ним, живым человеком, к тому же вооруженным карабином - укороченным вариантом трехлинейной винтовки Мосина, сделает это нечто, Волков не знал и не представлял. Кстати, был у них один случай. Правда, не в их батальоне. У соседей курсант устроил переполох, пристрелив заблудившуюся колхозную корову.

Нет... В городе привычнее, хотя и опаснее. Вы были на Привозе? Нет, вы таки не были на Привозе, если не знаете, что руки из карманов лучше не доставать. Хоть и не по уставу, но так скромные курсантские деньжата целее.

Надо отдохнуть. А где отдохнуть в незнакомом городе, если у тебя нет денег на гостиницу и нет ни одного знакомого? Правильно. На вокзале. Но до вокзала еще дойти надо. И как туда дойти, Волков совершенно не представлял. Ту Москву, конечно он помнил. И, примерно, представлял, где он находится. И еще помнил, что если идти по Садовому кольцу, то к какому-нибудь вокзалу да и выйдешь. Только есть ли в Этой Москве Садовое? И как выйти на это самое кольцо, чтобы не заблудиться в паутине московских переулков? Вот то-то же.

Можно переночевать и в коллекторе, лучше водопроводном. Там почище. Однако ночевать командиру РККА под землей - несолидно.

И еще можно под мостом. Под большим мостом всегда много закутков. Правда, от реки прохладнее. Ну ничего, ночи здесь теплые. Теплее, чем в сорок первом.

С этими думами и вошел лейтенант под брюхо Большого Каменного моста. Выходы под речные пролеты были наглухо заварены решетками. Нет, пролезть можно. Но лучше с другой стороны, там, где мост касается подбрюшьем земли. Там дует меньше. Лейтенант, воровато оглядываясь - как же, нарушил правила движения - быстро перебежал дорогу, стелившуюся вдоль реки под мостом, а потом торопливо поднялся по крупноячеистой сетке наверх. Сунул было голову в большое темное отверстие и тут же отшатнулся - из дыры вонюче пахнуло разложением. Небось крыса сдохла, а то и не одна. Спать рядом с дохлой крысой лейтенанту очень не хотелось. Вдруг в норе что-то зашевелилось, и из дыры высунулось очень странное лицо. Опухшее, словно в человека накачали десятки литров воды, а кожа вот-вот грозила лопнуть. Сизо-серый, по крайней мере так казалось в сумерках, прохрипел:

- Занято, куды прешь!

А потом расширил опухшие глаза и заорал, почему-то по-немецки:

- Glüсk! Glüсk! Glüсk! Уйди, - а дальше понесся убогий, однообразный, но русский мат.

Причем тут счастье и куда оно должно уйти, Волков не понял, но, на всякий случай, сделал несколько шагов назад.

Сизый яростно зашипел и полез из дыры.

Господи ты, боже мой!

ЭТО больше было похоже на кошмар из сна, чем на человека. Рук у этого практически не было. Вернее, были. Но страшные язвы на них обнажали кости, и гнилые куски мяса струпьями болтались на диких ранах.

Лейтенант быстро спустился обратно на тротуар, когда чудище, наконец, выползло из своего укрытия. Сил у него было, видимо, немного. Оно вдруг упало, зацепившись чудовищно распухшей ногой за ячейку сетки, нечленораздельно заорало, чавкая и плюясь, а затем вдруг оцепенело и свернулось клубком. Оно было еще живо, по крайней мере, дышало, но на лейтенанта больше не обращало внимания.

Волков передернул плечами от отвращения. А потом торопливо зашагал дальше. Что это было? Чудовищный морлок из романов англичанина Герберта Вэллса? Из "Машины времени", да. Неужели тот тоже был психроноходцем? Тогда получается, что Алешку занесло на несколько тысяч лет вперед? Но как? Шпильрейн же говорил лишь о ста пятидесяти двух днях...

Лихорадочно размышляя, лейтенант не заметил, как прошел вдоль еще одной набережной, пересек еще один мост, рядом с которым в Москву-реку впадала еще одна маленькая. Над слиянием двух рек молча и величественно светилось огромное здание. Раньше его Волков не видел, но что-то родное вдруг почудилось в этой высотке. Как будто из прошлого времени. Великан, молча и брезгливо наблюдающий за суетой людишек под ногами...

Перейдя еще одну улицу, Алексей с усталым вздохом шлепнулся на свободную скамейку. Несмотря на поздний, впрочем, скорее уже очень ранний час, остальные скамьи были заняты парочками и компашками. На лейтенанта, одетого явно не по моде, никто не обратил внимания. И это хорошо. Общаться после встречи с морлоком лейтенанту не хотелось. Хотелось снять нервное напряжение. Сняв вещмешок и развязав его, лейтенант сунул руку внутрь. Отлично. Как раз то, что надо.

Буханка. Круг кровяной колбасы, купленный вчера утром у Киевского вокзала. Привычная овальная банка со шпротами. О! Две бутылки коньяка, которые с ребятами они взяли в "Елисеевском". Что ж. боекомплект лишним не бывает. А это... Кобура? Она же была на поясе? Когда он успел ее снять и положить в вещмешок? Так... Револьвер на месте. "Наган", между прочим, наградной! В прошлом году его лейтенанту вручил командир училища за отличные показатели боевой и политической подготовки. Жаль, без гравировки. Ничего, вернемся, сделаем самостоятельно. Прицепив кобуру на положенное место, лейтенант облегченно вздохнул. С личным оружием оно как-то спокойнее. Командир Красной Армии он или нет, в конце концов?

А теперь можно и коньячку от стресса...

Лучше теплого коньяка, только горячая водка, говаривал ротный старшина в училище. "Что имеем, то имеем, а что не имеем, то догоним и поимеем" - вспомнил вдруг некстати лейтенант еще одну любимую поговорку старшины.

Мягкая волна прокатилась по горлу, и Волков закашлялся. Прокашлявшись, торопливо закурил папиросину. Начало отпускать, но тут о себе напомнил желудок, заурчав так громко, что на соседней скамейке захихикала лобызающаяся парочка. Звуки, доносившиеся из полупрозрачной темноты, были непристойны до отвращения, в другой раз лейтенант бы сделал замечание голубкам о нарушении общественного порядка. Но это в другой раз. А сейчас он торопливо вцепился молодыми зубами в колбасу.

И только перекусив и еще раз хлебнув коньяка оценил обстановку, как следует. Небольшая площадь была густо окружена деревьями и кустами, в центре ее стоял какой-то памятник. Резонно решив, что лишних знаний не бывает, лейтенант, пересилив гудение в ногах, поднялся и зашагал к обелиску.

"Пограничникам, павшим в боях..." Дочитать он не успел. За памятником дико завизжали, раздался густой мат, перемежаемый гортанными незнакомыми Волкову словами. Расстегнув кобуру, он быстро бросился на крик.

- Эй! - крикнул лейтенант, разглядев картину, вполне знакомую еще с беспризорных времен. Какой-то мужик, яростно ругаясь, схватил за волосы невысокую девчонку, второй рукой он давил ей на макушку, стараясь поставить на колени. - А ну стой, сволочь! Отпусти девушку!

- Э, слюшай, иди своей дорогой, рюски! - прохрипел горячий кавказец.

Алексей выхватил свой "Наган" и направил его на ублюдка.

- Руки вверх!

- Э? - насильник остановился, разглядев направленный на него ствол, а потом вгляделся в странную фигуру. - Слюшай, артист, да? Иди куда шел, баран. Не видишь, я со своей женщиной разговариваю.

- Так с женщинами не разговаривают, - от ярости в горле Алексея забулькало.

Кавказец лениво отпустил девчонку и так же лениво привычным движением достал из-за пазухи короткой кожаной куртки незнакомый лейтенанту длинноствольный пистолет.

- Убери свою газовую пукалку и вали отсюда, артист! Понял, да? - акцент у кавказца словно испарился. - Считаю до трех. Раз, два...

Плач девчонки, скорчившейся у ног кавказца, заглушил выстрел.

Из пистолета Алексей стрелял не очень хорошо. Из винтовки лучше. Но с такого расстояния даже первокурсник попадет. Вот лейтенант и попал. Прямо в лоб кавказцу. Грохот выстрела разбудил сонных голубей и разогнал влюбленных, но заглушил треск лопнувшего от удара об асфальт кавказского черепа. За спиной завизжала парочка и затрещали кусты.

- Ты как? - нагнулся лейтенант к девушке.

- Ты чо, Ваху убил? - оторопело спросила она.

- И что? - удивился лейтенант. - Нападение на командира Красной армии с оружием в руках - это терроризм. Я просто обязан был уничтожить террориста на месте преступления.

- Ты совсем бахнутый, что ли? - девчонка вскочила. В свете фонарей лейтенант разглядел ее лицо: глаза широкие, как блюдца, губы синие, трясутся, лицо бледное. Хотя шок не помешал ей быстро обыскать мертвого кавказца и достать кое-что у него из карманов.

- Бежим отсюда, пока полицаи не приехали!

- Кто? - не понял Волков.

- Ты откуда свалился? Полицаи, полицаи! Бежим!

Она схватила его за руку и попыталась куда-то потащить, но лейтенант уперся:

- Ну и что? Сдам им тело бандита, оформим все, как полагается и можно домой идти. Еще и благодарность выпишут...

- Для начала тебе по почкам выпишут. А сидеть я не хочу!

- Да за что сидеть? - удивился лейтенант. - Мы же обществу...

- Ну ты и сиди со своим обществом, а я...

Но договорить она не успела. Совсем близко что-то противно закрякало.

- ...ть, менты! Дозвизделись! - в глазах девушки возник такой запредельный ужас, что, когда она побежала, помчался за ней и лейтенант, беспрестанно оглядываясь на лежащий под памятником труп и черную лужу, мирно растекавшуюся чернильным пятном по серому асфальту. Уже светало...

Догнал он ее быстро. Спортсмен, все-таки. Отличник "ГТО", кандидат в мастера спорта по легкой атлетике, первый разряд по футболу...

А вот девчонка бежала плохо. Во-первых, она была в туфлях на высоких каблуках. Во-вторых, дышала как загнанная лошадь. Хорошо, что бежали недолго и недалеко - до огромного черного автомобиля, прикорнувшего почти на тротуаре. Автомобиль приветственно взвизгнул и мигнул огнями, когда беглянка протянула руку в его сторону. Она оббежала машину и, открыв дверь, бешено заорала:

- Прыгай, что стоишь!

Ну, он и прыгнул на место рядом с водительским, где девчонка уже отчаянно нажимала какие-то кнопки.

Оглядеться он не успел, оценив только внутренние размеры машины. А они были таковы, что вполне могли посоперничать с комнатами на Молдаванке. Там последний год без пяти минут командир РККА снимал угол у шумного еврейского семейства Кацманов.

Автомобиль взревел и мощно протаранил тупой мордой теплый московский воздух.

- Ну что, погоняем? - водитель недобро улыбнулась, повернувшись к лейтенанту.

Мимо понеслись дома, улицы, встречные машины, редкие прохожие, фонарные столбы и огни, огни, огни.

- Включи музыку! - крикнула девушка.

- Я не знаю, как! - крикнул он ей в ответ, вцепившись обоими руками в кресло. Скорость была просто фантастическая.

- Ну ты лох! Первый раз, что ли на "Гелене"?

- Ага!

Она потыкала длинным ногтем, и в салоне заорала какая-то восточная музыка.

Девчонка яростно стукнула по кнопкам кулаком. Музыка внезапно заглохла.

- Ненавижу эти аллахакбары! А вот это...

Внезапно джип словно вздрогнул от совершенно другой, но тоже незнакомой музыки. По крайней мере, слова можно было разобрать:

"Нас точит семя орды. Нас гнет ярмо бусурман. Но в наших венах кипит небо славян..."

Музыка была очень странная. Непривычная. Очень непривычная. Но в некоторые моменты Алексею хотелось подпевать:

"И от Чудских берегов, до ледяной Колымы, все это наша земля. Все это - мы!"

- Кто это поет? - спросил Алексей.

Девушка ему не ответила. Ему ответил громкий голос, раздавшийся, как будто со всех сторон:

- Это Наше радио!

И снова понеслась яростная, жесткая музыка. Правда, голос уже был другой и слова тоже, но Алексей размышлял над первой песней.

Хорошая песня, строевая, можно сказать. Правда, политрук не одобрил бы. Слишком много национального, слишком мало пролетарского интернационализма.

Тем временем они свернули, куда-то нырнули, проскочили по одному двору, заставленному странными машинами, к виду которых, впрочем, Алексей уже начал привыкать, потом по такому же двору. Откуда-то сверху ласково веял ветерок. Однако окна в потолке не было. Еще одно малообъяснимое чудо...

Вид улиц постепенно стал меняться. Старинные, еще дореволюционные дома - на величественные, похожие на тот небоскреб, красные и желтые здания. За ними появились убогие и нелепые пятиэтажки, больше похожие на бараки. Те в свою очередь сменились такими же бараками, но более уютными, не такими голыми. Наконец, пошли огромные дома-кварталы, рядом с которыми даже тот самый "Дом на набережной" вспоминался маленьким.

В конце из одного переулочков наконец-то остановились:

- Выходи из машины! - приказала девчонка. Алексей подчинился. Приехали, наверное. Она закрыла машину кнопочкой, отчего та опять пискнула, и щелкнула рычажками. После чего девушка зашвырнула ключи за бетонный забор и крикнула:

- Бежим!

И помчалась вдоль этого забора. Волкову ничего не оставалось делать, как бежать за ней. Бежали долго - по переулкам-закоулкам, пока девчонка не остановилась:

- Не могу больше, в животе колет, - тяжело дыша, прохрипела девушка, согнувшись в поясе. - Тебя как зовут хоть?

- Алексей, - удивленно разглядывал лейтенант обрывки разноцветных волос на голове девушки. Осторожно коснувшись их, он участливо спросил: - Это тебя так этот..., как его?.. Ваха?

- Че? - чуть повернув голову, снизу вверх, посмотрела она.- Не, он жадный и тупой. Я сама. У него ума не хватит на стилиста деньги потратить.

Алексей опять ничего не понял, но, на всякий случай, кивнул.

- Ну что встал, пойдем? - отдышавшись, разогнулась она.

- Куда пойдем? - в ответ спросил он.

- Ты к себе, я к себе. Чего уставился? Мне шмотье собирать надо, чечены Ваху не простят. Валить надо из Москвы.

И опять выматерилась:

- Ты герой блядский, откуда взялся на мою голову?

И Алексей ответил честно:

- Из сорок первого.

- Это че за район такой? Бутово, что ли? Ну, отвечай, что молчишь?

- Из сорок первого года я.

Она помолчала, внимательно разглядывая лицо Алексея, и грустно сказала:

- Везет же мне на психов... Ты хоть красивый. Не то, что некоторые. На метро, что ли, опоздал? Так через час откроется. И поцокала каблуками в сторону дома, огромной стеной закрывшего небосклон, за которым разгоралась заря.

Лейтенант молчал, глядя ей вслед.

Она остановилась. Оглянулась.

- Ладно, Лешик, идем. Уговорил, - и засмеялась. Правда, смех ее был нервный.

Лейтенант гулко затопал сапогами.

Подъезд она открыла, приложив ключ к странному, похожему на те светофоры, замку. Тот противно запиликал, дверь открылась.

- Иди первый, я чего-то боюсь. В подъезде не шуми. И в квартире - тоже. Девки еще спят. Хотя вряд ли, сегодня же суббота. Работают вовсю.

- На хлебопекарном? - шепотом спросил лейтенант.

Девчонка негромко засмеялась:

- Ага. На хлебопекарном. Булки раздвигают.

- Зачем булки раздвигать?

- Смешной ты Лешик какой-то.

В квартиру зашли осторожно. Пахло вкусно - сладкими женскими запахами, волнующими кровь.

- Девок нет. Это хорошо... Снимай свои чоботы. Слушай, а что ты так одет странно? И портянки намотал... Со съемок, что ли?

Парень приложил голову к пилотке:

- Лейтенант РККА Волков. Алексей.

Девчонка опять засмеялась:

- Тогда я Изольда!

Потом вдруг замолчала, внимательно глядя в серо-зеленые глаза Волкова.

- Для всех Изольда. Для тебя - Таня. А фамилию я уже и не помню. Давай, Лешик, по кофейку, а потом я шмотки собирать буду.

Хозяйка метнулась к висячим шкафчикам, а Лешка внезапно, сам для себя внезапно, вдруг стал разглядывать ее со спины. Тугие синие штаны обтягивали ее, кхм... ягодицы так, что он невероятным усилием воли заставил себя отвести взгляд.

- Эээ... Я покурить, где можно?

- Да прямо здесь кури!

- Не, я на воздухе...

- Ну, тогда на балкон сходи. Тебе сахара сколько?

- Один кубик, я сладкое не люблю...

- У меня песок.

- Тогда три ложки.

- Хм... Сладкое он не любит...

Да, чудесатый мир. Прямо как у Кэролла - Волков был парень начитанный, время тратить зря не любил. Постоянно сидел в бибилиотеке. Стоя на балконе ему вдруг показалось, что вот он выпьет кофею из будущего и превратится в лилипута... Вон, сколько у них интересного, чудесного... Таня вот в этом... "Гелене"... нажала на кнопочку, окна вниз и поехали. Лешка аж вздрогнул от неожиданности. Потом она высунулась в окно и начала орать на Москву, подпевая очередной песенке нашего радио:

- Нас не догонят! Йе-хей!

Он вернулся на кухню.

- Пей, - она поставила перед Алексеем чашку. Пахло из нее вкусно. А вот вкус... Горелым отдавало. Ну, ничего. Пить можно...

- Что кривишься? Нормальный растворимый "Нескафе".

- Растворимый? Это как? Я больше к заварному привык...

- Ух ты, какой мажор! Да знаю я, что говно... Другого не держим! Денег нет! - вдруг обиделась она.

- Таня, вы не обижайтесь. Я и цикорий пил, и жареные корни одуванчиков...

- А одуванчики зачем?

- Ну, когда больше нечего...

- А...

И они замолчали. В окно воробьем стучалось утро.

- Слушай, у тебя синяки под глазами. Фиолетовые. Он тебя в лицо бил?

- Где? - всполошилась Таня. Откуда-то вытащила маленькое зеркальце. Испуганно вгляделась в отражение, потом облегченно выдохнула:

- Дурак. Это тени такие. В нашей профессии - чем ярче, тем лучше.

- А кем ты работаешь?

Она вдруг покраснела и опустила взгляд.

- Спасибо тебе, что Ваху убил. Я все равно хотела сбежать, но он не отпустил бы меня.

- Сбежать? Он был... Был муж?

Таня аж фыркнула:

- Еще чего. Чтобы я за эту волосатую обезьяну замуж вышла? Сутенер он мой был... И дилер.

- Сутенер? - удивился Алексей. Он жил в Одессе и знал, что такое проституция. Не на своем, конечно, опыте, а по слухам. Впрочем, и в беспризорном детстве проституток хватало. Некоторых удавалось вытащить из этой ямы, часть девчонок в колонии были как раз бывшими проститутками. Однако НКВД все сильнее и сильнее прижимало этот рабовладельческий пережиток прошлого. Торговать женщинами... Мерзость!

- Так ты...

- Проститутка я! Что? Противно стало? Сам чистенький, а я тварь, да?

- Ну почему же... Достоевский вот в образе Соне Мармеладовой...

- Снимай штаны, - отрезала Таня.

- Зачем? - не понял лейтенант.

- Я тебе минет сделаю. Отблагодарю за свободу, чистенький.

- Что сделаешь? - нахмурил брови Волков. - Я тебя не понимаю.

- Язычком удовлетворю, дурак! - и высунула язык.

Алешка с удивлением ткнул пальцем в ее сторону:

- Не шевелись! Замри! У тебя гвоздь в языке!

Тут замерла на мгновение и она, но, поняв о чем идет речь, громко засмеялась:

- Это пирсинг, дурак! Ты из какой деревни?

- Я из Одессы, но у нас гвозди в языке не носят... А тебе не больно?

- Мне нет, а вот мужикам дополнительная стимуляция нравится. Хочешь попробовать?

- Да что попробовать-то? - с отчаянием спросил лейтенант.

- Да отсосу я у тебя, блин! Я по-разному умею! С заглотом, с проглотом, крылом бабочки, со льдом, с глинтвейном...

- Нет! - почти крикнул лейтенант, покраснев, когда понял, о чем идет речь. Не надо. Это... Это неправильно. Мы же едва знакомы...

- Секс - еще не повод для знакомства. Ну не хочешь, как хочешь. Не больно и хотелось. А может, попробуешь, все-таки... - лукаво стрельнула она лейтенанту.

- Таня! Ты свои бывшие мелкобуржуазные замашки брось! У тебя, можно сказать, новая жизнь начинается. Скоро твои подружки вернутся.

- Вряд ли. Если сейчас не вернулись - значит, на субботнике отрабатывают.

- Вот! Вот видишь! - вскочил с табуретки лейтенант. - Тебе надо брать пример со своих подруг! Они сейчас на субботнике, дают стране сверх плана хлебобулочные изделия...

- Ааааа! Ыыыыы! Ыххххыы! Ой, лишенько, держите меня семеро! - Таня захохотала так выразительно, что Лешка сам стал улыбаться, глядя на нее. - Булки!!! Ыыыыы! Булки они дают всей стране!!!! Вне плана! ХЫЫЫЫЫ!!!! Это точно - вне плана!

Отсмеявшись и отхрюкавшись, девушка вытерла слезы и, время от времени, фыркая как молоденькая кобылка, еле-еле произнесла:

- Ты это... Петросян малахольный... Посиди тут, покури, а я пойду собираться.

Курить Лешка не стал. В горле уже першило от папирос. Он просто положил руки на стол, посидел немного и сам не заметил, как глаза его закрылись. Лейтенант уснул, уронив голову на скрещенные предплечья.

Проснулся он оттого, что затекло тело. Долго не мог понять, как же так он в дежурке уснул, позорище! А потом вдруг все вспомнил. Вспомнил и поморщился. Потянувшись, Алексей размял тело, несколько раз присев, отжавшись... Нда... Помахать руками не позволяло пространство кухни. Оправив мятую гимнастерку, вышел из комнаты. Зашел в туалет. Сделав свои утренние дела, долго искал веревочку смыва, пока случайно не нажал серебристую кнопку на синем бачке. Любят же "эти" всяко-разные кнопочки... Затем зашел в умывальную. И снова долго разбирался, как включить воду. Вентилей не было, но над краном торчал странный рожок. Повертев этот рожок во все стороны, Алексей ничего не добился. С досады стукнул по нему, и тот вдруг фыркнул. Лейтенант облегченно сунул руки под струю воды и с воплем отпрыгнул. Из крана тек кипяток. Отпрыгивая, он случайно свернул рожок в другую сторону. Потекла холодная вода. "Ага!" - догадался Алешка. Установив переключатель посредине, он добился того, что потекла теплая вода. Умывшись, сильно пожалел, что нет зубного порошка. Выйдя на кухню, макнул палец в солонку, потом вернулся в умывальную и почистил зубы солью. Не очень приятно, но... Поколебавшись, снял портупею, стянул гимнастерку с майкой, и начал плескаться над раковиной, фыркая точно морж. Или тюлень... Не, душ он увидел, но не понял, как попасть внутрь полупрозрачной кабинки.

В тот момент, когда открылась дверь, он мурлыкал свою любимую утреннюю песню:

- Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...

- А, это ты... - вздохнула с облегчением Таня. - А я уже напугалась. Слууушай... Какой ты красивый...

Она провела тонким пальчиком по рельефу Лешкиной груди.

- Тебе бы стриптизером работать. Такой... Неперекаченный, в меру. Девки бы от тебя визжали. Бабки бы нехилые зарабатывал. Хочешь, я тебе адресок подкину?

Вопрос Волков проигнорировал. Его интересовало другое:

- Почему вы все время про каких-то старушек говорите? - вытираясь пушистым полотенцем, спросил он, совершенно не понимая, почему глаза девочки так... Замаслянели, точно у кошки перед миской сметаны. А ведь без этих ужасных красок на лице - вполне симпатичное личико. Еще бы ей волосы в порядок привести. А то эти разноцветные короткие лохмы вызывают ужас у вестибулярного аппарата. Аж рябит в глазах и тошнит.

- Про каких про старушек?

- Ну, в магазине кричали про невиданные бабки, теперь ты говоришь, что я могу их куда-то заколачивать. Они же не гвозди!

- Бабки? Ну, бабло, бабосы, тугрики, зелень, капуста... У тебя тугрики есть?

- Тугрики? Это, кажется, в Монголии... Ааа! Это у Ильфа и Петрова! Я читал! А что, у вас монгольские деньги в ходу?

Таня укоризненно покачала головой:

- Ладно, шутник, иди отсюда, я душ приму. Впрочем, можешь мне спинку потереть.

- Спасибо, сама уж как-нибудь, - грубовато ответил Волков и вышел из умывальной.

- Леш, поставь чайник и телевизор пока посмотри, чтоб не скучать.

Язычок ее, сверкнув гвоздем, облизал мягкие губки.

Лейтенант опять ничего не понял. Или сделал вид, что ничего не понял?

Вышел на кухню. Так... Поставить чайник... А где тут чайник? Заварочного и того нет. А из чего вчера Таня наливала? Ага из вот этого черного цилиндра. Да, похож на чайник. Ишь ты, шкала какая-то сбоку. Водометр? А как крышка подцепляется?

Он повертел легкий цилиндр в руках, пальцем подцепил крышку, та приподнялась чуть-чуть. Ладно, сойдет, воды налить. Так... А как его вскипятить? Ну плиту газовую включить - много ума не надо. А этот эбонит или плексиглас не расплавится? Ну, если это чайник, то и материал, наверное, огнеупорный. Волков поставил его на огонь и почесал подбородок: осталось найти этот... Как его? Телепиздер? Посмотреть он его, конечно, посмотрит, но вот починить вряд ли сможет. Интересно, что из окружающих предметов - телепиздер? Это холодильник, это понятно. Подобные он видал, конечно. Удобная штука, почти как ледник, только леднику электричества не надо. Может вот этот параллелепипед с прозрачной стенкой? Лешка нажал на кнопочку. Прозрачная стенка открылась, загорелся свет. Внутри лежала пустая матовая тарелка. Лейтенант потрогал ее пальцем. Та покрутилась туда-сюда. Хрень какая-то, похожая на духовочный шкаф. Чем это пахнет?

Волков оглянулся! Твою мать! Чайник, поставленный на газ, вонюче задымил. Одним ударом он сбросил его в мойку, забитую грязной посудой. Заодно разбил тарелку. Фу ты! Черт, чайник спалил! Надо форточку открыть. Э? А где тут форточка?

Под потолком клубился вонючий черный дым.

Лешка подскочил к окну, дернул за ручку. Не открылось. Он повернул ручку до упора, окно вдруг отвалилось и начало медленно заваливаться на лейтенанта верхней частью. Он легко удержал его, попытался вставить обратно. Получилось. Но стоило ему сделать шаг назад, как окно опять завалилось и... И замерло, оставив большую щель.

- Ты что тут творишь? - закричала вошедшая на кухню Танька.

- Да я...

- Ирод колхозный, ты зачем чайник спалил? Фу, вонища!

- Да ты ж сказала его поставить, я и поставил...

- Бестолочь! Опездол! Ты что, первый раз электрический чайник увидел?

- Они разве такие?

- Ой, лышенько... Откуда ты свалился на меня... Да черт с ним, с чайником, все равно уже... Так! Сядь на морщину ровно и не отсвечивай.

- Тань, я, кажется, еще окно сломал...

- ГДЕ???

- Вот, - показал он рукой на отвалившееся окно.

На лице его отразилось такое отчаяние, что Танька не выдержала и захохотала:

- С окном как раз все нормально. А вот с чайником... Ладно, в кастрюльке вскипячу. Сядь, не отсвечивай и смотри телевизор.

- Ааа... А где он?

- Да вот же! - ткнула она в черный ящик с блестящей поверхностью, висевший под самым потолком.

Волков взял табуретку, забрался на нее и потянулся было к ящику.

- Стоять! - взвизгнула Танька. Волков замер.

- Я говорю смотреть, не руками лезть!

- Ну я...

- Вот валенок! Ты и телевизоров никогда не видел?

- Неа, - сознался лейтенант.

- Понятно. У вас там, на сорок первом, все такие малахольные?

- Только я... - буркнул Волков.

- А, это хорошо... Иначе вы своей отсталостью весь мир можете уничтожить. Так. Держи. Вот это пульт. Дистанционный. Кнопочка "он\офф" включение. На эту клавишу жмешь и переключаешь каналы. Сидишь молча. Ничего больше не трогаешь. Понятно?

- Да, - ответил лейтенант. - А если...

- Молчи лучше, Лешик. Молчи и не мешай мне.

Волков ткнул в "он\офф". В телевизоре что-то едва слышно щелкнуло, прозрачная поверхность засветилась и...

- ...в ноль-ноль прибыл президент Украины Виктор Янукович и сопровождающие его лица. После ряда переговоров в начале июля состоится подписание документов, по которым Украина вступает в Таможенный Союз.

Картинка сменилась.

- Мы все знаем, каким трудным и непростым был путь Украины к интеграции с Таможенным Союзом. Не всем это нравилось, в том числе и в самой Украине, и в Российской Федерации. Осталось решить немногие технические вопросы, - освещаемый вспышками фотокамер говорил в десятки микрофонов невысокий лысый мужик. Лицо мужика было слегка одутловато, но говорил он спокойно и уверенно. Рядом стоял и улыбался здоровенный медведь. По другую сторону от лысого невозмутимо смотрел на Волкова какой-то не то казах, не то монгол. Возле него, не зная, куда девать руки, прищуривался под фотовспышками усатый.

- Это кто? - спросил у телевизора Волков. Ответила Танька:

- Ай, опять какие-то переговоры, херня. Переключи.

Волков и переключил. Получилось, картинка сменилась. Теперь на экране какой-то авиационный полковник стоял на вытяжку перед пехотным капитаном.

- Ой, - сказал Волков. - Это что?

- Фильм какой-то про войну. Не люблю про войну. Переключи.

- Подожди!

- А вы, лейтенант, арестованы! - сказал капитан полковнику и начал сдирать шпалы с петличек.

- Ненавижу вашу энкаведешную сволочь! - плюнул полковник-лейтенант в лицо капитану.

- Почему энкаведешную-то? - не выдержал Волков. - У него же петлицы черные. И... Ой, а почему эмблема артиллерийская?

- Ой, Леш, переключи эту мутотень. Терпеть не могу.

Картинка сменилась.

- Наши йогурты одинаково полезны для всей семьи. Раз! Освободи себя от гнета! - на экране показался нарисованный кишечник, внутри которого толкались какие-то зубастые глисты, стремительно вытесняющиеся зеленым "йогуртом" куда-то вниз, за экран.

- Еще!

- Есть!

Теперь на экране корчился какой-то клоун в перьях и очках в пол-лица:

- Чики-пуки-эй! Чики-пуки-ой! Мама, мама, я замуж выхожу! На мужиков погляжу!

В песне, если это можно было назвать песней, смысла не было. Просто какой-то набор слов, слегка рифмующихся друг с другом. Зато за спиной клоуна скакали полуголые девки, за которыми гонялись такие же полуголые мужики.

- Можно я это выключу? - пожаловался Волков. - У меня от него голова болит.

- С похмелья у тебя голова болит. Ну, выключи, хотя я тишину не люблю...

- А я люблю. В тишине думать хорошо.

- О чем думать-то? Эх, срубило меня что-то вчера. Навалилось столько всего, даже в магазин не заглянула... - пожаловалась Таня, рассматривая полупустой холодильник.

- Ты чего делать собираешься, Таня? - спросил Волков.

- Не знаю... Домой мне нельзя...

- Что значит, не знаешь? Почему нельзя?

- У меня паспорт просрочен. Впрочем, на таможне штраф заплачу деньгами и передком. А там... Нет. Нельзя. Я же маме четыре года врала, что поступила в театральное. Все хотела денег подкопить и приехать такой раскрасавицей... А деньги как песок... Тебе не понять.

- Я постараюсь...

- Да что ты постараешься, Лешик? Тебе не понять, что это такое - за ночь пятерых через себя пропустить. Иногда одновременно. А потом Ваха этот с дружками... За людей нас не считают. Вот отработаешь ночь - утром нажрешься и спать. Вечером - нюхнешь и на работу. Ты это не поймешь. Смотри!

Она вдруг задрала футболку. На мягком загорелом животе бледнели круглые пятнышки.

- Это я у Вахи пепельницей работала. Они в карты играли на мне и о живот сигары тушили. А кричать - нельзя. Убить могут. Некоторых и убивали. Слушай, а давай нюхнем! У Светки есть нычка, я знаю, где!

- Что нюхнем? Табак? Я не люблю нюхательный...

- Амфетаминчик, зая. Вот увидишь - и тебе полегчает.

Она метнулась в комнату и притащила оттуда шахматную доску. Открыла ее и вместо фигур Алеша увидел горстку белой пыли и три зеленых трубочки.

- На! Делай, как я! - она плоской карточкой сгребла пыль в узкую дорожку, жадно приложила трубочку к этой дорожке и так же жадно вдохнула, а потом облегченно выдохнула через рот.

Глаза ее заблестели, порозовело бледное лицо.

- Ты... Кокаинистка?

- Не, кокаин нынче дорог. Амфетаминчик наше все. Да это обычный энергетик. Попробуй! К нему и привыкания нет.

Лейтенант немного поколебался, задумавшись... Но вдруг вспомнил того морлока под мостом и рассказал Тане о жуткой встрече. Она ни разу не испугалась, хохотнув:

- Так это дезоморфинщик. Он на "крокодиле" сидит...

- Вы тут все сумасшедшие. На крокодилах сидите... Зачем, поясни, сидеть на крокодиле? Это же опасно. Вон, у него все руки обкусанные до костей были. Или у нее? И что, у вас крокодилов на каждом шагу продают?

- Не... Его варят, потом колют.

- Варят крокодила, а потом вареного крокодила колют? Я ничего не понимаю.

- Ну и хрен с тобой, Лешик! - вдруг рассердилась Таня. Настроение ее, и так изменчивое, стало вдруг портиться, словно летнее небо, стремительно накрываемое грозовой тучей. - Ты что расселся? Собирайся...

- Солдату собраться, что подпоясаться, - попытался пошутить Волков.

- Тогда пошел вон отсюда. Расселся тут, как в гостях. Навязался на мою голову. Че ты лыбишься, че ты лыбишься, спрашиваю?

Волков и не собирался улыбаться. Он смотрел, как искажается беспричинным гневом лицо девушки:

- Хорошо. Я уйду. А ты? Как же ты?

- Ой, вы посмотрите, какие мы заботливые! Что это вдруг, а?

Вместо ответа Волков встал и молча пошел в прихожую. Он уже наматывал портянку на правую ногу, как услышал вдруг помягчевший голос Тани:

- Подожди... Извини меня... Нашло что-то...

Она вышла из кухни и стала внимательно разглядывать лейтенанта:

- Лешик, женись на мне, а? И увези меня в свой сорок первый район.

Волков кашлянул и сипло ответил:

- Я... Я не могу, Таня.

- Потому что я шлюха?

- Нет... ты очень хорошая, но...

- У тебя там кто-то есть?

- Да.

- Красивая?

- Да.

- Красивее меня?

- Она... Она другая... И...

Он натянул правый сапог.

- Расскажи, как там у вас живется, в сорок первом?

- Хорошо. Спокойно. Лучше, чем у вас. Я плохой рассказчик, извини.

Действительно... Как рассказать о ТОЙ Москве? Где широкие улицы пустынны, где люди смеются, а не оглядываются, где милиционер - первый помощник, где нет выстрелов, где в парках играют духовые оркестры, где с вышек ОСОАВИАХИМа прыгают мальчишки... Там не сидят на вареных крокодилах и не нюхают всякую дрянь. Нет, конечно, еще кое-где есть бандиты и те же проститутки, но это пережитки прошлого или, как говорил политрук, "отрыжки капитализма". Советская власть беспощадно борется с этим. Не должно быть грязи в стране рабочих и крестьян. И постепенно эту грязь вычистят из самых темных углов нашего общего дома - нашей Родины, нашего Союза. Вдруг Алексей понял, чем он, Оля, Островко, Сюзев, Гошка Еременко отличаются от Тани... Лейтенант верил в будущее, верил будущему и приближал его в полную меру своих сил и возможностей. А проститутка Таня не верит, словно бы кто-то жестокий и хитрый выключил ее веру. Живет одним моментом, отчего невероятно зла, напряжена и отчаянна. У нее нет будущего...

- Ну, я пойду? - вздохнул Алексей.

- Подожди.

Таня метнулась в комнату и через мгновение вернулась:

- Вот. Сходи в магазин, он за углом. Принеси жрачки и бухла в дорогу. Я пока соберусь тут. Прости меня, - и, виновато, улыбнувшись, протянула лейтенанту какую-то красную купюру.

- Бухла?

- Да, водки какой-нибудь.

- У меня коньяк есть. Почти две бутылки. Могу поделиться.

- Нет, сейчас не хочу. Это в дорогу. Пригодится. Поедешь со мной?

- Этого хватит на хлеб? - вместо прямого ответа, спросил Алексей. - Прости, я не разбираюсь в ваших деньгах.

- Хватит, еще и останется. Да. Сигарет мне еще возьми. "Вирджинию Суперслимз".

- Я не запомню такое!

- А ты постарайся.

Он уже вышел на площадку, когда, стоя в дверях, Таня окликнула его:

- Ты меня не обманешь?

- Зачем?

- Просто...

- Я не обману.

- Возьми ключ.

И тихо закрыла дверь.

Волков поправил вещмешок и стал спускаться вниз. По пути вытащил Танькину купюру и стал ее разглядывать.

На одной стороне было написано "Пять тысяч рублей". Для верности еще три раза добавлено было цифрами "5000 5000 5000" в разных углах. В центре картинка: длинный мост, переброшенный через широкую реку, уводил дорогу к облакам на горизонте. На переднем плане стоял столб с парусником наверху. Красивая картинка... С другой стороны стоял какой-то царский офицер или адмирал (хрен их разберешь!) с эполетами на фоне той же широкой реки. "Хабаровск" - была подписана картинка. А вверху надпись: "Билет банка России".

И что-то вдруг щелкнуло в голове Алексея. Все стало понятно и улеглось на свои места. Это - не будущее. Такого будущего не может быть у страны Советов. Это какая-то другая страна, в которой не было Великой революции, не было Маяковского, не было Стаханова, не было Днепрогэса, не было Ленина, не было Сталина, в конце концов. Здесь у Украины свой президент, у России, то есть Российской Федерации, свой. Это какая-то невозможно перпендикулярная страна, в которой нет места лейтенанту Волкову.

За этими размышлениями Алексей постепенно спустился к двери подъезда. Толкнул ее, но та не открылась. Поднажал. Фиг. Тут вспомнил, что Таня ночью прикладывала куда-то брелок на ключах. Хм... И куда тут тыкать? О! Вот огонек красный горит. Волков приложил металлический кругляш к огоньку. Не сработало. А если чуть ниже, к кнопочке? Опять ничего. А если нажать на эту кнопочку?

Дверь вздрогнула и противно запищала. Любят же они, здешние, эти противные пищалки...

Когда Алеша вышел из дома, старухи на скамейке резко замолчали. Знал он эту породу... Они знают все, не хуже, а порой и лучше НКВД. От их подслеповатых, но зорких глаз и глухих, но острых ушей ничего не скроется. И вести себя с ними надо соответствующе:

- Здравствуйте, - вежливо приложил руку к пилотке лейтенант.

В совиных глазах старух мелькнуло любопытство. Но они ему даже не кивнули. Четыре пары глаз синхронно проводили Волкова, буравя ему спину острыми взглядами. Да... Тут даже бабушки не такие, как у нас. Наши бы обязательно поздоровались и еще порасспрашивали бы о чем-нибудь.

Магазин действительно был за углом.

Быстро понабрав хлеба, упакованного в прозрачную пленку (полезное изобретение, кстати!), несколько банок тушеного мяса, он застрял перед витриной с консервированным пивом. Очень хотелось попробовать какого-нибудь, но времени не было. Ну, не на улице же пить, честное слово... А магазины тут, похоже, круглосуточные. Так что вечером, перед сном, и попробуем. Взял, на всякий случай, бутылку водки, долго размышляя, чем "Кедровая специальная" отличается от "Кедровой очищенной". Взял очищенную. И еще сок в смешных бумажных коробках.

На кассе попросил сигарет Тане:

- Мне еще "Вирджинию"... Эту... "Суперслизь", вот.

- Чего? - не поняла кассирша, с любопытством оглядывая Волкова.

- Ну, такие тонкие пахитоски...

- Пахитоски... Слово-то какое... С ментолом или простые?

- Не знаю, - пожал плечами Волков. - А посоветуйте и мне что-нибудь. Покрепче только.

- "Кэптен Блэк" возьмите. Есть вишневые, шоколадные...

- Шоколад надо есть, а не курить, - ответил лейтенант. - Папиросы какие-нибудь.

- Тогда "Беломор".

Вышло все вместе на тысячу рублей. Сдачу Волков аккуратно сложил в нагрудный карман, а продукты сунул в вещмешок, туда же и шуршащий пакет, который зачем-то сунула ему кассирша.

- Спасибо, не надо, я не просил, - отказался было Волков, но кассирша недоуменно посмотрела на него:

- Это бесплатно. Берите.

"Пакетно-шуршащий коммунизм" - невесело усмехнулся Волков, выходя из магазина.

В нем было прохладно, откуда-то сверху дул свежий ветерок, как в машине покойного Вахи. А вот на улице не по-майски жарило солнышко, вскарабкавшееся под самый зенит.

Мимо пронесся очередной автомобиль, оглушая окрестности "бум-бум" музыкой. Краем глаза Волков успел отметить, что машина похожа на тот "Гелен". К машинам он уже привык. Правда, удивляло то, что все они были похожи друг на друга, отличаясь лишь размерами да фарами. Интересно, а зачем они днем ездят с включенным светом? И не жалко им аккумуляторов?

Завернув за угол, подошел к подъезду. Старухи снова замолчали и стали таращиться на него. Он улыбнулся им, но ответной улыбки не последовало.

Дверь открылась с первой попытки. Это радовало. Все -таки не такой уж и отсталый... Хотя в чем особая отсталость? Кнопки нажимать и медведя можно научить. А ты попробуй за несколько секунд рассчитать в уме траекторию полета пули с учетом плотности воздуха и с поправкой на скорость ветра. Ну и кто у нас дурнее паровоза? А вот чайник жалко, да...

На лестничной площадке Таниного этажа Волкова кольнуло в сердце. Что-то не так. Дверь была приоткрыта. А ведь Таня ее закрывала...

Лейтенант осторожно шагнул в дверь, расстегнув кобуру. Тишина...

- Таня! - почему-то вполголоса сказал он.

Ответом опять была та же тишина. Тяжелая тишина, давящая...

Он положил пакет на пол и заглянул на кухню - никого.

Шагнул в комнату...

Таня лежала на кровати, раскинув руки. Она уже сняла свой бесстыдный халатик, натянула синие обтягивающие штаны, а вот верх надеть не успела. Маленькие ее грудки дерзко смотрели в потолок. Туда же, куда и пустые, остекленевшие глаза. Маленькая дырочка во лбу и медленно краснеющее под ее затылком белоснежное белье со смешными медвежатами.

Волков сглотнув, сделал шаг назад. Одно дело - убивать врага. Например, такого бандита, как Ваху. Первый раз, что ли? Первый был лет десять назад, под Харьковом, когда в групповой драке он резанул одного из местных. После чего и попал в исправительную колонию к Антону Семенычу.

А вот чтобы так... Чтобы девочку. Пусть и дурную, глупую, но девочку... Ведь только что, минут пятнадцать назад, разговаривали...

И - все.

Нет больше девочки. И не будет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ "Москва! Звенят колокола..."

В голове помутнело. Лешка выскочил из квартиры, огромными шагами, в полпролета, сбежал вниз и вылетел из подъезда. Старухи лениво повернули свои очки на него.

Промчавшись несколько десятков метров, он остановился. Сердце колотилось о грудную клетку, как бешеная канарейка.

"Трус! Трус!" - билась одна-единственная мысль. "Струсил, бросил девчонку!"

Он присел на пустой скамейке, снял пилотку и, зажав голову ладонями, замычал от боли и бессилия.

Вот как же так - он, лейтенант Красной армии, не смог защитить беззащитную девочку от бандитов, не стоящих и ногтя ее? Ведь он как раз и должен защищать. Это же его работа. Почему не сумел? Потому что - трус.

Трясущимися руками он развязал вещмешок и достал початую бутылку коньяка. Глоток, как ни странно, слегка отрезвил его. Так бывает, когда адреналин глушится спиртом.

"Спокойно, товарищ лейтенант, спокойно..." - уговаривал Волков сам себя, глубоко дыша.

Ну что бы он сделал, уйдя в магазин минут на пять-десять позже?

Пристрелил бы убийцу Тани, и рука бы не дрогнула.

На самом деле, человека убить очень легко, если ты не видишь его на прямой дальности. Из миномета, например. Удачный выстрел - и ты даже не узнаешь, что по твоей команде погибли три-четыре человека. В общем, неплохих человека, у которых были женщины, дети, были мечты, было прошлое. Вся вина их оказалась в том, что они оказались врагами. Причем, врагами оказались не в том месте и не в то время.

Труднее убить из нагана или винтовки, когда ты видишь глаза того, кого убиваешь. Недаром палачи завязывали глаза своим жертвам. Дабы не видеть глаз их.

Очень трудно убить человека своими руками - ножом, топором. Прикладом, лопаткой...

А что делать, если за твоей спиной женщины и дети? Они должны жить ценой твоей жизни. Вся твоя жизнь сводится к одному единственному моменту. К одной единственной точке пространства. К моменту истины. И да не дрогнет твоя рука, наносящая удар лопаткой поперек рожи ублюдка, изнасиловавшего твою дочь. И дальше - будь что будет? А ведь вчера он даже не задумался над этим... Просто выстрелил. Просто выстрелил вчера, а чужая пуля догнала Таню сегодня.

Волкова одолевали самые разнообразные мысли. Что делать дальше?

У себя там, в сорок первом, он просто вернулся бы к Тане, вызвал милицию и они вместе бы искали преступников. И нашли бы, это без сомнения. Не сразу, но нашли бы.

А здесь? Как это происходит здесь? Судя по тому, как кривилось лицо Тани при слове "полицай", связываться с ними было себе дороже. Да и кто он такой для них? Бродяга с сомнительными, естественно, сомнительными для местной полиции, документами.

Лейтенант сам не заметил, как встал и побрел в неопределенном направлении, не видя ничего перед собой.

Очнулся лишь тогда, когда уперся животом в заграждение. И оцепенел. Огромный проспект был забит сотнями, а может быть, тысячами автомобилей. Все они гудели, фырчали, воняли. Воняли так, что солнце скрывалось за угарной дымкой. На него можно было смотреть, не прищуриваясь - бледный лик в сером тумане.

Здесь были и громадные грузовики, и хищно-приземистые двухместки типа старинного, только модернизированного, рондо, и вообще смешнючие четырехколесные коробчонки, на которые, кажется, дунешь, - и перевернется или сломается.

Только чего вот они стоят, словно дорога заперта пробкой?

"Богато живут..." - позавидовал лейтенант "этим". И начал считать. Досчитав до второй сотни - а машины стояли в четыре ряда - сбился. Побрел вдоль ограждения, разглядывая всевозможные масти и породы автомобилей.

"Живут, может быть и богато, но глупо", - понял Волков. Ну, вот что такое - две сотни машин? Это двести водителей и, в лучшем случае, восемьсот пассажиров. Нет, грузовые считать не надо, это полезные штуковины. Так, если в каждый автобус посадить по пятьдесят человек, то получится не тысяча легковых, а всего лишь двадцать автобусов. Правда, придется от остановки пешком пройтись, но ведь тогда здоровее будешь! И угарного газа меньше в воздухе. Интересно, почему они тут друг о друге не думают?

Немного успокоив себя этими дурацкими размышлениями, Волков понял простую вещь: возвращаться домой к Тане нельзя. Придут ее подруги с хлебобулочного субботника и найдут тело девушки. А рядом - горюющий незнакомец. Как говорится, картина маслом.

Нет, возвращаться никак нельзя.

Не спеша лейтенант вышел к рынку, судя по обилию торговых палаток и снующему туда-сюда народу. На него не обращали особого внимания, хотя изредка бросали любопытные взгляды. Потоптавшись, Алексей обратился к одному из кавказцев, сидевшему на корточках возле лотка с фруктами:

- Извините, не подскажете, где здесь остановка какого-нибудь транспорта?

- Чито? - не понял кавказец.

- Где здесь трамвай останавливается?

- Чито?

- Ну метро, например, где?

- А тебе куда надо, дорогой? Сейчас я брата позову, он тебя довезет куда надо, мамой килянусь!

Лейтенант задумался. И на самом деле, куда ему надо?

- Мне в метро бы...

- За тысячу довезем, слюшай!

"Однако!" - подумал Волков, но вслух сказал:

- Нет, спасибо. Денег нет.

- Пятьсот!

Лейтенант махнул рукой и сделал шаг в сторону.

- Триста, слюшай, и будет тебе метро-петро! - крикнул вдогонку кавказец, но Алексей уже шагал прочь. А в спину ему все неслось:

- Двести! Дешевле никто не возьмет. Сто писят - последняя цена, что ты жадный такой...

Вход в метро оказался в пятнадцати метрах от предприимчивого кавказца, только за угол заверни.

Волков усмехнулся. Очень ему этот тип напомнил родных одесских извозчиков, возивших курортников с вокзала на Дерибасовскую через третью станцию Фонтана. Могли бы и через Люстдорф, конечно, но извозчикам было лень.

Внутри метро было пустынно и прохладно. Волков подошел к турникетам и долго думал, куда совать мелочь. Щелей в турникетах не было. Подошел к тетеньке, сидевшей в стеклянной кабинке:

- Здравствуйте, а где тут платить? У вас?

Тетенька в синем кителе и красной пилотке недоуменно уставилась на него:

- В кассах платить... Вон кассы!

- Ааа... Спасибо!

Лейтенант шагнул к окошечку, низко наклонился и крикнул через стекло:

- Один билетик дайте, пожалуйста!

- На сколько поездок? - ответила ему продавщица билетов.

- А на сколько можно?

- Да хоть на год. Гражданин, вы карточку брать будете или нет?

- А что, у вас и сфотографироваться можно?

- Гражданин, я сейчас охрану вызову! Не задерживайте очередь!

Волков оглянулся. Очереди за ним не было. Тогда он высыпал всю мелочь в лоток и сказал:

- Один билетик на метро.

Тетка покачала головой и быстро пересчитала мелочь. Ее оказалось больше, чем надо. Остатки тетка ссыпала в тот же выдвижной лоток вместе с прямоугольной карточкой синего цвета, видимо, билетом.

Снова подойдя к турникетам, лейтенант показал билет тетке в кабинке и попытался пройти, но железные челюсти хищно щелкнули прямо перед Волковым. Тот аж отпрыгнул от неожиданности.

Тетка в красной пилотке высунулась из кабинки и заорала:

- Дурак, что ли? Куда прешь?

Волков опять показал ей билет.

- Ты чего мне тычешь? Приложи к кругу и иди, деревня понаехавшая!

Бурча под нос извинения и пряча взгляд, лейтенант снова подошел к турникету и приложил карточку к кругу. Там немедленно загорелась зеленым цифра "ноль". Хм... И что это значит?

Он нерешительно потоптался и крикнул тетке:

- А тут ноль показывает!

Откуда-то из-за будки вышел человек в черном с такой же черной палкой в руках:

- Слышь, мужик, ты больной что ли? У тебя на карточке ноль поездок осталось, проходи!

Волков сделал было шаг вперед, но не успел пройти. Какой-то пацан вынырнул из-за спины и, скользнув ужом, нырнул в метро. Волков пошел за ним, но турникет опять щелкнул перед ним. Вдобавок заорала сирена.

Мужик в черном выразительно постучал себе палкой по лбу и отвернулся.

Пришлось снова покупать билет.

Проходя через турникет, Волков непроизвольно скрестил руки на паху, словно футболист в стенке перед штрафным ударом. Удара, слава Богу, не последовало.

Эскалатора тут не было, обычная лестница прямо на перрон.

Хм... И куда ехать? Ага... Вот указатели вверху. На одной платформе висела надпись "Посадки нет". На другой стороне табличка с десятком различных названий. Выбора нет. Ехать можно только в одну сторону.

Поезда Алексей ждал недолго, даже не успел толком разглядеть станцию. Вообще, он любил московское метро - настоящие дворцы трудового народа. А эта какая-то бетонно-убогая. Ничего интересного.

Вагон был пуст. Конечная станция, оно и понятно. Алексей принялся разглядывать картинки, которыми был оклеен вагон изнутри, словно журнал мод. Картинки завлекали почти обнаженными женскими телами. На одной из них девица в белом купальнике бесстыдно изогнулась на пляже. Надпись же почему-то сообщала о том, что мятежный английский бриг "Баунти" - это рай наслаждения. Рядом с девчонкой висела картинка с мужиком, который буквально вылазил с листа бумаги, выгибая руки, как акробат. Лицо мужика было обезображено чудовищной гримасой, словно ему долбанули по темечку штакетиной, и он от этого выпучил глаза. "Тебе не уйти от "Монстра общения!" - визжала надпись. Алексею захотелось вытащить свой наган и влепить этому уроду пулю между глаз. Ни один "монстр общения" еще не уходил от пули.

На бесстыдную девочку смотреть было приятнее, но на следующей станции в вагон вошли люди, и Волков, смутившись, поспешно отвел от нее взгляд.

Нет, непристойные картинки он видел, конечно. Правда, черно-белые, и на них было больше интимных подробностей, чем на этой красочной. Как-то, в бытность беспризорником, стащил целую колоду порнографических карт у раззявы-нэпмана, который нажрался в хлам и упал в канаву. Остальное ценное - часы с кошельком, клифт и полуботинки - свистнули старшие товарищи. За эту колоду Алешка выменял на базаре целый шмат сала и каравай серого хлеба, за что был нещадно бит Гошкой-Чумой. Гошка узнал о картах слишком поздно и не успел позырить.

Но одно дело - сидеть в подвале и люто-бешено воображать распахнутых красавиц, тасуя порнографические картинки в полном одиночестве, и совсем другое - вот так, на людях, любоваться почти голой женщиной, которая, к тому же, возбуждала сильнее, чем те, разверстые почти наизнанку.

Тем более что рядом села пожилая женщина с большой клетчатой сумкой.

А напротив...

У Волкова даже голова закружилась от того, что он не смог понять - юноша перед ним или девушка.

Оно было неясного пола.

Накрашенное, как дешевая проститутка из одесского борделя, и небритое, как биндюжник после трехдневного запоя.

Лицо существа было истыкано странными гвоздями и кольцами. Даже на носу висело кольцо, словно у племенной коровы. Или бушмена какого-нибудь. Мочки были вообще дырявые. В дыры были вставлены кольца девятимиллиметрового калибра. Ствол "Маузера" запросто может войти. А из самих ушей торчали проводки, которые спускались в дамский ридикюль, который существо держало на коленях. При этом оно беспрестанно подергивалось и кивало головой.

Пожилая женщина равнодушно скользнула взглядом по существу, потом по лейтенанту и прикрыла глаза.

На следующей станции рядом с продырявленным существом села еще одна пассажирка. Молодая девчонка в такой короткой юбке, что когда она села, между ног ее мелькнул розовый треугольник.

Алексей опять попытался отвести взгляд, но это получалось с трудом. Слишком уж манили полные обнаженные ноги девчонки.

Заметив его пошлый взгляд, девчонка презрительно фыркнула, потом одернула юбчонку, больше похожую на широкий ремень, и положила на ноги маленький вещмешочек, увешанный блестящими стеклярусными бусинами. Но колени-то все равно остались открытыми!

Хорошо, что вагон стал заполняться людьми, и эти самые коленки закрыл чемоданом потный толстый мужик. Он вытащил из чемодана непонятный планшет и стал сосредоточенно изучать его, время от времени тыкая в светящийся экран пальцем.

На лейтенанта никто внимания не обращал. Все были заняты своими делами. Здесь, оказывается, никто внимания друг на друга не обращает.

Разглядывая исподтишка нелепых людей, Алексей вдруг подумал - а куда, собственно говоря, он едет? Спросить, куда идет поезд, он постеснялся и стал вертеть головой по сторонам. Ага... Вот...

За спиной, на стенке вагона, висела схема, больше похожая на паутину, сплетенную пьяным пауком. Видимо, схема метро. Найти на ней станцию, на которой Волков сел, не представлялось возможным. Чуть выше, под самым потолком, была еще одна схема, состоявшая из одной темно-синей линии. Теперь уже проще... Волков встал, чтобы разглядеть схему и тут же на его место, не глядя, шлепнулся потный мужик со светящимся планшетом. Хм... Наглость - второе счастье, это точно.

"Бауманская! Следующая станция "Курская" - сказал противный до патоки сладкий голос диктора. Так... А после Курской у нас что? Оппа! "Площадь революции"! Так что, у них тут революция все-таки была? Наверное, только буржуазная, как французская или наша, февральская. А дальше... "Библиотека имени Ленина"!!! Ленина??? Да что же это такое-то? Откуда она тут взялась? Как в этом мире может быть Ленин? Ерунда вообще. Сочетание несочетаемого. Прямо по диалектическому марксизму - отрицание отрицания. Может быть, здесь количество нэпманов перешло в качество? Так их же под корень извели в тридцатых... Эх, сейчас бы учебник по истории этого перпендикулярного мира...

На станции "Площадь Революции" лейтенант решил выйти. Надо прояснить вопрос в самом сердце Союза - на Красной площади. Если там есть Мавзолей...

Что тогда будет, лейтенант додумать не успел. Поезд остановился, и Волкова просто вынесло из вагона людской толпой.

Люди сновали туда-сюда плотными потоками. Алешу постоянно толкали в спину. Загрохотал отходящий поезд метрополитена. Голос из невидимых динамиков мрачно вещал об угрозе террористических актов. Видимо, проблема троцкизма и савинковщины здесь так и не была побеждена. Следуя указателям, Волков пошел к выходу в город, машинально шагая в ногу впереди идущему и чувствуя себя персонажем из "Божественной комедии" Данте. Именно так он и описывал преддверие ада. Только Харона не хватает.

На эскалаторе опять пришлось краснеть. Прямо перед ним стояла очередная девушка. Эта была почему-то в одних колготках. Причем, колготки были ярко-красного цвета и обтягивали ноги и... и то, что чуть выше ног так, что видна была даже морщина, на которой сидят. Тоже проститутка, что ли? Но даже Таня одевалась скромнее. И вот куда тут глаза деть? Руки непроизвольно тянулись к двум манящим полушариям. Лейтенант даже сунул руки в карманы, нарушая всевозможные уставы. А что делать? Ходить как-то надо! Фраза "держать себя в руках" приобрела совершенно новый смысл. На выходе из станции Волков ускорил шаг, чтобы обогнать девушку и не видеть ее прелестей, но, обогнав, не удержался и оглянулся. Лучше бы не оглядывался. Тогда бы не споткнулся, завороженный видом женских прелестей, обтянутых так, что видно было все мягкости и выпуклости вместе с впуклостями.

- Э, дебил! Смотри, куда прешь! - рявкнул на жертву женской красоты - парень с черными волосами, похожими на гребень стегоцефала. Таких динозавров Волков любил раньше на картинках разглядывать, в учебнике палеонтологии. Для самообразования читал, да.

Лейтенант хотел было извиниться, но стегоцефала с человеческим лицом куда-то смыло людской волной.

А на площади Революции...

Вот это да!

И откуда в Москве столько народа? Экскурсанты, что ли? Наверное. Вот эти, похожие на японцев или китайцев, беспрерывно щелкают друг друга своими "ФЭДами" и "Лейками". Уж что-что, а фотоаппараты Волков сразу разглядел. Еще в бытность воспитанником Антона Семеновича лейтенанту довелось поработать на заводе "ФЭД", где он учился шлифовать линзы для объективов. Там и заинтересовался оптикой, а потом и математикой, что, в итоге, и привело его в Одесское пехотное училище. Очень захотелось стать снайпером. А так бы сгнил в какой-нибудь подворотне, если бы не Советская власть.

Не удержавшись, Волков шагнул к группке азиатов и, через плечо, заглянул на аппарат одного из них, благо рост позволял. Да... Вот это техника. Изображение сразу выводилось на экранчик с тыловой стороны умной машинки. Интересно, как она устроена? Нет, механизм проекции понятен. Но как пленка не засвечивается, если через объектив на видеоискатель выводится такая картинка? Эх, как тут интересно, все-таки! Вот бы разобраться со всем этим!

Японо-китайцы вдруг заметили Волкова. Они заверещали тонкими голосами на своем языке, затыкали в него пальцами и мгновенно окружили его плотной толпой. Те, у кого были фотоаппараты, тут же начали щелкать затворами со всех сторон. "И как у них пленка не кончается?" - думал ошалевший лейтенант, смущенно улыбаясь на вспышки. Азиаты же, беспрестанно хихикая, то и дело хватали его за руки.

И так же внезапно куда-то помчались веселой стайкой.

Алексей сделал было шаг им вслед, но за спиной его вдруг раздался голос с характерным грузинским акцентом:

- Здравия желаю, товарищ лейтенант! Что ви здесь делаете?

Волков обернулся и... замер по стойке смирно.

Перед ним стоял, зажав курительную трубку в руке, товарищ Сталин.

Слов не было. Было оцепенение. Ведь перед Волковым стоял САМ товарищ Сталин. Сбылась мечта Островки! Нет, конечно, он его видел там, в кинематографических документальных лентах. Но то кино. А тут... Рукой дотронься, и вот он. Вот его знаменитые усы, лукавый прищур, трубка... Погасшая трубка, зажатая в левой руке.

Говорили, что у него левая короче правой.

Говорили... А вблизи - одинаковые и нормальные.

И на погонах - огромные звезды.

На погонах???

Звезды???

- Ви не ответили, товарищ лейтенант! - ткнул в сторону Волкова Сталин.

Тот, замерши по стойке смирно, продолжал поедать глазами вождя и молчал, пытаясь сообразить - как ОН тут оказался?

- Что молчите?

- Я, товарищ Сталин... Проездом в Москве. Из Одесского пехотного училища, направляюсь в Западный Особый военный округ.

- Из Одесского, говоришь... - хмыкнул вождь. - К Павлову, говоришь... Тебе сколько лет, лейтенант?

- Двадцать два, товарищ Сталин, разрешите вопрос?

И Волков замер...

- Разрешаю!

Эту странную парочку - вождя народов и лейтенанта РККА - вдруг ослепили вспышками туристы из будущего, но ни Сталин, ни лейтенант этого не замечали.

- А почему вы в белогвардейских погонах?

Иосиф Виссарионович прищурился. Помолчал. И медленно ответил:

- Потому что белая гвардия - это тоже русские. Ты поймешь сынок, потом. Они тоже немцев били когда-то. Как и я. Вот я тебе тоже вопрос задам. Почему ты в сапогах не в юфтевых?

- Какие были - такие интендант и выдал... - растерялся Волков.

- Я передам товарищу Берии, чтобы интенданта вашего расстреляли. Как его зовут?

- Не помню... - икнул лейтенант.

А вы бы не икнули перед товарищем Сталиным?

Вокруг Сталина и лейтенанта толпа становилась все больше и больше. Из толпы, время от времени, раздавался дикий хохот, а порой и свист. Когда же кто-то в очередной раз щелкнул затвором фотоаппарата, Сталин вдруг неторопливо повернулся на вспышку и негромко, но уверенно сказал фотолюбителю:

- Нинада нас бесплатно фотографировать. Расстреляю.

Толпа опять захохотала, а Сталин вновь повернулся к Алексею:

- Из Одессы, говоришь?

- Из Одесского пехотного училища имени маршала Ворошилова, товарищ Сталин! - Волков, так ничего не понимая, продолжал стоять, вытянувшись по струнке.

- К Павлову, значит, едешь?

- Так точно!

Сталин хмыкнул:

- А почему не на девятое мая не приехал?

- А причем тут девятое мая? - не понял Волков.

- Ну, и молодежь пошла, - покачал головой Сталин и нахмурился. - Форму нацепят, а про девятое мая не помнят. Ну, отдыхай. И больше не пей, - кивнул Волкову Иосиф Виссарионович. - Да и Павлову передай, что я его все равно расстреляю.

И отвернулся.

Зрители вдруг зааплодировали, пропуская сквозь толпу Владимира Ильича Ленина, спешившего от киоска с двумя открытыми бутылками пива. Еще несколько бутылок торчало из карманов пиджака.

И пелена спала с глаз.

Какой-то бровастый орденоносец загудел шепелявым голосом:

- Пропустите Генерального секретаря, сиськи ваши масиськи!

Навстречу ему протолкался первый секретарь украинского ЦК ВКП (б) товарищ Хрущев, потрясая почему-то кукурузным початком в одной руке и, почему-то, туфлей в другой.

- Только у нас! Только один сезон! Цирк двойников! - размахивая руками, выскочила пожилая белокурая женщина в белом платье. Рядом с ней меланхолично курил трубку Николай Кровавый.

И Волков внезапно ощутил себя стариком в цирке уродов.

Да какой же это Сталин?

Пародия... Да уж, у них тут что-то серьезное есть?

И захотелось напиться. Желание было будто вихрь, налетевший с просторов моря. Тогда так бывало, когда они, курсанты-первогодки, играли в штандер тряпичным раскидаем на Приморском бульваре. Ветер вдруг налетал... И настоящее обрушивалось мокрым дождем на петлицы.

Да какой же это Сталин, с погонами-то?

Цирк двойников... Весь этот мир - цирк двойников, зарабатывающий на пиво прошлым. Проедающий и пропивающий прошлое. Этот мир рожден для боли. Для фантомной боли.

Во рту у Волкова стало кисло. Так бывает, когда перепьешь алкогольного дурмана.

Но ведь крови мы с ними, с этими уродцами из парка двойников, - мы с ними одной крови. Или нет? Или это все-таки какой-то перпендикулярный, невозможно лобачевский мир? Но так же не бывает? Или бывает?

Растолкав толпу плечами, лейтенант зашагал прочь. Туда, на Красную площадь. В сердце страны...

Хотел посмотреть на будущий мир?

Смотри.

Смотри на мир клоунов и двойников. Мир-пародию на прошлое.

"Значит, я жил неправильно?" - думал лейтенант, шагая мимо разухабисто-веселых людей с разноцветными бутылками и банками в руках. Ведь если это наши потомки, значит, мы жили неправильно? А как еще? Ну как еще жить? Мы же построили голыми руками Днепрогэс! Мы же...Безграмотность победили, разруху, беспризорность. Коллективизация, лампочки Ильича, опять же... Вон, Шпильрейн про войну говорил. Мы на войну пойдем ради этих клоунов, что ли? Как же все сложно,..

Перед музеем имени Ленина Волкова остановила смешная малорослая девица в круглой кепке с длинным козырьком:

- Ну, наконец-то! Вы где ходите? Пропустите, это на репетицию!

Мрачные мужики в черном отодвинули металлические барьеры, и Волков вышел под руку с девицей на Красную площадь.

Рядом с охранниками стояли и милиционеры. Это было понятно по кокардам и погонам. Опять эти погоны...

"Странная у них форма" - мельком подумал лейтенант. "Наши милиционеры все в белом. А эти в мусорном каком-то."

Девица уставилась на Волкова огромными черными очками, в которых ничего не было видно, только отражение самого Алексея.

- Вы из какой группы?

- Из одесской, - честно ответил лейтенант.

- Из Украины? У "Виа-Гры" на подтанцовках? Что-то не припоминаю, что "Виа-Гра" с подтанцовкой работала. Как фамилия?

Волков представился, как полагается по Уставу. Девица покачала головой:

- Ох уж эти артисты... Ладно, сейчас посмотрю в списках.

Что такое "виагра" и почему она не работает в танце, Волков понятия не имел. Впрочем, это ему было неинтересно. И без "виагры" проблем хватает.

А на Красной площади... Стучали, звенели, кричали рабочие в оранжевых касках, собирая из металлических труб огромное сооружение. А вокруг сооружения толпились бойцы Красной армии. Наученный горьким опытом общения с двойником Сталина, лейтенант не стал радоваться, а подошел чуть ближе - присмотреться. Правильно и сделал.

Бойцы тоже оказались ряжеными - форма на них сидела мешком. Знаков различия не было. Впрочем, многие опять носили царские погоны. На некоторых вместо сапог были ботинки с неправильно намотанными обмотками. Да, обмотки намотать - это тоже наука, а вы как думали? Несколько человек вообще были обуты в белые чешки. А больше половины бойцов при ближайшем рассмотрении оказались девушками.

- Премьер-министр! Премьер-министр, на сцену! - вдруг заорал металлический голос такой силы, что заглушил долбежку рабочих.

Из премьер-министров Волков помнил только одного - Винстона Черчилля, главного гада и врага Советской власти. Но вместо толстяка с сигарой на сцену выскочили трое напомаженных пацанов. Один, который в центре, был почему-то в тельняшке и босой. Двое, которые по краям, в солдатских гимнастерках, но в офицерских портупеях.

"Интересно, кто из них премьер-министр?" - подумал Волков, но в этот момент заиграла музыка.

Парень в тельняшке повернулся боком и обхватил руками сам себя, похотливо глядя вперед. Левый раскорячился, как обезьяна, присев на одно колено, и оперся рукой о сцену. Третий зачем-то выпятил грудь и раскинул руки, словно изображая падение со скалы.

А песня была хорошая. Слова особенно. Эту песню Волков ни разу не слышал. Особенно его поразили две строчки:

"До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага..."

Да... Все же, у "этих" не все так плохо, если они сочиняют подобные песни.

Жаль только, исполнять не умеют - корчат рожи, задницами виляют, нелепые танцевальные "па" выкаблучивают. Зачем? Такие песни надо петь спокойно. Присмотревшись, Волков понял, что эти кривляки поют без микрофонов. Видимо опять какая-то современная технология. Хотя... Вон тот, смуглявый, очень странно поет - рот у него открывается, когда слов в мелодии нет.

Не удержавшись, он спросил у соседа из местных лицедеев:

- А почему они без микрофонов поют?

Лицедей с изумлением посмотрел на Волкова:

- Ты чего? Это же фанера! Что они, дураки, здесь глотку рвать?

- Аааа... - со значением кивнул лейтенант. - Конечно же, как я не догадался. Да, фанера. А как же?

Фанера... Хм. Действительно, очень точное определение. Эти кривляки испоганили хорошую песню именно своим деревянным, фанерным исполнением. Вроде лица... лица... Рожи!.. проникновенными делают, а глаза все равно пустые. Фанерные. Хоть и напомаженные, как у портовых девок. Эх, парни, парни... Что же вы делаете?

Волков плюнул, развернулся и зашагал, пробираясь сквозь толпу ряженых. А когда выбрался...

Над круглой крышей кремлевского здания, спрятанного за стеной - Волков так и не запомнил, как оно называется, - гордо трепетал трехцветный флаг царской России.

Прямо над Мавзолеем Владимира Ильича Ленина. Мавзолей стоит на месте, как и полагается. Только часовых у дверей почему-то нет. Зато на бетонных трибунах полно народу. Непонятные мужики в черно-бело-сине-пятнистых одеждах явно армейского образца парами ходили туда-сюда. У некоторых были собаки.

Волков хотел было пройти к Мавзолею, но за металлические ограждения его не пустил милиционер. У того была одна маленькая звездочка на погонах. Поручик, наверное

- Не положено, - отрезал поручик.

- А почему, позвольте узнать?

- Закрыто для посещения.

- И к стене нельзя?

Милицейский поручик внимательно оглядел лейтенанта:

- Ты тупой, что ли? Сказано - закрыто!

- Что это вы мне тыкаете, господин поручик? - язвительно спросил Волков. Тот побагровел. Связываться с артистом ему явно не хотелось. Народ это скандальный, ору поднимется - можно до следующего звания не дослужиться.

- В кобуре что?

- Огурец! - пожал плечами Волков и пошел прочь.

"Поручик" зло сплюнул вслед лейтенанту, поджал губы и отвернулся. Потом у младшего лейтенанта полиции долго не будет выходить из головы этот странный артист. Уж очень он отличался от толпы скачущих на сцене клоунов. И форма на нем ладно сидела, и глаза были какие-то... Не такие. Младший лейтенант привык к подобострастию в глазах. Особенно у таджиков. А этот смотрел с усмешкой, как солдат на вошь.

Но суета предпраздничных дней, когда московских полицейских бросают на усиление в центр, полностью захватила младшего лейтенанта, и он забыл все на свете. Когда же он вернется в родное отделение и прочитает ориентировку на задержание подозреваемого в убийстве проститутки Татьяны Б. - "высокий, худощавый, одет в старинную военную форму. Вооружен" - будет уже поздно.

На сцену же выскочили очередные полуголые девки. Сочные такие, аппетитные. Тряся прелестями под фанеру, они томно изображали песню про синий платочек.

- "Так, "Виагра" работает, - разнесся над площадью голос из матюгальника.

- Классные девки, да? - ткнул Волкова под ребра пацанчик в шортах и майке, восхищенно уставившись на девок.

- Ага, - неопределенно ответил Волков. - Десятый класс, второе полугодие. Пора замуж отдавать.

- Настоящие еще круче.

- А эти какие?

- Эти? Эти дублерши. Двадцать второго настоящие будут. Наверное.

- Мда? Ну да, ну да...

Парень подтанцовывал под ритм, восхищенно глядя на сцену.

А Волков попытался выбраться с Красной площади. Она была полностью перекрыта, кроме одного выхода, где его провела девица в стрекозиных очках. Только сейчас Волков увидел, что там, где раньше, на первомайском параде, проползали танки, проезд был перекрыт воротами, которые венчала церковь. Лейтенант покачал головой. Они еще и религиозный дурман культивируют. Безобразие...

Ну? И куда сейчас идти?

Вылазка на Красную площадь ничего толком не прояснила.

Может быть, пора вернуться к дому на набережной, пора совсем вернуться? Домой, в сорок первый? Но как? И вдруг в голове словно вспыхнула мигающая красным надпись: "Ты вернешься, когда все поймешь". А что именно все? Немного постояв на площади возле музея Ленина, или как он сейчас называется, Алексей повернул налево, раздвигая толпу сильными плечами физкультурника. Вообще, народ здесь помельче. Волков был на голову выше большинства. От этого ли, от того ли, что он выделялся своей необычной формой, Алексей время от времени ловил на себе любопытствующие взгляды. Чаще женские, а иногда и мужские.

Обогнав трех девчонок, он вдруг услышал за спиной:

- Ты посмотри, какой красивый мужчина! Давай, что теряешься! Это же Москва, здесь второго шанса не будет.

Волков смущенно оглянулся. Одна из девчонок, рыжеволосая, вдруг покраснела и ляпнула:

- Ой, извините, я совсем не это имела в виду! Ой, то есть...

Волков погрозил ей пальцем и улыбнулся.

Девчонки засмеялись так, как умели смеяться в его время. Заливисто и искренне. Не фанерно, не по-дублерски. На душе сразу потеплело от такого смеха. Он поправил на плече лямку вещмешка и зашагал дальше, уже чуть увереннее в себе.

Но далеко пройти не успел. Его остановила женщина с маленьким пацаном лет пяти:

- Извините, пожалуйста, можно с вами сын сфотографируется?

- Почему бы и нет, - Волков опять улыбнулся и подхватил пацана на руки.

Женщина сделала несколько снимков - нет, какие же у них большие пленки в фотоаппаратах! - и поблагодарила его:

- Ну, прямо как воин-освободитель! Митька, папе покажем, он обрадуется! Спасибо вам, товарищ эээ...

- Лейтенант Волков! Служу Советскому Союзу! - он козырнул и снова зашагал вперед. Настроение заметно улучшилось. Тем более, назвали воином-освободителем. Неужели здесь про освобождение Западной Белоруссии и Западной Украины еще помнят? Лично Волков был, конечно, не причем, но как представитель Рабоче-Крестьянской Красной армии - весьма причем.

Оп-па! А памятник он и не заметил. На странной лошади, задние ноги которой бежали, а передние шли, сидел суровый мужик с гранитным клинком в руке. "Маршал Победы Георгий Жуков" - гласила надпись. Халхин-гольской победы, что ли? Но тогда он был комкором, а не маршалом...

А! Война же была! Только вот какая... С немцами? С англичанами? С японцами? Может, с американцами? А, может, со всеми вместе? Все же первое в мире государство рабочих и крестьян, буржуи договорились и... И победили?

Сложно держать в памяти то, что ты не пережил. Вот была в этом мире война. Может быть. Та самая война, на которой ты еще побываешь, а может, совсем другая. Но как помнить то, что ты не ощутил всей своей шкурой? Да, ты читал это в фантастических и не очень книжках - таких, например, которые были изданы в "Библиотеке Командира". Ник. Шпанов "Первый удар". Хорошая книга, кстати. Но как запомнить Победу в художественной книге? Где ты просто читатель, а не создатель?

Нет, конечно, можно посмотреть и фильм про войну, которая только будет. "Если завтра война"... Вы видели его? Вы видели, как наши танки, наши "бетешки" лихо форсировали безымянную реку, после чего не названный по имени, но узнаваемый по обмундированию враг - германский фашист - сдается в плен нашим доблестным бойцам и командирам? Вы - видели? Нет? Тогда посмотрите. Только не говорите, что та, в фильме или книге - это ваша Победа. Вы ее не заслужили. Победу надо прожить и пережить. Пережить - не переждать, но перегореть ею.

И вот этот самый разноногий памятник маршалу Победы... Памятник ли он лейтенанту Волкову?

Почему-то лейтенанту стало внезапно и невыносимо стыдно и он, опуская глаза, прошел мимо начальника Генерального штаба образца мая сорок первого года, Георгия Константиновича Жукова.

А дальше стало еще хуже.

Сад, который был закрыт железной решеткой по всему периметру, впускал в себя людей через маленькие воротца.

После этих ворот стояла какая-то прямоугольная рамка, пищащая каждый раз, когда через нее проходил человек. Но ни отдыхающие, ни милиционеры в смешных квадратных кепках не обращали на писк никакого внимания.

Рамка пискнула и на Волкова, но его проводили лишь любопытствующими взглядами.

Народ уходил вправо, к фонтанам. Уходили немцы, почему-то старательно отводящие глаза, уходили высокомерные англичане, болтливые итальянцы и опять веселые азиаты. Уходили и равнодушные русскоязычные. Именно так. Русскоязычные.

Уже привыкшие к тому, что было слева.

А слева была могильная плита. Большая такая. Возле нее, в прозрачных кабинках, стояли два бойца в черной, явно парадной, форме. К ногам бойцы примкнули прикладами неизвестные винтовки странной для Волкова формы.

На плите, в самом центре ее, горел огонь. Рядом с огнем медленно угасала, засыхая на жаре, кучка цветов. У цветов лежало россыпью несколько белеющих сигарет.

И надпись...

"ПОДВИГ ТВОЙ БЕССМЕРТЕН!"

Могила Неизвестного солдата.

И хотя надпись резанула непривычным для лейтенанта "солдат", он вдруг почувствовал ту Войну и ту Победу...

Замерев, он стоял, глядя на Огонь. Его задевали плечами, толкали в спину, но он стоял. А потом он сунул руку в карман. Потом в другой. Нащупал пачку папирос... Пустую пачку... Вдруг вспомнил о сигаретах Тани и снял вещмешок. Достал оттуда смешную, несолидную пачечку, кое-как открыл ее, едва справившись с глянцевой хрустящей упаковкой. И достал две пахитоски женственного вида. Стыдясь самого себя, он положил эти пахитоски к кучке цветов.

И, вроде бы, чего стыдиться?

А того, что к своим друзьям, к своим однополчанам он пришел с женскими сигаретами. Ой! А про "Беломор"-то забыл!

"Ну, извините, мужики. Водки я вам точно налью!"

Достал бутылку водки, открыл ее, плеснул немного водки на ладонь, согнув ту ковшиком. Подержал немного, чувствуя, как она начинает едко щипать в морщинках кожи. И выплеснул ее на красный гранит.

А потом были города-герои.

Москва. Ленинград. Одесса. Сталинград. Тула. Мурманск. Новороссийск...

Людей словно выключили, и только лейтенант Волков шел по Вселенной мимо городов, которые должен был когда-то защитить и освободить...

Освободить или защитить?

Кто бы там ни был, - немцы, французы, англичане - как они могли дойти до Москвы, Ленинграда, Одессы, Сталинграда?

Не смог, значит, лейтенант Волков защитить эти города.

И памятник этот поставили победители. Те, которые эти города захватили.

Теперь все становится понятно. Так победители жить не могут.

У победителей не бывает морлоков под мостами. У них нет проституток за деньги и бесплатных развратниц. У них... У них все должно быть по другому!

Теперь становится все понятно.

Понятно, почему у милиционеров погоны. Понятно, почему двойник Сталина тоже в погонах. Понятно, почему здесь над домами и над Кремлем реет белогвардейский триколор.

Они здесь победили. И заставили забыть про идеалы коммунизма. А из Сталина сделали клоуна.

Вот и стоят у могилы Неизвестного солдата люди в черном. С чужим оружием в руках и чужими флагами на рукавах.

А кто виноват?

Только лейтенант Волков.

Это же тебя так учили - если не ты, то кто? Это тебе вдалбливали про личную ответственность. Это ты, лейтенант Алексей Волков, хозяин своей страны. И ты ее просрал. Грубо? Зато в точку. Товарищ Ленин такую страну тебе оставил, а ты...

Теперь все понятно. Теперь понятно, что делать.

Необходимо изучить историю этого мира. Он вовсе не перпендикулярный, нет. Он - прямое продолжение сорок первого года. Просто вот так получилось.

И надо обязательно понять, как тут шла война. Исследовать новые образцы оружия, которые непременно помогут эту войну выиграть. Вычислить своих предателей и определить наиболее талантливых военачальников врага. Такая вот программа-минимум. Вернуться и доложить в Генштаб и товарищу Сталину лично о том, что он здесь увидел и узнал.

Ах, да... Еще обязательно - но это уже только для себя - найти слова и выучить ту самую песню, про четыре шага. И про синенький платочек.

И тогда мы войну выиграем. Но... Но тогда почему на месте Мавзолей и, самое главное, памятник товарищу Жукову? Неужели Георгий Константинович стал предателем и заговорщиком, как Тухачевский? Не может быть, ведь он же начальник Генерального Штаба! Впрочем, и Тухачевский, Тухач, как назвал его полковник Карпов, был заместителем наркома обороны... "Нет, я тут все разузнаю, вернусь и доложу. Обязательно доложу".

Приободрившись, Волков зашагал вдоль Кремлевской стены. Все-таки человеку, как и винтовке, нужна цель. Без цели оружие превращается в бесполезный кусок железа, а человек - в бесформенный кусок мяса, дышащий лишь по недоразумению. Цель дает смысл жизни, и чем грандиознее цель, чем она недостижимее, тем ярче и полноценнее жизнь. Тем более, нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Ну и пусть, что формально Волков пока еще не большевик. Это как раз исправимо. Непоправимо, когда ты большевик лишь по билету, а в душе троцкист поганый или того хуже - бухаринец какой-нибудь.

Только надо разобраться в причинах - почему наш сорок первый стал этим чужим...? Кстати, какой тут год? Надо уточнить.

Неужели все дело в войне? Или не только в войне? Эх... Не надо было дремать на лекциях по политэкономии. Может быть, тогда лейтенант бы понял, почему государство трудящихся стало гнездом развратных барышень и диких стегоцефалов с дырами в ушах.

А еще эта Москва ему не нравилась постоянным грохотом. С машинами оно и понятно - моторы шумят. Только вот почему одни шумят более-менее нормально, а другие грохочут на полную мощность, словно у них глушитель пробит? А еще музыка из них орет. Нет, не та, которая похожа на индустриализацию, а какая-то воровская - про централ Владимирский, про зека из Магадана?

Здесь что, к власти воры в законе пришли? Хорошо, что "Мурку" не распевают. Ан нет! Вот и "Мурка"!

И еще эти тетки в зеленых накидках. Стоят с громкоговорителями - вот бы такие на стрельбы, вместо жестяных - и орут, орут: "Экскурсия по Кремлю! Всего двести рублей!" И, похоже, целый день стоят.

Волков подумал, что если бы он так работал, то все остальные слова забыл бы. В глазах у зеленых теток замерзла смертная тоска, перемешанная с равнодушием.

Впрочем, равнодушием было покрыто все. Вот, например, сидит парень без ног. В тельняшке. На голове берет синего цвета. На полосатой груди у него табличка: "Потерял ноги на мине. Помогите инвалиду Чечни на протезы". Правда, на чеченца тот похож не был. Обычный парень с русским лицом, опухшим от водки. Впрочем, в Чечено-Ингушетии не только кавказцы живут...

Волков ему помог. Достал ассигнацию в пятьсот рублей и протянул ее инвалиду. В глазах инвалида мелькнуло удивление. Не от бумажки, а от самого лейтенанта:

- О, пля! Ты кто?

- Лейтенант Волков. А почему вы не в госпитале?

- Че? - не понял калека.

Волков поморщился от застарелого запаха перегара, но вопрос повторил:

- Почему вы не в госпитале?

- А че мне там делать? Отойди, не мешай работать! - и сноровисто сунул пятисотку за пазуху.

- У вас же должна быть пенсия по инвалидности, почему вы попрошайничаете? - продолжил добиваться лейтенант.

- А ты пробовал на эту пенсию прожить? - окрысился инвалид. - Ну че встал? Вали уже!

Вот тебе и спасибо...

Уже отходя от инвалида Чечни, лейтенант вдруг заметил на левой кисти выцветший синий перстень - наколку на первой фаланге указательного пальца.

Расписной, зараза...

Вот надо же, как попался, а? А еще одессит.

Эту публику Волков терпеть не мог. Да, он смотрел "Путевку в жизнь", и сам был из таких. Почти таких. Вовремя в правильную колонию попал, где из него человека сделали.

Но вот эти, угловые... Так называли уголовников в ДОПРах - домах предварительного заключения. У этих угловых не было в душе ничего. Никаких законов и никаких понятий. Это только в блатной романтике они честные воры. А по сути - готовы за пайку убить, скрысятничать у своего, проиграть в карты чужую жизнь. Западло им папиросу с пола поднять? Как бы не так. За окурок готовы удавить любого, где бы этот окурок не валялся, хоть бы и у параши.

Стержня у них нет. Есть только одно - хапнуть побольше да пожрать послаще. Животные, одним словом. Убивать таких надо. Сразу. На месте преступления. И никакого пролетарского снисхождения, как и к буржуям. Те - такие же, только прикрываются легким флером якобы образованности. А чем буржуй от вора отличается? Только средствами - первый хитростью берет, а второй - ножом. Читал как-то Алешка "Золотого теленка", где прохиндей Остап Бендер миллион выцыганивал у подпольного миллионера Корейко. Вот была бы воля у Волкова, он и обаятельного Бендера, и жулика Корейко к одной стенке бы поставил. Вот чем, по сути, они отличаются друг от друга? Первый чтит уголовный кодекс, обходя его всеми путями... А второй? А второй украл эшелон с продовольствием, который шел на помощь голодающим Поволжья, и отправил его в Среднюю Азию. Обычный совслужащий, отрыжка царской власти. Сколько людей по вине такой отрыжки умерло из-за неурожая и воровства?

А ведь Корейко был списан, верно, с реального человека. И таких людей было много... Даром, что ли, чекисты хлеб ели, когда одну за другой вскрывали преступные организации? Вот ту же "Промпартию" вспомнить... В Юзовке то дело было. Увеличили директора нормы выработки шахтерам, а зарплату понизили. И продовольствие перестали подвозить. Вот рабочие и вышли на улицы. А ведь, между прочим, тринадцатый год Советской власти шел! Потом и выяснилось, что бывшие владельцы шахт остались работать директорами да инженерами, а, по сути, вредителями, мечтавшими, чтобы прибыль не всем шла, не государству, а только им в бездонные карманы.

Лично Волков об этих процессах не слишком хорошо помнил - был мал и глуп, как бабий пуп. Но в училище ему подробно рассказывали об этом.

Собственно говоря, вывод, который сделали курсанты на семинарах по истории ВКП(б), был прост: мелкобуржуазные инстинкты есть главная угроза Советской власти и социалистическому отечеству. Вот так и никак иначе.

Следовательно, в этом перпендикулярном прошлом каким-то непонятным образом и победили эти самые инстинкты - сладко поспать да сытно пожрать за чужой счет. Нэпманы проклятые...

Стоп! А может быть, здесь как раз победило это самое "временное отступление" от идеалов революции? Ведь здесь же есть станции метро - "Площадь революции", "Маяковская"... Да и сам метрополитен несет имя Ленина. А имени Сталина тут нет нигде. Может быть, здесь победили те самые бухаринцы?

Понять бы, почему это случилось... А пока... Пока ничего не понятно. Поседеть можно от этих мыслей.

За размышлениями Волков едва не ступил на мостовую, по которой неслись хищные автомобили. Несколько из них сразу загудели. Особенно возмущалась длинная, с трамвай длиной, машина, разукрашенная леопардовыми пятнами. Из верхнего люка автомобиля по пояс высунулась девушка в белом платье. Размахивая букетом и толстопузой бутылкой, она заорала, проносясь на огромной скорости мимо:

- МУДААААААК! - и смех ее еще долго звонко плескался сквозь грохот Москвы.

Что бы ни значило это слово, но прозвучало оно обидно.

А за спиной смуглолицые и узкоглазые работяги в оранжевых жилетах неторопливо долбили пневматическими молотами мостовую около Кремля. Таджики, наверное.

Наконец, загорелся зеленый свет, медленно отщелкивая секунды.

Не спеша Волков перешел дорогу и вышел к мосту.

Стоп!

Да это же то самое место, где они с Олей поцеловались в первый раз. Только другое...

Вот здесь они валялись на майской траве, а теперь здесь стеклянная будка, возле которой нетерпеливо топчутся люди. Наверное, те, кому персональных автомобилей не досталось, и они ждут троллейбус или автобус. Вот, за мостом - тот самый дом на набережной Москвы-реки. Подумать только, все это было лишь вчера. Вчера и, одновременно, сто веков назад. Бывает же такое... Казалось, что трава все еще примята, и если закрыть глаза, заткнуть уши и перестать дышать, рядом вновь возникнет ее смех.

Выключить бы этот мир, всех этих людей, которые то настороженно, то удивленно тычут пальцами на Волкова.

Слегка бородатый мужчина мрачно стоял и смотрел в тротуар, попыхивая папиросой с желтым мундштуком.

- Извините, можно прикурить? - подошел к нему Волков.

Тот, словно очнувшись от долгого сна, вдруг приоткрыл рот и выронил папиросу на асфальт, широко открыв глаза:

- Да, пож... Фу, мужик. Ну ты меня и напугал! Реконструктор, что ли?

"Реконструктор?" - не понял лейтенант, но на всякий случай согласился:

- Да, а что?

- А ты из какого клуба? - прищурился мужик. Одет он был как все - синие штаны, почему-то порванные на коленях, белая футболка да белые, хитровыделанные тенниски на ногах. Или как они тут называются?

- Из одесского, - почти не соврал Волков. Он начинал догадываться - выжить в этом мире можно только тогда, когда ты почти не врешь. Вроде и правда. Но не вся. Так, полуправда с полуумолчанием. С поправкой на местный ветер культуры.

- Интересно, я с одесситами еще не встречался! Меня Сергей зовут.

- Алексей. А прикурить можно?

- Уфф! Прости, парень, сейчас... - и протянул Волкову смешную полупрозрачную зажигалку зеленого цвета.

Волков с третьей попытки провернул колесико и, наконец, пыхнул папиросой. Мужик хохотнул:

- Настоящий Китай, не волнуйся.

- Да я и не волнуюсь. А как мне в библиотеку Ленина пройти?

- Да вот она. Сейчас обойдешь тут и там повернешь, - изобразил руками кривули поворотов Сергей. - А тебе зачем?

- Дела, - многозначительно ответил Волков.

- Так она сегодня не работает.

Волков матерно подумал, но вслух сказал лишь:

- Жаль.

- Ну и как там, в Одессе? - поинтересовался мужик.

- Хорошо, - слегка подумав, нейтрально ответил Волков. - А у вас тут как?

- Да нормально. Готовимся вот к двадцать второму. Не все, правда, получится, что планировали. К Вечному огню, сказали, что не пустят.

- Почему? - не понял Волков.

- Есть у нас традиция. Раз в год мы ходим в баню, тридцать первого декабря, - хохотнул Сергей.

Алеша шутки не понял.

- Да ребята приедут с Кирова, мы хотели утром двадцать второго сходить к Могиле, - он так и сказал, непонятным образом выделив заглавную букву: "к Могиле". - Цветы возложить. Но нам пидоры из префектуры сообщили, что утром вход в сад будет перекрыт. Соберут разных студентов на торжественный митинг, и мэр приедет. Антитеррор, бляха муха. Оцепят все вокруг. Нормальным людям проходу нет, понял?

Лейтенант мало что понял, кроме того, что...

- Мэр? У вас, что американская система демократии?

- К ней и движемся, брат. А что, у вас, на Украине, не так?

"У вас, на Украине" - резануло по ушам. Словно смертный холодок времен Гражданской войны пронесся по улицам столицы СССР.

Вместо ответа Волков поморщился. Собеседник понял это по-своему:

- Ну вот, а я что говорю?

В этот момент один из автомобилей мягко тормознул около мужчин. Плавно открылось окно, оттуда пахнуло вкусным табаком, и бархатный голос крикнул:

- Прыгай, Серега! Время, время, время!

- Ладно, парень. Мне бежать надо. Приехали за мной. Слушай, если хочешь - приходи сегодня к нам. Мы на Арбате собираемся. Давай свой телефон.

- У меня нет телефона, - пожал плечами лейтенант.

- А как ты без телефона?

- Да особой нужды не испытывал... Если надо, я могу и из таксофона позвонить.

Сергей хмыкнул:

- Странный ты какой-то. Прямо настоящий дауншифтер. Ладно. Держи визитку. Если надумаешь, звони... Из таксофона, шифровщик.

Хлопнула дверь, взвизгнули шины, и новый знакомец унесся в недра столицы по своим делам.

Волков опять остался один.

Устал... Как же он устал от этой непонятной Москвы. Но делать нечего - поправил вещмешок и побрел, куда глаза глядят.

В горле внезапно засаднило. Захотелось пить. Приметив магазинчик "Продукты", лейтенант быстрым шагом подошел к нему и буквально нырнул внутрь.

Здесь, как и в том гастрономе, было заметно прохладнее, чем на улице. Вентиляция хорошо работала.

За прилавком сидел грустный кавказец - на носу его висела смурная беловатая капля. Перед кавказцем стоял паренек с серьгой в ухе. Он долго изучал витрины с алкоголем, а потом, вдруг наклонившись к кавказцу, громко произнес:

- Козел черный!

Волков вздрогнул. Кавказцы любой национальности - народ горячий. За козла могут и кинжал вытащить.

"Вот только драки мне не хватало тут", - тоскливо подумал Волков.

Но драки, на удивление, не случилось. Кавказец покорно принял пятьдесят рублей из рук парня, а потом достал из шкафа с прозрачной дверкой бутылку темного пива с изображением козла на этикетке.

Парень ловким движением руки скрутил пробку и тут же сделал большой глоток. Волков подивился силе парня. Надо же! На вид тщедушный, как бухгалтер, а пробку с пива одной рукой откручивает.

Повторить фокус с открыванием Алексей постеснялся - а ну как не получится? Тогда честь лейтенанта Красной армии замарается в глазах аборигенов. Поэтому он ткнул в первую попавшуюся банку - перочинный ножик у него с собой есть, открыть консерву сможет.

Меланхоличный кавказец молча протянул Волкову кирпичного цвета баночку и пять рублей сдачи. Вот интересно, что тут на пять рулей можно купить, если хлеб стоит почти столько же, сколько пиво? Кстати, как оно называется? Волков прочитал название и громко хмыкнул - надо же. "Черный русский". То козлы тут черные, то русские... И не пиво это вовсе, а, если верить мелким буковкам, отпечатанным на жестянке, коньяк с водой, спиртом, а также таинственным "ароматизатором, идентичным натуральному Миндаль "Особые преимущества". Пить стало страшно. Но теперь уже поздно, не менять же банку?

С другой стороны банки был нарисован американский орел с тремя звездами над клюкастой головой.

Интересно, а что значит фраза: "Произведено: (ЮБГ) ООО "Юнайтед Ботлинг Групп" Россия"? Буквы русские, а смысла нет. Почему?

Ножик не понадобился - повертев банку, Волков обнаружил предохранительное кольцо. Осторожно дернул его. Ничего не получилось. Чуть поддел пальцем и банка внезапно шипнула дымком в ответ. Уже на улице сделал первый глоток. Вкус оказался вовсе не столь противным, как он ожидал. Правда, неуловимо отдавало неизвестными химическими приправами типа люизита. Идентичным ароматизатором, наверное. Вот же до чего местная химическая промышленность дошла. Дешевле выработать искусственный миндаль, чем растить и собирать его.

Мир внезапно после двух глотков "Черного Русского" расцвел и немного преобразился, заиграв красками.

Лейтенанта обогнали четыре самых натуральных негра в смокингах. Лопотали они о чём-то на своём африканском языке, при этом, прямо на ходу, ели бананы.

"Совсем интернациональной стала Москва", - одобрительно подумал лейтенант. Вот, народы Кавказа и Средней Азии заняты на благоустройстве города и в пищевой отрасли. Угнетенные негры в смокингах ходят. По-буржуински, конечно, но им же сложно отвыкнуть от колониального наследства! Ничего, пройдет время, оденут, как и давешние таджики, оранжевые блузы дорожных рабочих, когда привыкнут к нашей социалистической жизни.

"Стоп!" - одернул себя Волков.

К какой еще социалистической жизни? Нету здесь никакого социализма. И он не здесь и не сейчас. Поэтому нефиг делать выводы на основе недостаточной информации.

Эх, все-таки жаль, что библиотека имени Владимира Ильича Ленина не работает сегодня. Многое бы прояснилось.

А пока придется просто идти и смотреть. Только сначала допить сладкий напиток. А то нехорошо ходить с банкой в руке.

Выпив "Черного русского" в четыре больших глотка, лейтенант двинулся дальше.

Идти было не очень удобно - брусчатые тротуары были очень узкие, и на них стояли легковые машины, так, что пешеходам приходилось идти по проезжей части, лавируя между потоком машин едущих. То и дело приходилось оборачиваться и глядеть во все глаза - не норовят ли тебя сшибить на бешеной скорости километров в сорок?

Странный, вывернутый наизнанку мир - пешеходы ходят по проезжей части, а автомобили стоят на тротуарах. И эти вывески вокруг.

Вот, скажите мне, зачем по пять раз писать: "Стоматология"? И сверху двери вывеска, и справа, и слева и даже на тротуаре намалевали. Те, кто зубами мучаются, они же не слепые. А вот это - "Салон Красоты "Страшная Сила"?

Или вот, "Банк Москвы". У них что, здесь в каждом городе по своему банку? А зачем? Неужели недостаточно обычных сберегательных касс?

После очередного поворота Волков вдруг почувствовал, что "черный русский" запросился наружу. Быстропроходящая жидкость, однако.

В подворотню - не комильфо. Да и подворотни тут, как на грех, закрыты воротами, которые открываются только по радиосигналу. Одна из машин свернула с проезжей части и запищала на такие ворота, и те, после того, как пропищали в ответ, начали распахиваться.

"Да... Техника здесь умнее людей" - подумал лейтенант и сунул руку в левый карман. Устав уставом, а обмочиться на улице - позорно.

Лихорадочно ища укрытие и ускорив шаг, Алексей вдруг наткнулся на синие кабинки, возле которых сидела тетка неопределенной наружности, неопределенных лет и таких же неопределяемых объемов.

"Туалет - 30 рублей" - гласила надпись.

Вот жеж! Здесь даже туалеты платные? Скоты буржуйские! Кровососы! Веспасианы хреновы! Даже на ЭТОМ деньги делают. Хоть они и не пахнут...

Держа левую руку в кармане и зажимая "окаянный отросток", Волков судорожно пытался правой расстегнуть пуговицу на нагрудном кармане, где лежали деньги.

Лицо Волкова, видимо, было похоже на Сиам, измученный муссонами, так что тетка, хохотнув, сказала ему:

- На выходе отдашь. Иди, родимый.

Белый свет уже гас в его глазах, когда лейтенант, наконец-то, расстегнул поясной ремень в унитазной кабинке.

Успел...

У мужчины ясность сознания прямо зависит от переполненности мочевого пузыря. А что? Закон сообщающихся сосудов еще никто не отменял. Чем больше отходов внизу живота, тем больше без-умия в голове.

Уже застегиваясь, лейтенант оценил удобство кабинки. Тесновата, конечно, но в полевых условиях - незаменимая вещь. Поставил такую, и рыть ничего не надо для батареи. Знай, вывози время от времени. С другой стороны, кто этим будет заниматься? Специальную должность заводить - золотаря? Считай, на одну боевую единицу меньше. А если на всю Красную армию? Это же целая армия золотарей, получается! Нет... Лучше по старинке - вырыл яму, а потом закопал. И личный состав бездельем не мается, и штрафникам наряды никто не отменял. Засыпали - и всех дел. А тут - вози - увози дерьмо. И потом, материал этот странный... Как тот Танин чайник.

Волков постучал по стенке кабинки. Тонкий, но относительно прочный. Это не дерево. Вряд ли даже пистолетную пулю выдержит. Супротив дерева в три наката не тянет. Да и проще и экономнее деревья в лесу свалить, нежели целый завод, а то и не один, напрягать такой безделицей. Лучше этот легкий эбонит - или что это? - на нормальные нужды армии и народа направить. Детали там какие к современным типам самолетов. Или даже взрыватели к снарядам. Интересно, это возможно?

Одернув гимнастерку, лейтенант вышел из кабинки. Нашарил, наконец, три монеты по десять рублей, Волков протянул их тетке. Та внезапно отказалась:

- Иди, сынок, иди. Тебе - бесплатно.

- Почему это? - удивился Алексей.

- Да очень ты в этой форме на моего отца похож. Иди, сынок, иди.

Потом Волков шел и думал, что как-то нехорошо поступил. И три медяка жгли его ладонь. Не заплатить он не мог - нельзя. Но и сунуть ей деньги в руки как-то...

За углом стоял павильончик с цветами.

Вот там Волков и оставил эти тридцать рублей, похожих на средневековые талеры - такие он на картинке видел в учебнике истории - и добавил еще шестьдесят. А потом вернулся к туалетным кабинкам и молча протянул тетеньке цветы.

За добро добром.

Стараясь держать строевой шаг - "Черный Русский" коварная штука, вода выходит, а хмель остается - ушел дальше по Большой Никитской улице.

А туалетная тетенька, осторожно поглаживая лепестки маленьких роз, почему-то всплакнула. И почему? Кто их, этих женщин, поймет...

Да, понять их, действительно, сложно.

Вот эта, например, которая навстречу идет. Декольте такое, что можно пуп увидеть. Шмары с Молдаванки - и те такое не носят, стесняются. Эта, впрочем, тоже стесняется. Аж покраснела, когда нескромный взгляд Алексея упал в волнующую ложбинку, и рукой прикрылась. Вопрос: зачем надевать такой полупрозрачный блузон, если идешь в нем, как голая, и прикрываться?

Разве им, женщинам, непонятно, что нормальный мужчина в них ценит не объемы и размеры, а ум и душу?

Служил в училище капитан. И жена у него была... Соответствующего шмаре, но не капитанской жене, поведения. Знали о том поведении все. Кроме самого капитана. Как на его рогах фуражка держалась? Та, бывало, за ночь троих, а порой и пятерых принимала одновременной очередью, пока тот капитан дежурство нес. И чем дело закончилось?

А настолько она опустилась, что совсем приличия позабывала. И застукал ее капитан с двумя курсантами. Всех троих наповал, а сам уехал лес валить по пятьдесят восьмой статье, прим. десять, что означает терроризм.

Нет, все-таки бабы...

На фасаде очередного дома Волков внезапно увидел странную цветную надпись: "Бабы - козлы, дети - уроды, гуси - хуюси, кошки - хуешки!"

Волков подивился алогичности надписи. Гуси тут причем?

Не, что дети - уроды, это понятно. Сам таким же был уродом. Волна детской преступности в стране пошла на спад, когда возраст уголовной ответственности Верховный Совет снизил до двенадцати лет. Беспризорники границ не знали - воровали, грабили, убивали. Причем, убивали очень жестоко.

Как-то в колонию попал один пацанчик тринадцати лет. В первый же вечер получил темную. Волков сам с удовольствием пнул пару раз по темному шерстяному одеялу, в которое был закутан тот пацан. Потому что так нельзя. Изнасиловать, убить, потом еще раз изнасиловать и сжечь учительницу - УЧИТЕЛЬНИЦУ! - так нельзя. В первый же вечер новичок стал подбивать воспитанников колонии на бунт, чтоб в суматохе в девичий корпус пробраться. И заодно "подвигом" похвастался. Вот и получил свое. Потому что девочка - это святое. А учительница - святое вдвойне.

Из больницы тот пацаненок вышел тихим, как трава, и низким, как вода.

Так что девочки - это девочки. И не обсуждается.

Правда, заразы такие, козлят порой по самое не хочу. Сами не хотят - а козлят. Иногда такое скажут, что парень не жив бы остался после подобного оскорбления. Так что есть в этом доля истины. Бабы - козлы. Потому как козлят. Бабы, но не женщины.

Но гуси-то с кошками тут причем?

Может щипанули автора надписи за мягкое место? Между прочим, больно кусаются, гуси-то. И кошки нассать в ботинки могут.

Впрочем, это у гусей природа такая - больно щипаться, охраняя свою стаю, а у кошек территорию метить.

Хотя...

Да. Люди, предоставленные сами себе, без воспитательного присмотра, тоже скатываются в пучину сволочизма легко и непринужденно. Это большевики поняли быстро. Вот, казалось бы - революция произошла. Бери себе, крестьянин, земли, сколько хочешь. Он и взял. И хлеб растил, а потом хлебом этим отнюдь не возжелал с ближним своим делиться. С пролетариатом. В городах - голод. А в деревнях крестьяне хлеб в землю зарывают, чтобы сгнил, да дешево городским не достался. И пришлось большевикам буржуйскую, Временного правительства, продразверстку, восстанавливать и царские продотряды снова вводить.

Человек - он по натуре своей сволочь. Пока не пнешь его, выше своей скотской сущности не взлетит. У каждого есть лишь два пути в этой жизни. Либо в скотском, животном, младенческом состоянии остаться, либо преодолеть себя и попытаться стать человеком.

Людьми не рождаются. Людьми - становятся.

Раньше - случайно, большевики из этой случайности сделали закономерность, и то не все приняли принуждение, а теперь...

Теперь...

"А где я теперь?" - оглянулся Волков.

- Это Арбат, солдатик! - хлопнул его по плечу какой-то прохожий.

Арбат?

Точно, Арбат. Похож, как похожа постаревшая женщина на свою свадебную фотографию. Причем, свадьба нищая, а старость богатая. В двадцатые не такой был. Заплеванный, дома с разбитыми стеклами. Впрочем, и сейчас заплеванный, но, хоть окна целые. Однако, тут хотя бы машины не ездят. Можно нормально пройти пешком.

Начинало темнеть.

Узкая расщелина, пронзившая московский камень насквозь, лениво расцвечивалась фонарями.

Около первого фонаря стоял парень с гитарой в руках. Одет он был в черные штаны, такую же черную футболку и, несмотря на жару, кожаную чекистскую куртку. На голове его был повязан опять же черный платок, разукрашенный корниловскими эмблемами - череп и кости перекрестом.

Парень пел какую-то фигню:

- Улыбнувшись, ты скажешь - я крутой!

Вареный, что ли, как яйцо?

Толпа, скопившаяся вокруг уличного певца, дружно подпевала:

- Ты права!

Лейтенант уже шагнул дальше, как вдруг из толпы вышел еще один мужик. Лицо его было одутловатое, как у президента Российской Федерации. Кстати, здесь много таких встречается... Одет он был примерно так же, как и певец. Толпа его встретила бешеным ревом, словно товарища Сталина.

- Только одну! Только одну... - успел тот сказать в микрофон, но голос его потонул в скандирующем реве толпы:

- Чиж! Чиж! Чиж! - звали они невеликую птичку.

Песня была тихой, но толпа моментально умолкла. А Волков споткнулся:

- На Мясоедовской давно все спокойно...

Одутловатый мужик пел за Одессу. За то, что не надо смотреть на Дюка со второго люка, за то, что на Молдаванке ходят биндюжники, за то, что на Поскоте у каждого свой балкон и сортир... Слова были немного неправильные. Откуда на одноэтажном поселке Котовского индивидуальные балконы, да еще сортиры?! А биндюги и Молдаванка вообще не сочетаются. Биндюжники живут около Пересыпи, а Молдаванка извечно бандюковский район вроде Слободки. И никаких буг-вуг в Одессе не бывает.

Слова были неправильные.

А песня - правильная.

"Спасибо тебе, человек с птичьей фамилией!" - подумал лейтенант, собрался было идти дальше, но тут мужик запел без перехода вторую песню. Про летчиков. Ритм и музыка были непривычные - похожие на северо-американский джаз, но... Но какие были слова! "На честном слове и на одном крыле!"

Эх, жаль, что Островко эту песню не слышит! Надо постараться ее запомнить. Вот вернется Волков и обязательно споет ее другу-летчику. Или слова почтой пришлет! Песня наша, правильная.

И снова без перерыва:

- По полю танки грохотали, солдаты шли в последний бой!

Волков навалился на стену серого дома, даже не пытаясь разглядеть за толпой певца - личность не главное, главное песня, вот бы её Ваське, тьфу, Вовке Сюзеву! - и курил, курил, курил.

- И дорогая не узнает, какой у парня был конец!

Почему-то толпа с особенным удовольствием орала именно эти слова. А если вдуматься - чего же радоваться? Да, дорогая не узнает, какой конец был у танкиста. Сгорел он в танке, или был сражен пулеметной очередью, или полз оторванными ногами по испаханному снарядами полю. Он свой конец, конец своей жизни, встретил достойно.

- И будет карточка пылиться...

А люди орали, орали, орали. Словно не люди это были, а обезьяны.

Защемило в груди. Певец, видимо, это тоже почувствовал, а может ему просто надоело, закончив песню, он вдруг растворился в скандирующей толпе:

- Чиж! Чиж! Чиж!

Но птичка улетела, и лейтенант зашагал дальше.

А дальше...

А дальше сидели художники, и на портреты их падал сумерками весенний вечер.

Художники ели бутерброды, вытирая жирные пальцы о брючины, лениво пили черную жидкость из прозрачных бутылок. По щекам портретов стекали тени.

- Эй, командир! Давай нарисую, командир! - кричали художнику лейтенанту. Из их ртов падали крошки, на крошки налетали воробьи.

- Нет, спасибо, - улыбался художникам лейтенант.

- Супер-аттракцион! За десять метров - сто рублей!

Волков остановился, глядя на неожиданную причуду.

Паренек на хитром велосипеде предлагал всем желающим прокатиться.

Хитрость эту лейтенант понял сразу - руль у велосипеда был вывернут наизнанку. В смысле - пытаешься повернуть направо. А хитрый руль выворачивает налево. Естественно, все азартные падали. Шутка была проста - достаточно вывернуть руль наоборот - и можно кататься. Волков уже сделал шаг вперед, чтобы обхитрить зазнайку-хозяина аттракциона, как за его спиной вдруг противно взревела сирена. Зеваки тут же разбежались. Белая машина с синей надписью "Полиция" моментально разогнала веселую толпу.

Полицейские долго мучались, запихивая велосипед в багажник. Потом плюнули, усадили парня на заднее сидение, а один из наряда - что ж они вчетвером ездят? Боятся кого, что ли? - повел велосипед по булыжной мостовой. Когда автомобиль скрылся за поворотом, полицейский не удержался и сел на хитрый велосипед. И немедленно упал, проехав едва полметра. Никто не засмеялся...

Пройдя еще пару кварталов, Волков увидел еще толпу, скопившуюся около старинного здания. На кирпичной стене висел флаг Конфедерации. Это такая страна была, кто не в курсе. До Гражданской войны. Нет, не нашей, а американской. Там конфедераты были за рабство негров, а северяне - против. То бишь, южане-конфедераты были реакционерами, а северяне-аболиционисты - прогрессивными борцами за свободу. По крайней мере, так учили Волкова на лекциях по истории и марксизму. И этот флаг его сразу напряг. Хоть и красный, но пересеченный двумя синими полосами, как старорежимный Андреевский. Правда, на этих синих полосах были хоть и белые, но вполне себе пятиконечные звезды.

И под этим флагом стояли четверо пацанов.

Один в шляпе и черных очках. Мрачный, как Шерлок Холмс. Он поднял с пола здоровенную дуру, похожую на гитару-переростка. "Контрабас," - вспомнил Волков.

Второй, в клетчатой футболке, спрятался в угол. Там стоял столик, с клавишами, как у пианино. Музыкант провел по этим клавишам - точно, пианино.

Здоровяк с палочками в руках устроился за барабанами. Они были точно такие, как в одесских оркестрах. Тут цивилизация не продвинулась. На белой футболке здорового были видны два больших мокрых пятна подмышками. Вспотел почему-то.

Четвертый был серьезен, как римский папа. Только ростом не вышел - гитара была едва ли не больше него. Держал он ее наперевес, как автомат.

Они стояли и перешучивались мимо микрофонов. В это время контрабасист ковырялся в своем большущем инструменте.

Алексей хотел было зашагать дальше, но вдруг обнаружил, что прибывающие люди постепенно образовали такую толпу, что он оказался почти в первых рядах. Проталкиваться он постеснялся, пришлось рассматривать эту странную четверку. Взгляд этот заметил суровый контрабасист и, подойдя к краю толпы, спросил:

- Лейтенант, можешь помочь?

- Что именно?

- Фонариком посветить...

Оказалось, что у контрабасиста что-то сломалось в его огромном инструменте. Волков сделал шаг вперед и толпа вдруг встретила его свистом и аплодисментами как коверного. В ответ лейтенант помахал, не глядя на толпу, рукой, отчего та еще громче засвистела.

- Вот, подержи фонарик... - и музыкант протянул лейтенанту небольшой цилиндрик. - Сюда жми и вот так свети.

"Однако, удобная штука!" - подумал с завистью Алексей. "Под плащ-палаткой хорошо карты разглядывать. Свет такой... Рассеянный... И маленький. Хотя маленький - это плохо. Потерять можно в горячке боя."

- Димыч, ты скоро? - крикнул контрабасисту барабанщик.

- Момент, Ромыч! - продолжая постукивать по своей деревяшке, ответил Димыч.

Наконец, процедура лечения музыкальной гаубицы была закончена. Димыч повернулся к Волкову и, не снимая черных очков, спросил:

- А ты чего в такой форме? Откуда?

- Из сорок первого, - честно ответил пехотинец.

- Завидую, - не улыбнувшись, ответил музыкант.

А потом...

Потом контрабасист Димыч подошел к барабанщику Ромычу. Они долго шептались, время от времени поглядывая на лейтенанта.

А потом началось...

- Уан! Ту! Уантуфрифо! ГОУУУ! - вдруг заорал барабанщик. - Вини, давай! Это рокабилли, бейба!

И гитарист с медвежьим именем Вини мощно ударил по струнам. Взревело плоское пианино и забухал контрабас.

Тишину снесло залпом музыки.

- Для нашего гостя из сорок первого! Поехали!

One of our planes was missing

Two hours overdue

One of our planes was missing

With all it's gallant crew

The radio sets were humming

They waited for a word

Then a voice broke through the humming

And this is what they heard...

Опять эта песня! Вселенная что, специально лейтенанту ее проигрывает? Толпа буквально взорвалась и взревела. Девчонки запрыгали на месте, поднимая руки вверх. Под тонкими их футболками затряслись соблазнительные выпуклости. Лысый парень в красной рубахе, похожий на гориллу с лицом Александра Роу, согнулся почти пополам и начал выделывать невероятные коленца.

На припеве толпа стала петь вместе с музыкантами, буквально перекрикивая, нет, переорывая сцену и огромные колонки:

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле.

Бак пробит, хвост горит и машина летит

На честном слове и на одном крыле...

А с другой стороны неслось:

What's a shouts, what's a fire?

Yes we really hit on target for tonight!

How we seen as ??? throu the earth

Lot belove as I filds of a raid

Without spoofs to a fog

And I trust in the world

Coming in on a will and a pray

Волков чувствовал себя в эпицентре взрыва стапятидесятидвухмиллиметрового снаряда. Скорее нет... Не миллиметрового. Сантиметрового!

В конце песни, не останавливаясь, барабанщик со странным для Волкова именем Ромыч заорал в толпу:

- Группа "Шейкерс" поздравляет вас с прошедшим праздником Победы! МЫ! ИХ! СДЕЛАЛИ! ГОУГОУГОУ! И практически без перерыва понеслись песни - одна за другой. Иногда солист-барабанщик чуть-чуть разъяснял беснующейся толпе следующую песню. Вот эта - про рэднеков, например. Вот эта - про шахтеров, которым тяжело жить при капитализме.

Музыка была и привычна и непривычна одновременно. Словно ускоренный до безумия джаз. Фонари, кружащиеся вокруг своей оси, били по толпе пулеметами. Странная девочка с лицом Медузы Горгоны, дрыгая ногами, вдруг подскочила к лейтенанту и, схватив того за руку, потащила к сцене, в самую гущу трясущихся, словно в припадке болезни святого Витта, людей.

Лейтенант не умел танцевать так, как все эти люди. Сгорая от смущения, он прятал глаза в брусчатку Арбата и неуклюже двигал коленями, время от времени поправляя вещмешок и придерживая пилотку.

И тут заиграла вдруг медленная музыка. Тяжело дыша, потные люди прильнули друг к другу. Обняла его и Медуза Горгона. Нет, даже не обняла, а обхватила за шею и положила голову лейтенанту на грудь, словно хотела выйти за него замуж, хотя бы на ночь. Волков положил ей руки на лопатки и обнаружил, что застежек лифа нет. Он попытался отодвинуться от нее, но она прижималась к нему с такой силой, что даже через гимнастерку и галифе Волков ощущал всем телом ее мягкие изгибы и складочки...

Only you can to make all this wealth seem bright,

Only you can to make the darkness fright,

Only you and you alone can thrill me like you do,

And to fill my heart with love for only you.

Ромыч завывал в микрофон, закрыв глаза, Димыч - человек-контрабас - обнял свою бандуру, как любимую женщину, Вини теребил струны гитары в районе пояса, электрический пианист ласкал пальцами клавиши своего электрического пианино.

Каждый из них отдается музыке. Каждый по-своему. Кто-то отрешенно, кто-то на нервах, кто-то без оглядки, кто-то ласково. Эта музыка цепляла, лейтенант не понимал слов, но она вела его за собой, она жгла, рычала, роняла на пол. Она поднимала животное над человечьим. Эта музыка, это самое рокабилли - музыка для сильных, вдруг понял Волков. Только сильный может отдать себя своему животному, чтобы через какое-то время вернуться в человечье. Она словно давала выход тому, чего Алеша боялся всю свою сознательную жизнь.

А еще под такую музыку ничего не страшно. Агрессивная, по-хорошему злая...Это музыка тех, кто однажды проиграл, но они возьмут свое. Музыка свободы. Музыка освобождения.

"Вот о чем этот Ромыч поет?" - думал Волков, мало понимая по-английски.

А хрен его знает.

Что-то там про "Кентакки", про "вонт ю", про...

Но все равно - хорошо!

"Так внезапно и жениться можно!" - мелькнула шальная мысль. Медленная песня закончилась и понеслось опять энергичное:

Rock, rock, rock everybody!!

Roll, roll, roll everybody!!

Rock, rock, rock everybody!!

Roll, roll, roll everybody!!

Димыч вдруг положил свой контрабас на бок, забрался на него, задрал к горизонту левую ногу и, балансируя на правой, начал щипать могучие струны. Публика завопила музыкально-акробатическому трюку.


Когда начался быстрый номер, Волков, не обращая внимания на обезумевшую толпу, которая прыгала так, будто они сиднем сидели целую неделю, все же выбрался, изображая танец. Затем он пошел, почти побежал, вытирая вспотевшее лицо пилоткой, прочь от грохочущего эпицентра свободы от всего. Слишком это для лейтенанта было... Непривычно, что ли?

А вслед ему неслись артобстрелом звуки контрабаса:

- С вами была группа "Шейкерс"! Контрабас - Димыч Лалетин!

А вслед - рев входящей в пике гитары:

- Соло-гитара! Леха Винокуров!

Пианино ударило рикошетом винтовочного залпа:

- Клавиши - Женька Ощепков!

- Великий и ужасный РРРРРРРРРОМАН ЧАЩЩЩИН! - минометным огнем добили публику барабаны.

Медуза Горгона куда-то пропала, Волков освободился от ее липких объятий, растворился в толпе...

А потом была аллея фонарей.

И люди, люди, люди. Бесконечными волнами они бредут в разные стороны. Люди, похожие на пингвинов, ворочающих головами во все стороны.

То ли ночь, то ли день.

Девочки и мальчики всех возрастов бредут по Арбату, разглядывая друг друга. Лица их изображают веселье и любопытство. Они ищут друг друга, роняя взгляды ниже пояса.

Рассекая поток, словно катер по волнам, ходит старик и робко сует в лица людей цветы. Его не замечают.

То ли да, то ли нет.

То ли я, то ли ты.

Художники ленивыми тюленями развалились в своих креслах. Они жадно пьют воду из пластиковых бутылок и не менее жадно вглядываются в глаза прохожих.

А прохожие...

Вот идет троица. Девочка в центре. По краям мальчики. Один мальчик чуть ближе - он неосознанно старается коснуться девочки, а она сторонится. Она норовит прильнут к третьему, но тот стесняется.

Мимо них проносится маленький мотоциклет. Девочка визжит, и на мгновение все они, втроем, прижимаются друг к другу.

Вдруг она что-то говорит и, резко махнув каштановым хвостом волос, садится к старому тюленистому художнику. Тот лениво начинает рисовать шарж.

Мальчик, к которому она льнула, держит ее пиво и свое. Бутылки изумрудно сверкают на желтом блеске фонарей.

Где-то играет скрипка.

На фоне рекламного плаката целуются две девочки.

Плакат желто-зеленый. На зеленом черно вытатуировано: "Та". На желтом китайско выписано - "Ту"

Та - ту. Или эта?

А китайцы жизнерадостно фотографируются на фоне ярко разрисованной стены. Или это японцы? Между ног китайцев шныряет черный кот. Его, время от времени, подпинывают. Иногда ему подкидывают.

У кота нет одного глаза. Он похож на пирата. Порой кот перебегает дорогу тем, кто идет в сторону Воздвиженки и Кремля.

А девочку, между тем, нарисовали.

Она смеется, недовольная рисунком, в тон ей смеется и тот, кто льнул к ней. Тот, к кому льнула она, равнодушно рассматривает дом напротив. На доме английская надпись: "Skazka". Под этой надписью другая, русская и мелкими буквами: "Аренда".

Аренда сказки никого не интересует.

Женщины разглядывают мужчин, мужчины оборачиваются вслед женщинам. Сказка она там... Чуть ниже живота.

Снова китайцы снова фотографируются снова на фоне памятника.

Мотоциклетка едет обратно, едва не сшибая зазевавшуюся велосипедистку страшной наружности.

Кот честно стыбздил недоеденный булку с сосиской. Куснул ее. Немедленно срыгнул. Брезгливо отошел в сторону. В дурно пахнущую лужицу нечаянно ступила девица в меховых сапогах, но не заметила этого. А одноглазый улегся, дожидаясь от Неба шаурмы.

А та увела эту.

Или эта ту?

И людская волна смела розовые следы с брусчатки.

Теплая майская ночь нежным одеялом падает на Москву.

Дредноутом раздвигая толпу, проехала мусоросборочная машина. На желтом ее борту было написано мелком от руки - "Партизаны чистоты!" Именно так, с восклицательным знаком.

Мусорный партизан-броненосец разорвал троицу на две неровные части.

И одна часть вдруг растворилась в субботней толпе, а вторая начала сначала кричать, а потом яростно тыкать в свои мобильные телефоны. Но гудки были бесполезны. Она бежала, и слезы бежали по левой щеке, а правая растягивалась в странной, почти юродивой улыбке.

И больше ничего.

Усталый негр снимал в укромном закутке ливрею.

Ему хотелось домой, в Нигерию, ко львам, антилопам и баобабам. Или не к баобабам. Или не ко львам. И Мганга его уже не дождалась, выйдя замуж за старшего сына вождя. Она уже замужем. За мужем. За. Мужем. И остается ему лишь снимать ливрею.

Внезапные таджики оранжевыми вампирами вынырнули из дворовых щелей, держа наперевес узкие жала метел.

И аллея фонарей смыкается в оранжевую теплую точку.

Китайцев больше нет.

Сказка все еще без аренды.

Та увела эту, а те дерутся друг с другом рядом с флегматичными таджиками.

А я?

Кто я в этом смешном, невероятном, глупом мире?

Я - бомж, которого гоняет охранник от пьяных псевдопосетителей псевдоресторана.

Я - фотограф, который молнией сверкает между молекулами пар и атомами одиночества.

Я - голос из колонок, разбивающийся о каменное небо и не менее каменные сердца.

Я - плачущая холодом конденсата пивная бутылка.

Я - чистый лист бумаги, на котором кто-то рисует мою жизнь.

Я - лейтенант РККА Алексей Волков.

И "Наганом" на бедре тяжесть памяти.

Я - помню. И я дождусь.

И я вернусь.

А иначе - как?

- Барышня, а в какую сторону метро?

- Ой, а вы артист?

- Нет. Я просто живу так, - он привычно поправил форму.

- А вам какую линию надо?

Алеша пожал плечами. На черных петлицах перекрещенными пушечными стволами мелькнул золотой отсвет фонарей.

- Тогда вам со мной...

Он криво улыбнулся, лихо козырнул барышне и отправился в другую сторону.

Думать о другой и...

Художники лениво провожали вязкими взглядами худого, плохо выбритого парня, за спиной которого болтался тощий вещмещок.

А пингвины? Пингвины разбредались, качая пьяными головами, по гостиницам и съемным квартирам.

Лешка сел за красный столик и, бездумно попивая холодное светлое пиво, смотрел на прохожих.

- Лейтенант! Пришел-таки! - хлопнул его кто-то по плечу.

Волков обернулся.

Перед ним стояли трое. Тот самый бородач, который он просил прикурить часа три назад, востроглазый худой брюнет и круглолицый улыбчивый дядька лет пятидесяти.

- У тебя занято?

- Нет, конечно, присаживайтесь.

Брюнет представился Андреем, дядька - Анатолием. Бородач метнулся в бар за пивом.

Бар, кстати, был весьма необычен. Синий троллейбус на улице без движения. Голос из троллейбуса завывающе пел про чистые пруды и какие-то там ивы, которые как девчонки, смолкли у воды. Вот уж непонятно, как автор песни, а лейтенант ни разу не видел молчащих девчонок. Все время дребезжат чего-то не по делу...

- Ты торопишься? - спросил бородач. Сергей, кажется? Да, Сергей...

- Совсем нет, - пожал плечами Волков.

- Тогда мы присядем, если не возражаешь?

Лейтенант не возражал. Честно говоря, он скучал по людям, по общению. Здесь, в Москве двадцать первого века, он чувствовал себя ожившим манекеном. На который смотрят, но отчего-то боятся.

Лешка молчал о своем и слушал соседей по столику. Столик, кстати, был сделан из того же странного материала - легкий, прочный, словно затвердевшая резина.

А парни говорили о своем.

- Да меня эти "неберунги" задолбали, честное слово. Фрагодрочеры, одно слово. Стою себе, беру базу, никого не трогаю, сбитую гуслю починяю. Счет тринадцать-одиннадцать в нашу пользу. Я на ИС-3, полутруп уже, два коти, ИС-4. У противника сильно коцанные маус и тапок. Начинаются "неберунги". А мы все - полумертвые. Фигли ехать охотиться за девятым и десятым левелом, когда при невезении сольемся? Но нет. "Не бери", "не бери". Я их дипломатично послал, указав, что рисковать не хочу. И получил выстрел от КТ. В корму. Насмерть. Тот, конечно, гомосеком стал, но мне от этого не легче. И да - эти идиоты слили, - жестикулировал востроглазый.

- Когда Егоров и Кантария прорывались к куполу Рейхстага, снизу в спину слышался многотысячный вопль "НИБИРИИИИИ", - меланхолично ответил Сергей.

Волков мало что понимал. Сидящий рядом с ним Толич тоже интереса к разговору не проявлял, время от времени заглядывая в кружку.

- А я сегодня ненароком в цирк заехал, - продолжал тему бородач. - Химмельсдорф, я на 54-ке, в командах по паре семечек плюс ИС-4/3, трешки и так далее. И - по семь арт 7-8 левела в команде. Все направления не прикроешь, прорываюсь поверху в паре с Т-44. Вылетевшую вражескую пятьдесятчетверку удачно подпалили, и пока сорокчетверка вражину добивала, я просквозил к базе. Сразу нацелился на Гиви-Е, он ко мне боком, так что топлю по прямой. Сзади выруливает чужой ИС-7 и выцеливает мою корму. Заметив его по карте, виляю в сторону - семёрка бабахает и выносит свою арту. Я тем часом рулю к девяносто второй. Она меня видит и выцеливает. Опять виляю - арта стреляет и попадает в семёрку. Тот, бедолага, то ли от неожиданности, то ли снова в меня целил - тоже бабахает... И опять прямиком в арту. Сразу поголубел! Остальные артоводы противника заволновались, видимо заподозрив глобальный заговор танкистов против арт. Следующая уже выцеливает своего многострадального "изменника", выстрел - а прилетает по выскочившему из-за угла ИС-3.... Ну и поехало. Больше я уже не стрелял, не мог. Судя по чату - моя команда тоже...

Эти двое засмеялись чему-то своему.

В конце концов Толич не выдержал:

- Мужики, да вы задолбали своими танчиками! Забыли, зачем мы собрались?

- Ладно, Толич! Все! Закончили! - примирительно поднял руки Сергей и широко улыбнулся в бороду. И тут же посерьезнел. - Значит так... По двадцать второму. Получится только около восьми прорваться. Раньше никак.

- Вот уроды, - сплюнул под стол Толич. - Кстати, а что со сталинобусом?

- Та же байда. В целях борьбы с разжиганием розни не хотят разрешить портрет Сталина размещать.

- Почему? - вдруг вмешался Волков. - У вас что, портреты Сталина запрещают на улицах вешать?

- А у вас что, в Одессе? По-другому все?

- В моей Одессе - да. По-другому. У нас Сталин вождь и учитель всего прогрессивного человечества, - как на политзанятии ответил Волков.

- Хрена себе у вас на Украине дела творятся! - удивился Андрей. - А бандеровецв всех пересажали, что ли?

- В Украине, - поправил брюнета Толич.

- А какая разница? - пожал плечами востроглазый.

- Да, собственно говоря, никакой, - пожал плечами Толич и хлебнул пенного напитка.

- Между прочим, - чуть дернул щекой лейтенант, - у нас в Москве точно так же.

- В какой еще Москве? - уставились на него собеседники.

- В моей Москве, - уверенно ответил пехотинец.

Парни переглянулись:

- Это в какой такой Москве?

- В моей, образца сорок первого. А что?

- Тьфу ты! - усмехнулся Толич. - Ну, ты парень, и вошел в роль.

Волков пожал плечами:

- Я из сорок первого.

- Ну, я тоже родом из СССР. Попаданец из шестьдесят шестого в две тысячи пятнадцатый, - серьезно ответил Толич.

- И вы тоже? - нахмурился Волков.

- Все мы попаданцы. Из прошлого в будущее. Каждую ночь мы закрываем глаза и утром просыпаемся в будущем. Вот так, день за днем, как гусеницы, и точим свои ходы в неизведанную реальность.

- Толич у нас писатель, - гордо откликнулся брюнет.

- Только вот в какой-то момент мы где-то не там проснулись.

- И я, - вздохнул лейтенант. - Только я уснул в сорок первом, а проснулся тут у вас.

- И как там у вас?

- Хорошо. Есть, конечно, буржуазные пережитки, но в целом - хорошо. Война вот идет на западе. Это плохо, конечно, но, если что...

Парни непроизвольно переглянулись.

- То есть, у тебя еще войны не было?

- Была, почему же... Финская вот недавно закончилась. Освободительный поход, опять же.

- С немцами еще не было?

- Еще не было. Но, я думаю, будет. Фашизм есть передовой отряд мирового империализма. И когда-нибудь немецкие фашисты на нас нападут, но получат достойный отпор.

- А как же пакт Молотова-Риббентропа? - прищурился Толич.

- Что, простите?

- Ну, договор о ненападении и все такое?

- Это тактические приемы, - уверенно ответил Волков. - Иногда приходится менять позицию для орудия и, порой, отступать. Когда-то и Владимир Ильич Ленин заключил Брестский мир.

- Когда война началась? - вдруг спросил лейтенанта Сергей.

- Какая именно? - не понял лейтенант.

- Парень, кончай придуриваться. Великая Отечественная.

- Хм... У нас ее Первой Империалистической называют. Для царской России - первого августа началась. А мировая бойня - двадцать восьмого июля. Через месяц после убийства эрцгерцога Фердинанда.

- Ты либо заигрался, либо дурак, либо, правда, попаданец из прошлого, - покачал головой Толич.

- Я - правда, этот... Попаданец из прошлого, - улыбнулся Волков.

- Да ну тебя, - отмахнулся Сергей.

- Или так, - согласился Волков и спокойно закурил.

А парни занервничали.

- Хорошо, допустим, ты совершил путешествие во времени и оказался у нас. И как тебе? - подал голос Андрей.

- Да как-то... Вот вы говорите, что война была, да? Да еще великая и отечественная? И вот мы ее выиграли. Да? Я был на могиле неизвестного солдата. Видел там... А почему у вас белогвардейские флаги везде? Наркоманов я уже видел, проституток...

Волков кашлянул, вдруг вспомнив Таню.

- Почему у вас все как-то... - Волков старался, но никак не мог сформулировать мысли.

- Это, Леша, долгая история. Посмотри на меня, - сказал вдруг Андрей. Вот просто - смотри и молчи. Двадцать второе июня. Брест. Киев. Бабий Яр. Ржев. Блокада Ленинграда. Маресьев. Зоя Косьмодемьянская. Сталинград. Дом Павлова. Харьков. Оборона Кавказа. Севастополь, Хатынь...

Он говорил, говорил, говорил. Он перечислял имена и названия и глядел на лицо Волкова, а в глазах Андрея плескалась затаившаяся боль. Закончив перечисления грузинской фамилией Кантария, он вдруг закончил.

Столик в центре Арбата вдруг накрыло куполом тишины.

Вместо ответа Волков пожал плечами и сказал:

- Я, ребят, пойду, наверное, - он с шумом отодвинул стул.

- В сорок первый?

- Не знаю, - улыбнулся лейтенант.

Никто ничего не успел сказать, как вдруг к столику подскочила девушка в красно-черном платьице с кипой листовок в руках:

- Музей эротики на Арбате! "Точка Джи!" Если вы не знаете, как ее найти, то мы вам покажем!

Листовки были глянцевые и совершенно не годились в качестве туалетной бумаги.

- А ну, брысь отсюда! - рявкнул Сергей. Голос его был столь грозен, что девочку буквально снесло от столика. - Совсем шлюхи охренели...

- Не обращай внимания, лейтенант, - продолжил он, повернувшись к Волкову. - У нас их тут...Да сядь ты. Ладно, поиграем по твоим правилам. Значит ты из сорок первого?

Волков поправил пилотку:

- Да.

- И войне ничего не знаешь?

- Нет. По крайней мере, тринадцатого июня сорок первого она еще не началась. А сегодня какое?

- Четырнадцатое. Четырнадцатое июня две тысячи пятнадцатого года.

- Значит, через два с половиной года столетие Великого Октября?

- Да.

- Ну, слава Богу, хоть революция у вас была... Ну вот, вчера нам ТАСС сообщило, что войны не будет.

Мужики опять переглянулись.

- Скажи, мне товарищ лейтенант, по-честному. Вот как у вас там, в тринадцатом июня сорок первого? О войне догадываетесь?

- Догадываемся, что скоро будет. Но точно не в этом году. Немцам надо Британию добить, куда им на два-то фронта... А так... Так нормально. Девушки есть, пиво тоже. А вообще, строим коммунизм. Уж как получается. Мы ж не идеальные, пока! Ошибки, конечно, есть, не без того. Вот, например, троцкистов мы, практически повывели...

- Я не про это, Леш. Вот такие, как эти, у вас есть?

Волков посмотрел вслед аппетитной раздавальщице глянцевых бумажек. Нда... Блестящая юбочка черного цвета была больше похожа на широкий ремень - пухленькие булочки выглядывали из-под нее, и на нежном, легком пушке едва блестел оранжевый свет вечерних фонарей. А на спине - девчоночка уже удалялась по Арбату прочь от сердитых, недобрых мужиков - на спине ее крестом накрест пересекались тоненькие лямочки красного цвета, чудом поддерживавшие... Блин, а как это называется? Больше похоже на кирасу времен не то Наполеона, не то Александра свет Македонского. Такая стальная пластина на груди, а на спине завязочки. Вот у девочки такая же была штуковина.

Андрей проследил взгляд лейтенанта:

- Эта штуковина "топик" называется. От английского - "tор" - верхний. То бишь, только верх прикрывает.

- Да че она, эта топина, там прикрывает? - махнул рукой Толич.

- Нет, таких у нас нет. С другой стороны...

- Она, лейтенант, со всех сторон блядь. Только не по своей воле. Жрать ей охота, понимаешь? Вот и надела на себя это... Проституточное одеяние на нее надели. Понимаешь? - Серегу аж затрясло от ненависти непонятно к кому, и он вдарил кулаком по столу.

Официантка напряглась было, но Толич перехватил ее тревожный взгляд:

- Еще четыре пива, пожалуйста!

Андрей же прервал Серегу:

- Не, а чем тебе девчонки в таком одеянии не нравятся? - и вдруг подмигнул Волкову.

Лейтенанту вдруг показалось, что ему не верят. Просто играют в свою, совсем непонятную ему игру.

- Андрюх, серьезно? - Серега, похоже, захмелел. - Они мне как раз нравятся. Вернее, не мне, а моей нижней части нравятся.

- И что в этом плохого? - не понял Андрей.

- А вот чего... Смотри. Вот ты каждый день ходишь мимо... Мимо чего ты ходишь? Ну, например, мимо дверей в соседнюю квартиру. Ты помнишь, какого она цвета?

- Блин, а дверь тут причем?

- Ты на вопрос ответь.

- Дверь как дверь...

- Цвета, говорю, какого?

- Ну... Обычного цвета... Да не помню я, какого она цвета! Чего привязался?

- Вот в том и дело, не помнишь. А знаешь, почему?

- Почему?

Бородатый поднял палец:

- Потому, что ты привык. Привык к этой самой двери. Понимаешь? Вот так же точно ты привыкаешь к этим полуголым девочкам и перестаешь их замечать. Они тебе никто, так. Деталь пейзажа.

- Что, сейчас все в парандже должны ходить? - ухмыльнулся Андрей.

- Зачем передергивать, Андрюх! Причем тут паранджа? Женщина должна волновать, а не выворачивать свои точки Джи на весь свет. Иначе ты все свое мужское, завоевательное начало теряешь на раз-два. Нахер ее завоевывать, если она уже голая и распахнутая перед тобой ходит?

Алеша немедленно покраснел, представив вдруг такой распахнутой... Нет, не Олю. Оля, она же другая, совсем не такая, как... Как кто? Как одесские портовые шлюхи?

Или Таня? Она ведь тоже... Шлюха, да. Проститутка. Но и ее он не мог представить такой... М... Бесстыдной, что ли? Без - стыдной. Без-совестной. Он вообще не мог представить, что девушка, которую он держал за руку, вдруг лежит перед ним обнаженная.

А Сережа продолжал:

- Понимаешь, мужики перестают реагировать на женщин. Перестают ухаживать, перестают завоевывать. Слишком они доступны. Даже не так. Сейчас они за нас бьются. А мы им - как призы. Вот что страшно! Мы - им! А не они нам! Мы перестаем быть мужиками! Нормальными мужиками, которые должны завоевывать, покорять!

Серега почти кричал, и пиво плескалось на стол.

- Но это еще не все. Ты видел, как они зимой ходят? ТАК ЖЕ! Спинка, пузико - голые. Свои причиндалы женские отмораживают нафиг, потом рожать нечем становится. Как-то стою на остановке, в феврале, рядом такие две - жопками сверкают. Я им и говорю - вам же скоро трахаться некуда будет! А они только хихикают... Ну ка, лейтенант, скажи, у вас в сороковых так же все ходят?

И лейтенант, неожиданно для самого себя вдруг ответил:

- Да.

Если бы рядом сидел Пушкин, он так и сказал бы: "Народ безмолствует!" А если бы Гоголь, так он бы немую сцену вспомнил из "Ревизора".

- У нас на параде, первомайском, девушки в шортиках и футболках ходили. А что такого? Я думаю, это буржуазные предрассудки, если мы смотрим на женщину как на половой объект, а не как на товарища.

- Леха! - ошарашенно посмотрел бородатый Сергей на лейтенанта. - Ты или и впрямь из сорок первого, или очень уж в роль вжился.

- Да причем тут роль! - отмахнулся Волков. - Женское тело - оно же венец природы! Вот даже у церковников, Ева создана из ребра Адама!

- Ты откуда знаешь? - хихикнул Толич.

- Мы "Библию для верующих и неверующих" Емельяна Ярославского конспектировали на политзанятиях по научному атеизму.

Серега почему-то поморщился.

- Так вот, про женщин...

И тут его брюнет перебил:

- Подожди, вот ты честно хочешь сказать, что никогда на женщин, то есть на девушек, не смотрел с вожделением? Вот ты в Одессе, у себя, на пляж ходил?

- Они в купальных костюмах там были, - буркнул лейтенант.

- Вот таких вот? - махнул рукой бородач на девушку.

- Нет, конечно.

- А скажи честно, тебе девочки по ночам снились? Вот так, чтобы трусы были мокрые под утро?

Взгляд Сереги был жесток.

- Вот так вот снились, чтобы руки под одеялом прятались? И чтобы ты на животе спать не мог? А на зарядке утром бегать трудно было? А?

- Ну... - лейтенант отвел глаза.

- Было, лейтенант, было. Это у всех было. Я тоже не седым родился. Только вот ответь мне на один вопрос...

- Серег, да оставь ты его в покое! - вдруг подал голос молчаливый Андрей.

Бородатый даже не обратил внимания на реплику. Просто отхлебнул пива и продолжил:

- Вот на ком бы ты женился, Леша? На этой профурсетке или на скромной и спокойной девчонке? Кого бы ты повез в гарнизон?

- Я думаю, что ответ...

- Нет, Леха! Ответ не понятен! Да погоди, ты, Толич! Ответ далеко не понятен! Женишься на нормальной девчонке, но сниться тебе ночами будут эти невольные проблядушки. Понимаешь меня?

Волков потер щеку и вдруг понял, что не брился утром. Непорядок.

- Представляешь? Приезжаешь ты в какую-нибудь Борзю. Знаешь, где это? Это Забайкальский военный округ. Он же - ЗабВО. Забудь Вернуться Обратно. С женой вместе приезжаешь. А там... А там... Голая степь, два барака. В одном ты с женой, да какой-нибудь вечно бухой капитан. А в другом бараке - десяток измученных спермотоксикозом солдат. Так кого ты, Леша, туда повезешь?

- Это вы сейчас про вашу армию рассказываете?

И тут Сергей осекся.

- Ну... Да.

- Я понятия не имею, что такое спермотоксикоз. А женюсь я исключительно по любви. И насчет армии... Лично я в таких местах не бывал, как вы описываете. У нас армия в почете и уважении. И, в первую очередь, это уважение зависит лично от меня, как от представителя Рабоче-крестьянской Красной Армии. Если я буду пить ведрами, а моя жена по бойцам бегать - то как я этим бойцам в глаза буду глядеть, когда я их в бой поведу? Они напишут в особый отдел и будут правы - таким как я, в армии не место. Что я за командир, если жену свою воспитать не смог? Вот и все, что я могу сказать, товарищи.

- Кхм... Сказал, как отрезал, - улыбнулся черненький.

А Толич усмехнулся:

- Жена - она знаешь, покруче Маршала Советского Союза может скомандовать. Ее построить, что пирамиду Хеопса - замучаешься на каменоломнях работать.

- Кстати, о женах. Мужики, я домой! - Серега виновато поднял обе руки и улыбнулся в бороду.

- Да, пора... Кстати, лейтенант, ты куда? - привстал Толич.

- Я? - вдруг растерялся Волков. - А я и не знаю еще... На вокзал, наверное...

- В Одессу едешь?

- Нет, мне просто это...

- Некуда, что ли?

- Ага...

Серега вдруг махнул рукой:

- Поехали ко мне.

- Да неудобно как-то, - запротестовал Волков. - Ну что я...

- Поехали, поехали...

И поехали. Вернее, сначала пошли до ближайшей станции метро. "Смоленской", кажется. Возле памятника непонятному изогнутому Окуджаве целовались два существа с волосами цвета напуганного фламинго. Волков было притормозил, попытавшись разглядеть невиданных чудищ, но Серега схватил его за локоть:

- Идем, идем. Что, эмо-пидоров не видел?

- Неа! А кто это?

Толич хихикнул, Андрей популярно пояснил.

- Вот жеж! А у нас за это сажают! Вот, в тридцать восьмом врага народа Ежова, говорят, за это самое и расстреляли! Не только за это, конечно, он еще и скрытым троцкистом оказался, но...

Серега странно посмотрел на лейтенанта:

- Слышь, Волков! А я иногда и впрямь думаю, что ты из прошлого. Хорошо бы у нас так...

Лейтенант пожал плечами:

- Я думаю, все в ваших силах, Сергей.

Но мысль свою развить не успел, потому что грохот метро не располагает к разговорам. Вот и ехали молча. Мужики уткнулись в свои черные коробочки со светящимися экранами, а Волков опять разглядывал... Нет, не цветные картинки, которые уже осточертели всего за сутки. А лица людей.

Лица отличались от тех, к которым он привык. Привык там, в настоящем сороковом году, а не в этом выдуманном двадцать первом веке. Здесь все какие-то...

Чужие.

Чужие друг другу. А иногда кажется, что и себе. Ни одной улыбки. Ни одной эмоции. Просто смотрят в свои экранчики или спят. И только сидящий негр смачно жует жвачку, широко расставив ноги, будто у него там опухло все. А вот еще несколько человек зашли - шумных, веселых вроде бы. По физиономиям сразу понятно - парни из братских республик Средней Азии. Но на лицах их это веселье казалось, почему-то, злым. Злым... Точно. Вот оно - отличие! Этот мир - злой.

Нет, и там, в настоящем-прошлом, злых людей хватало. И шкурников, и тунеядцев, и бандитов, и просто врагов. А тут злость другая. Она как будто бы сама сущность всех людей и лишь маски... Маски безразличия, скрывающие ненависть. К кому?

Волков наткнулся на взгляд одного из южан. Они долго смотрели друг другу в глаза. Лейтенант изучающе, гость столицы - злобно. Смотрели бы долго, но тут Серега дернул Волкова за локоть и кивнул в сторону двери. "Выходим, мол!".

Народа на станции "Комсомольская" было столько... В общем, наверное, самая высокая плотность населения в мире. Причем, братских южан было, едва ли, не в три раза больше, чем остальных людей. Странно, но они не садились в поезда метро, а просто бродили туда-сюда по бесконечным коридорам подземной паутины. Время от времени они подходили к спешащим москвичам, прямо на бегу протягивали сжатые кулаки, а москвичи обхватывали эти кулаки двумя руками, буквально на секунду, и бежали по своим делам. Странный, непонятный ритуал.

- Стой здесь! - вдруг остановился Серега. - И не уходи никуда. Я сейчас.

Он метнулся в открытую дверь магазина, располагавшегося прямо под землей.

Волков попытался было его остановить, но не успел. А как человек военный - подчинился старшему по... Нет, не по званию, но по знанию. Ну, значит, так надо - стоять здесь. Лейтенант и встал около входа в магазинчик.

Прямо напротив него сверкала гранатово-красным электрическая надпись: "SEX-SHOP". Ну, про секс Волков был наслышан, а вот что такое "Шоп"... Шоп был, что ли? Это что, мало того, что у потомков проститутки в столице Родины вольготно работают... Ну, не совсем вольготно, конечно, но... Так у них еще и бордели прямо у вокзалов? Как в царское время? Или...

Нет, Волков должен был сам убедиться, что там, за этой дверью без витрин. Ну и, прикусив язык, как перед аттестационными стрельбами, шагнул внутрь этого самого "Шопсекса".

И немедленно вышел.

По закону подлости из продуктового магазина вышел и Серега, бренча желтой сумкой дешевого вида:

- Лех! Тебя туда чего поперло? - удивился он, увидев лейтенанта, покрасневшего аки помидор.

- Сереж, там это... - и потрясенный пехотинец показал руками длину семидесятишестимиллиметрового снаряда. - И они искусственные!

- А... Ну у нас порой такие бабы бывают, их и сто двадцать не проймет! Вот и ходят сюда, за холостыми снарядами. Не обращай внимания! За мной, лейтенант!

"За мной" оказалось недалеко. До Ярославского вокзала, а там сели на электричку. Платить Серега не велел, просто дважды приложив бумажник к умному турникету. А в самой электричке уже и открыл желтую сумку:

- По водочке?

Волков было запротестовал - организм, и так не особо привычный к алкоголю, уже пошатывало, но бородатый Серега свернул пробку у бутылки. То есть - не свернул. Она, пробка, как-то на месте осталась, только крышечка отлетела. Из закуски была колбаса, плотно запакованная в прозрачный и гибкий плексиглас (или что это такое?) и холодец в прозрачной коробочке. Как консервы, только тоже из плексигласа, наверное. Но очень тонкого. И гибкого, в отличие от того органического стекла, из которого кабины истребителей делают. Или делали?

Серега достал маленький перочинный ножичек.

- Швейцарский! Тридцать шесть!

"Рублей, наверное" - догадался Волков. "Или лезвий?"

Его спутник ловко открыл одно из лезвий, так же ловко вспорол оболочку колбасы и нарезал холодец прямо в баночке. Потом достал из шуршащего пакета две прозрачные рюмки:

- Держи!

И щедро плеснул в тару:

- Серег, я не...

- Давай, за Красную Армию и товарища Сталина, царствие ему небесное.

Волков подивился формулировке тоста, но все-таки выпил. Хорошо, что теплая водка в то горло попала. Там, дома, не выпил бы, а достал бы пистолет и повел во внутренние органы. А здесь?

Здесь товарищ Сталин уже не жив. Или жив? Нет, конечно, жив. Но жив, так сказать, диалектически, в умах и душах.

- Ой, хорошо пошла, - выдохнул Серега. Потом он зажмурился, на секунду замер... В эту секунду голос сверху сказал:

- Яузаслещлосиноостровскоооо...

- Леш, а ты, правда, из того, сорокового года? А ты Сталина видел? Ты только мне правду скажи, а?

- На какой вопрос отвечать первым? - водка еще не подействовала на язык, и Волков говорил внятно.

- На оба.

- Да. Из прошлого. Да. Видел. В кино. Только это для тебя прошлое - а для меня настоящее.

- Как к тебе туда попасть?

- А я не знаю, Сереж.

- А давай еще по одной?

А потом была еще одна, и еще. Сознание моментами терялось.

Почему русский человек пьет? Ведь пьют все, но только пьянство русских вошло в историю, хотя те же немцы, англичане, финны, греки... Да все! Пьют чаще и больше. Просто так получилось, что русский человек пьет в двух случаях - от скуки и с радости. А напивается только в одном - с горя. И кто виноват, что у русских горя бывает больше? Без горя живут только дураки.

- А давай!

Вот так, одна за одной рюмочкой, и доехали до нужной станции. А там шли пешком, через буераки, по брошенным шпалам, между черных бараков, освещенных смугло-оранжевыми фонарями. Шли и пели:

- Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Орал больше Серега, Леха так, подкрикивал, ведь песня была написана аж в сорок четвертом году, а до него Леха Волков еще не дожил. А может, не доживет... Тем не менее:

- Из сотен грозных батарей, за слезы наших матерей, за нашу Родину - огонь! Огонь! ОГОНЬ!

Долго ли слова выучить?

Перед самым домом Сергей вдруг приложил палец к губам:

- Тихо, Леха! Жена - она свирепее Гитлера, если ее не вовремя разбудить.

- А шо Хитлер? - пилотка едва не упала с головы.

- Нишо! Тихо! Давай еще по одной, перед сном...

В дом вошли, разувшись. Сапоги и ботинки оставили у входа на пороге белого двухэтажного дома, обитого деревом изнутри. "Богато!" - подумал Волков, и хотел было спросить за источники дохода, но не успел. Серега его потащил на второй этаж.

Ну как второй этаж? Чердак переделанный.

Сквозь окно падал сиреневый свет фонарей, и эта сирень обтекала нехитрую обстановку: стеллаж с десятками книг, мерцающих блестящими обложками, узкую кровать рядом со стеллажом, желтоватый стол с белым и плоским эмм... Штука, в общем, такая. Как мини-киноэкран. И еще шумит что-то под столом.

- Да никак вентилятор на папе с мамой не могу смазать! - поймав взгляд Волкова, виновато улыбнулся Серега.

- Шо? - не понял Волков, едва выговаривая звуки и буквы.

- Нишо, - пьяно мотнул подбородком Серега. - Вот кровать, вот книги, свет здесь включается. Интернет безлимитный, можешь сидеть, сколько захочешь.

- А покурить? - незнакомые слова пролетали мимо нагруженного разнообразным алкоголем сознания лейтенанта.

- Покурить... Ну, в окно кури. И чинарики туда выкидывай. Только дом не подожги.

- Ну что ты, Серег! А туалет здесь где?

- Туалет...

И Серега ткнул пьяным пальцем в незаметную дверь в стене.

- А вода?

- Там же... Все! Я спать!

И Серега ушел, осторожно прикрыв дверь и скрипя ступеньками.

Через некоторое время снизу донесся раздраженный женский голос. Голос, причем, двоился в сознании Волкова. Один голос хихикал, другой бранился. Слов было не разобрать, но было ясно - жена! Жена... Существо хтоническое и сакральное. От одной фразы в ЗАГСе "ЭТА ЖЕНЩИНА - ТВОЯ ЖЕНА!" большинство мужиков в священный ужас впадают. Вот был в училище капитан Яговкин, что преподавал на первом курсе марксистско-ленинскую философию, так он был насколько деволюб, настолько и женоненавистник. В смысле, свободных женщин обожал, а вот жениться - не дай Боже! "Женщина есть последний пункт в развитии человечества! Дальше - либо влево, либо вправо! Или сзади..." Диалектика во всех диагоналях, так сказать. Гегелевская, ага...

Волков положил пилотку на стул, потом расстегнул портупею. Кобура гулко стукнула рукояткой револьвера. Потом снял гимнастерку, сапоги, галифе...

И улегся на койку.

Странно так бывает.

Вот хотел спать - лег. И не хочешь. Сразу не хочешь. Только потолок в сиреневой темноте перед глазами вертится, словно лопасти виденного в кинохронике геликоптера. И тошнит, не то от выпитого, не то от пережитого.

Волков сел на кровать и провел рукой по потному лбу. Тело потрясывало. Причем так забавно, местами. То ноги затрясутся, то мышца на боку, то руки вдруг. Лейтенант с силой провел правой рукой по глазам. Попытался привстать. Получилось с трудом. Побрел к заветной двери. Когда ее открывал, вписался лбом в косяк. "Хорош я завтра буду, с фингалом..." - мелькнула вяловатая мысль.

А куда я завтра? Зачем я завтра? А самое главное, к кому я завтра?

Волкова вырвало. Потом еще раз и еще, и кисловатая горечь во рту и глотке отуманивала его мысли, а из-под пола доносилось затихающее бубуканье голосов.

Наконец, он уснул, обняв унитаз, как друга. Белого и холодного друга всех пьяниц всех времен и всех народов. Какая разница между кальвадосом, ромом и водкой? В блевотном послевкусии вся разница. А пока - спать, спать, спать, на подушке из белого фаянса. И не стыдно ни разу! Стыдно потом становится.

ГЛАВА ПЯТАЯ "Ни подруги, ни жилья, вот и ты, а вот и я, и куда теперь мне деться?"

Когда Волков проснулся, его еще пошатывало. Вернее, не так. Сам он шататься не мог. Земля, вращающаяся вокруг своей оси, роняла его на пол. Кое-как приподнявшись, он обхватил руками умывательную раковину и попытался посмотреть на себя в зеркало. Получилось это с третьего раза, когда ресницы разлепились.

Лейтенант хотел обругать себя, но язык его прилип к нёбу и деснам, совершенно не желая ворочаться. Мысли тоже прилипли к черепной коробке и отлепляться не хотели. И только звонннннннн.... Скачущий, от левого к правому уху.

Волков попытался открыть воду, но вместо этого глухим ударом воткнулся головой в зеркало над умывальником. Хорошо, что не разбил. Включил воду. Осторожно сполз до источника живительной влаги, прильнул...

Кто похмелья не испытывал - тот жажды не знает. Даже если в пограничной Кушке служил.

- Мама моя женщина. Роди меня обратно... - попросил сам у себя Волков и, шатаясь, побрел в комнату.

А там уже рассвет заглядывал через окно.

Пьяные - забавные существа. Вот нажрался, проблевался, воды попил... А от воды опять пьяный становишься. И нет бы - в кроватку лечь, проспаться... А не хочется уже. Впрочем, надо поспать. День тяжелый и непонятный будет.

Волков шагнул было к кровати, на которой скомканной кучей белело одеяло, но тут его мотнуло, и он уперся рукой в стол, пошатнув его. Плоский ящик на столе вдруг вспыхнул синим светом, словно передвижной киноэкран.

- Оппа! - и лейтенант прямо сел на кривой стул. Или криво на прямой? Да без разницы. Сел же?

"Интересно, откуда проектор светит?" Волков оглянулся - кинопроектора видно не было. "Изнутри, чи шо?" - лейтенант заглянул за ящик. Никаких устройств там не было - только провода. Они тянулись к мигающему маленькими лампочками ящику под столом. Лейтенант полез под стол, потом долго смотрел на этот ящик, но решил ничего не трогать. Вот Серега проснется, тогда и...

В этот момент небольшой киноэкран погас, и в комнате резко потемнело.

"Сломал, что ли, чего?" - напугался Волков и резко разогнулся, ударившись башкой об столешницу.

Экран опять вспыхнул.

Если бы лейтенант был верующим, то перекрестился бы, на всякий случай. А так как он был атеистом, то полез проверять причину мигания экрана, хотя и не без страха. Ну неужто и тут чего сломал, как вчера утром окно и чайник?

Перед ящиком с экраном лежала плоская печатающая машинка. Такая плоская, что непонятно, откуда у нее бумага вылазит. Почему печатная машинка? Ну, сразу же понятно - буквы, латинские и русские. Еще непонятные клавиши. Хотя нет! Эти вот - понятные. С цифрами. Один, два, три, четыре, пять... Правда, рядом с цифрами какие-то значки. "Восклицательный знак" - понятно. А это что за улитка, похожая на греческую букву "альфа"? На клавикорд смахивает.

Рядом с плоской машинкой для печатания букв лежало непонятное устройство, светившееся алым светом изнутри. Оно выглядело горбатой кучкой фиг знает чего. Эбонита? Нет, вроде. Эбонитовые медальоны - черные. Хотя по текстуре, на первый взгляд, с этим похоже. Впрочем, тут эту пластичную массу любят использовать везде. Волков осторожно ткнул пальцем устройство.

Ничего не произошло.

Хотя нет, произошло.

Маленькая стрелочка на мониторе вдруг шевельнулась.

Волков повторил опыт, уже смелее.

Опять шевельнулась. Как раз в ту сторону, куда лейтенант эту хрень толкнул. "Так... Понятно. Это как бы если плоскость стола развернуть перпендикулярно, то получится, что "хрень" - это стрелочка на экране? А если так? Оппа! А почему эта стрелочка в палочку превратилась? Уффф... Снова в стрелочку..."

За исследованием взаимосвязи "хрени" и стрелочки на экране кинопроектора и похмелье внезапно забылось. Волков осторожно сел в кресло и начал увлеченно водить "хренью" по экрану. И она слушалась! Ничего сложного! Оп! А это что?

До этого момента лейтенант совершенно не обращал внимания на надписи на экране. А тут вдруг нечаянно нажал на кнопочку "хрени" - их там, кстати, было две и, зачем-то, колесико посередине, - и во весь экран выскочила белая такая простыня с иностранной надписью "Google".

- "Гоогле", - вслух прочитал Волков на языке вероятного противника. -"Мне повезет"!

Волков не понял последней фразы. Куда повезет? К кому повезет? Что повезет? Непонятно...

Между "Гоогле" и "Мне повезет" светилась, обведенная синим, строка. В строке мигала палочка.

- И шо? - негромко сказал Волков и поводил "хренью" по столу. Стрелочка ему подчинялась, но смысл? Больше ничего не происходило. Волков задумчиво оперся на локоть и...

В строчке побежали буквы!

"сссссссссссссспррлпеакрпавмисчтим"

- Ух ты! - тихо (хозяева спят!) вскрикнул лейтенант и тут же убрал руку с плоской пишмашинки.

А потом стал долго и осторожно тыкать по клавишам. Букв в строке становилось все больше и больше, пока Волков случайно не нажал кнопку "Бакспасе". Палочка тут же стерла бестолковое сочетание букв.

- Тааак... - Волков довольно потер руки и начал печатать. Одним пальцем. Указательным.

ОДЕССА.

И ничего не произошло.

Тогда лейтенант снова стер с экрана буквы. Подумал. Набрал свое имя. "АЛЕКСЕЙ ВОЛКОВ". Посидел, довольный сам собой, любуясь на черные буквы в голубой строке. Снова стер.

Потер колючий подбородок.

"И в чем закавыка? Ну, напечатал я на машинке свое имя? И смысл?"

Потом вдруг вспомнил...

Набрал в строке снова: "Неизвестный солдат".

И опять - ничего.

Просто белый экран, "гоогля", "неизвестный солдат" и "мне повезет".

Волков потянулся было к клавише "бакспасе", но тут его слегка качнуло - похмелье же - и он уронил указательный палец на квадратно-корявую клавишу "Ентер".

Экран моментально вздрогнул и рассыпался на десятки синих и черных строчек.

"Опять все сломал!" - уже привычно испугался Волков, но так же привычно потянулся к горбатой "хрени" и плоскому "клавикорду".

Ага... При наведении стрелочки на синюю строчку - появляется ладошка. И палец вытянутый. Наверное, нажать чего надо? А если вот этот "Ентер" опять нажать?

Алексей попытался убрать руки с горбатой "хрени", но палец опять дернулся и нажал кнопочку, что слева от колесика. Ух ты! Открылась новая страничка! Понятно! Это же как электрическая книга - пальцем тыкаешь в оглавление, и открывается нужная страница. Ай и молодцы же потомки, какую удобную штуку придумали! Электрическая книга, надо же... Так... А что это у нас тут написано?

"Моги́ла Неизве́стного солда́та - мемориальный архитектурный ансамбль в Москве, в Александровском саду, у стен Кремля.

На надгробной плите установлена бронзовая композиция - солдатская каска и лавровая ветвь, лежащие на боевом знамени.

В центре мемориала - ниша с надписью "Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен" (предложена С. В. Михалковым) из лабрадорита с бронзовой пятиконечной звездой в центре, в середине которой горит Вечный огонь славы.

Слева от могилы - стена из малинового кварцита с надписью: "1941 ПАВШИМ ЗА РОДИНУ 1945"; справа - гранитная аллея с блоками из тёмно-красного порфира. На каждом блоке - название города-героя и чеканное изображение медали "Золотая Звезда". В блоках содержатся капсулы с землёй городов-героев."

Вот блин! А он в библиотеку хотел попасть... Вот же она, перед носом! Отлично... Теперь ткнуть по синенькому примечанию: "Великая Отечественная война"...

А потом пропало время и пространство. Волков торопливо тыкал по примечаниям, жадно приблизившись к экрану. Вот она какая - война. Брест, котлы сорок первого, Вязьма, оборона Одессы, битва за Москву, блокада Ленинграда... Сталинград! Ну, мать твою, как же так? Как же до Сталинграда допустили?

Да, война оказалась не такой, какой ее писали.

Ни малой крови, ни на чужой территории. Как же его звали? Над той книжкой не смеялись, верили писателю со смешной, блатнявой фамилией Шпанов.

Ее издали в "Библиотечке командира", и курсанты пехотного училища читали ее в общеобразовательных рамках. Там наши героические бойцы и командиры отразили агрессию со стороны буржуйских государств и пошли нести стяг мировой революции по горящему миру. А вот в реальности оказалось не так. И кто ж виноват?

"Так это ж я виноват!" - вдруг подумал Волков.

И стало нестерпимо стыдно.

Вот это вот - он, ОН! - сидит тут в исподнем перед умной электрической машинкой и, неловко тыкая в ее экран, изучает, как убивали его однокурсников. Нет, не так. Их убивают прямо сейчас. Время не имеет конца и начала. У времени нет правой и левой стороны. Время - вечно. А что это значит? А это значит, что их убивают вечно.

Вот блин, сейчас у нас июнь пятнадцатого года? Значит, они уже почти семьдесят пять лет умирают. Постоянно умирают. Ведь если время вечно - то и мы тогда вечны? Вот как же так? Вот я же с Островко совсем недавно говорил! И с Сашкой Сюзевым! Они же еще живы? Или они уже живы?

Время - вечно. И мы в нем вечны.

А значит - вечна и та пуля, разрывающая грудь.

И вечен тот огонь, который сжег ту белорусскую деревню... Хатынь, да?

И вечны гвозди.

Пот проступил на Лешкином лбу.

А ведь они еще живы! Там, в сорок первом, все еще живы! Ведь июнь еще идет! До войны еще неделя и можно успеть! Предупредить все это.

Вот - оно! Вот о чем говорил профессор Шпильрейн. Вот оно - когда ты поймешь, тогда и вернешься.

Надо карандаш найти, чтобы записать все это. А где тут карандаш?

Лешка поискал его на столе, но нашел только стопку чистой бумаги. Чем же потомки делают выписки из своей электрической книги?

Волков отодвинулся - от жеж! У них и кресла на колесиках! Удобная фигня, однако, можно по комнате туда-сюда кататься! - и собрался было идти и будить Сережку. Да, да, сон - это святое. А если ты вот так - раз и обратно в сорок первый? Доспит потом. Нужен карандаш, обязательно нужен. Чтобы Хатыни не было.

Впрочем, зачем Серегу будить?

Надо порыться в мешке. Обычно Лешка постоянно таскал с собой набор карандашей. Полезная для командира привычка. Но то дома, в казарме. А тут и забыл, брал он с собой или нет?

Волков встал с колесного кресла и шагнул к стулу, на который аккуратно развесил форму. Но тут голова закружилась, и его шатнуло в сторону кровати. Пытаясь не загреметь на весь дом, лейтенант, вытянув руки перед собой, свалился в мягкую и теплую постель.

И постель немедленно завизжала. От неожиданности лейтенант попытался отпрыгнуть, но, вместо этого, все-таки, сгрохотал на пол.

Пока он пытался сообразить, что к чему, в комнате загорелся свет. Сначала ярко-желтый у кровати, а потом и верхний.

На ней сидела девчонка, прижав одеяло к груди и не переставая визжать.

- Лизка, ты? - раздался за спиной хриплый голос. - Ты откуда взялась?

Волков оглянулся. На пороге комнаты стоял Серега и щурил глаза, держа в руках здоровенную биту для лапты. Визг тут же затих, словно его выключили. Хотя Серега был страшен - красноглаз и растрепан. Особенно борода была ужасна. Точь в точь Карл Маркс спросонья.

- Пьянь! - раздался еще один голос из-за спины Сергея. На этот раз женский. - Пьянь подзаборная. Я же тебе вчера говорила, что Лиза в гости ко мне приедет и заночевать останется. Забыл?

- Забыл, - прогудел хозяин дома, опуская биту. - Да я...

- Я ее сама сюда отвела, когда ты приперся, алкаш!

- Что случилось, Лизок? Ой, а это еще кто? - сердито спросила, видимо, жена Сергея.

Да уж... Ростиком она хозяину подмышки, но Волков ее напугался больше всего остального. Страшнее сердитой женщины - только разъяренная женщина.

- Да я же тебе вечером забыл сказать, что... - обернулся к ней Серега и попытался приобнять, гулко уронив биту.

- Во-первых, не вечером, а ночью, дорогой, - увернулась от объятий жена. - Во-вторых, не сказал, а промычал! Пьянь! Вы кто, молодой человек?

Волков попытался привстать, но обнаружил, что сидит в одном исподнем и решил не вставать, просто повернувшись лицом к хозяевам.

- Я лейтенант Волков, я из Одессы...

- Здрасьте! - и жена, резко развернувшись, вышла из комнаты.

- Ну, Маш, ну чего ты! Ну, ерунда какая случилась! - крикнул ей вслед Серега. - Ну, подумаешь!

Потом растерянно подобрал биту, нелепо покачал ей перед собой.

- Это... Ну, все равно уж, это... Вы пока познакомьтесь, что ли... Я... А который час вообще?

Волков пожал плечами.

- Пятнадцать минут шестого, - подала голос Лиза.

- Нда... Поспали... Ладно, я сейчас, вы это...

С утра Серега был не столь красноречив. Сказывался бурный вечер, наверное. Он махнул битой, едва не попав себе в нос, и поплелся за женой.

- Лиза, вы простите меня, все это так неловко получилось, - не оборачиваясь, сказал лейтенант. Все же смотреть на полуобнаженную чужую женщину стыдно.

Лиза фыркнула:

- Я думала, что на меня Годзилла свалился.

- Кто?

- Совсем вы плохи, товарищ лейтенант. Не поворачивайтесь, я оденусь.

За спиной что-то соблазнительно зашуршало. Потом защелкало и даже вжикнуло.

- Я все! Можешь оборачиваться, маньяк.

- Я... Я тоже не одет... - стеснительно пробормотал Волков.

- Да? - судя по голосу, все еще дрожащему, Лиза сильно удивилась. - А это что за белый костюм на тебе?

- Кальсоны, - ответил Волков и покраснел.

- Ни разу не видела. Хорошо, одевайся, я отвернусь. Но учти, у меня есть электрошокер!

Волков пожал плечами. Слово незнакомое, но по сути, понятное. Электрическая шокирующая машинка. Когда Волков первый раз лампочку Ильича увидел, тоже шокирован был.

Одевался он гораздо дольше, чем Лиза. В училище на свежую голову и сорока пяти секунд хватало, но то ведь на свежую. В правую штанину, например, Алеша только с третьего раза попал. Все упасть тянуло. Да и с портупеей намучался, она вся перекрутилась ночью.

- И я все... - с облегчением выдохнул Волков, огладив гимнастерку. Только теперь он обернулся.

- Долго же ты одеваешься, как девица красная, - усмехнулась Лиза.

Стояла она лицом к зеркалу, насмешливо разглядывая через него Алексея. Женская хитрость непобедима.

- И впрямь, красная, - хмыкнула девушка, глядя, как лейтенант опять засмущался. - Странно ты одет. Я такую форму только в кино видела.

Волков махнул рукой. Ему уже надоело объяснять:

- В нашем Одесском пехотном училище такая форма нынче.

- Да? Надо же... Как в фильмах про войну.

И только сейчас он разглядел нечаянную соседку по гостевой комнате. Невысокая, как и жена Сереги, но более... Эмн, формы более такие, выдающиеся, что ли. В размерах женских он не разбирался, но тут было что взглядом огладить, да и не только взглядом.

- Что уставился? - как-то устало и, одновременно, укоризненно посмотрела девушка на парня.

- А? Я это... Алексей меня зовут.

- Лиза. Вот и познакомились, - она протянула лейтенанту маленькую ладошку для рукопожатия. Лейтенант вдруг эту ручку неловко поцеловал, совсем как тогда, в своем сорок первом. Вообще-то он осуждал эти старорежимные штучки, считая мещанством и унижением женщины. Ведь настоящая советская девушка-комсомолка, в первую очередь, друг и товарищ. А товарищам разве руки целуют? Не церковники же, в самом деле. Хотя полковник Карпов жене своей руку целовал же.

- Ух ты какой, - воскликнула Лиза, но руку не выдернула. - Сначала к бедной девушке в кровать прыгаешь без разрешения, а потом руки ей целуешь? У нас, в Москве, наоборот делают.

- Я нечаянно...

- Руку нечаянно поцеловал?

- Нет, то есть... Да... Я не это имел...

-Я в курсе, что не это имел, я б почувствовала этим.

Лиза явно издевалась над молодым лейтенантом, словно мстила за внезапную побудку. На его счастье, в комнату вошел Серега, зачем-то постучавшись. На этот раз вошел спокойно, без биты.

- Познакомились? А вы куда собрались?

- Познакомились, он меня соблазнить пытался. Сначала белыми подштанниками, хорошо хоть чистыми, а потом за руку схватил, целоваться полез, - без тени улыбки заявила Лиза.

Волков аж задохнулся, не зная, что сказать.

- Лизка, перестань, - поморщился Сергей. - Леш, ты внимания не обращай на нее. Самую глупую женщину самый умный мужчина никогда не переболтает. А Лизавета у нас чемпион по...

- Глупости? Спасибо... Мааааш! Меня твой муж дурой назвал! - закричала девушка.

- Не ори, а? Башка и так раскалывается, - схватился за виски Серега.

- А тебе он что, насильно водку с пивом мешал? - кивнула она в сторону лейтенанта.

- Помолчи, а? - взмолился хозяин дома. Выражение его лица было столь страдальческим, что Лиза засмеялась.

- Ладно, не буду больше.

- Так вы куда собрались?

- У меня дел по горло сегодня. Шопинговать буду. Вчера хотела Машку уговорить, да та в отказ. Ты ж на работу валишь.

- На работу, на работу, - как-то радостно ответил Серега. - А мать с детьми. Леш, а ты куда?

- Ну... Просто одеться. Да и пора тоже. Загостился.

- Ну да... А то оставайся, я вечером приеду, поговорим еще...

Волков представил себя в компании сердитой жены и толпы детей. Воображение сразу нарисовало нехорошую картину.

- Нет, у меня тоже дел за гланды.

- Ну, смотри сам, - Серега согласился с явным облегчением. - Тогда пойдемте завтракать.

Завтракали они в полной тишине. Вернее, молчали мужики, а женщины трепались о своем. Причем на каком-то тайном языке. Так разговаривают разведчики и китайцы, никого не стесняясь. Ботокс, люрекс, фитнесс, татуаж и прочие пароли в виде иероглифов. Впрочем, Волков не обращал на их чириканье внимания. Без того проблем было.

Еда, вот, в горло не лезла, это да! Даже яичница с мелко порубленным мясом и лучком. Борщика бы сейчас... Или соляночки... После порции кофею с молоком Серега предложил пойти покурить.

А двор был по-весеннему красив... Тонкая, нежная, полупрозрачная зелень деревьев едва скрывала глубокое голубое небо, словно фата лицо невесты. И утренний румянец солнца пробивался через эту весеннюю фату.

- А у нас уже все в цветах, - зачем-то вспомнил Одессу Волков.

- Хорошо там у вас, - в ответ вздохнул Серега.

- Да... Слушай, Серег, а ты в лапту, что ли, играешь?

- В какую лапту?

- Ну... В лапту. А чего ты с битой приперся?

- Это бейсбольная. А что, они одинаковые?

- Я не знаю... - пожал плечами лейтенант.

- И я... - хмыкнул Сергей. - Да я спросонья подумал, что вор залез, времена нынче неспокойные. Я ее всегда под кроватью держу.

- Купил бы пистолет. Или револьвер. "Бульдог", например. Очень удобно с собой носить.

- Тьфу, блин! Вечно забываю, откуда ты. Какой револьвер? У нас оружие под запретом.

- Да? - удивился лейтенант. - Это вы зря...

- Согласен, зря. Вот и приходится биту держать. А у тебя что...

- Ну да, в кобуре таскаю. Показать?

- Оппа... А я вчера не обратил внимания... Не, сначала увидел, думал модель, а потом забыл... Это хорошо, что забыл.

- Почему?

- Да взял бы посмотреть и стал по воронам фигачить.

- Сереж, это ж боевое оружие, какие вороны?

- Ведь пьяные были... Я знаю, что такое оружие. Воевал в Приднестровье.

- Приднестровье? У вас что, война рядом с Одессой была?

- По- вашему - в Бессарабии. Рядом, да.

- А мы как-то без войны обошлись...

- Это вы, у вас Сталин есть... Слушай, а ты ментов не боишься? Прицепятся с документами, и пиши пропало.

Лейтенант опять пожал плечами:

- А что делать? Это ж мое оружие. Личное. А если я вернусь через полчаса и без оружия? Ты что?

- Расстреляют? - усмехнулся хозяин.

- Не говори ерунды. Не война же еще. Пока не война. Но вот по всем линиям пропесочат - мало не покажется.

Докурили. Затушили окурки в старой консервной банке.

Серега вдруг предложил еще по одной:

- Не накурился с утра, будешь?

- Не, мне хватит.

- Дай тогда свою папиросину. Чтоб продрало, как следует.

- Держи, - протянул Волков коробку "Беломора".

- Настоящие? - хмыкнул Сергей и вытащил предпоследнюю папиросу.

- Нет, с Малой Арнаутской. Конечно, настоящие. У вас тут брал...

Серега с наслаждением затянулся и жутко закашлялся, подавившись крепким, пролетарским дымом советского производства.

- Даа... - сипло протянул он, откашлявшись. - Я теперь до обеда курить не смогу.

И с уважением посмотрел на дымящегося табачного монстра.

- Пожалуй, надо на такие же перейти. Экономнее для бюджета. А то с этих суперлегких никак не накуриваешься. За день две пачки уходит, блин.

- С каких, с каких? - переспросил Волков.

- Держи, попробуешь - поймешь, - Сергей протянул пачку каких-то иностранных сигарет. Заметив взгляд лейтенанта, усмехнулся:

- У вас там, в сорок первом, меня, небось, за шпиона бы приняли?

- Ну, если бы ты крался с фотоаппаратом в сторону секретного завода, надвинув шляпу на глаза, чтоб не заметили, то конечно. Ты что, думаешь, шпионов маскироваться не учат? Он рядом с тобой лет двадцать прожить может, а ты и не узнаешь, что он шпион, пока за ним НКВД не придет.

- Приходили? - пристально посмотрел на лейтенанта Сергей.

- Зачем? К честным людям НКВД не ходит. Честные люди туда сами за помощью приходят. А что?

- Ничего.

Сигареты и впрямь оказались дрянью. Такое ощущение, что воздухом куришь.

- И в чем смысл? - недоуменно повертел сигарету лейтенант.

- Типа, менее опасны для здоровья.

- Серег, ты сам подумай, что опаснее - три-четыре папиросы в день или сорок штук этих легких? Это все извраты капитализма, нам на политзанятиях рассказывали. Капиталист может пойти на что угодно, если это ему принесет прибыль. Вот сколько твоя пачка стоит?

- Полтинник.

- Ого! Значит, ты сотню в день прокуриваешь? А "Норд" у вас сколько стоит?

- Ни разу не видел в продаже.

- Я тоже вчера искал, не нашел. Пришлось "Беломор" за тридцать брать. Но, предположим, что одна пачка "Норда" сто рублей тоже стоит. Там двадцать пять штук. То бишь, я потрачу на пять дней сто рублей. А ты пятьсот. Вот так вот. А если в "Беломоре" пересчитать, так и вовсе рублей шестьдесят у меня на круг выходит.

- И сдохну раньше, ага, - ответил Сергей.

- Ну, это еще бабушка надвое сказала. Я, смотрю, у тебя турник есть? Сколько раз подъем с переворотом прокрутишь?

- С похмелья? Да я шагнуть боюсь, в кусты улечу в ритме танго.

- Смотри, - расстегивая портупею, Волков шагнул в сторону самодельного турника.

- Леша, не надо, ты мне сейчас весь двор заблюешь. Леша!

Волков набросил гимнастерку и нижнюю рубашку на перила, подошел к турнику, сверкая голым торсом, поплевал в ладоши:

- Считай!

И небо завертелось...

Зря он это сделал, честно говоря. Где-то на двадцатом подъеме его действительно начало тошнить яичницей. Мда... А в нормальном состоянии Волков сто легко делал. Впрочем, рекорд училища держался на пяти сотнях.

На двадцать первом перевороте лейтенант увидел, вися вниз головой, смеющийся взгляд Лизы из окна второго этажа, и это его сбило с ритма. Он кое-как спрыгнул с турника. Земля ощутимо покачивалась. Действительно, не стоит гимнастикой с такого бодуна заниматься. Хотя, честно говоря, тело соскучилось по физическим упражнениям - мышцы радостно заныли.

- Ну ты, брат, даешь! - одобрительно кивнул Сергей. - Спортсмен!

- Я командир Красной армии! Слушай, а эта Лиза, кто она?

- Сестра жены, а что?

- Да я так, просто спросил...

- Понравилась? - одобрительно спросил Сергей. - Она многим нравится. А вот ей мужики...

- Не нравятся? - удивился Волков.

- Не подходят. Я, говорит, с кем попало в ЗАГС не пойду, а одноразовые экземпляры мне неинтересны. Ладно, пойдем в дом.

- Нет, я тут подожду. Только сапоги заберу... Стой!

- Чего?

- Вот как эта та электрическая машинка называется?

- Какая? - не понял Сергей.

- Наверху которая. С этим... С тырнетом.

- А... Комп, что ли?

- Не знаю.

- Компьютер она называется. Ладно, хватит уже в попаданца играть.

- Хорошо...

В дом Волков решил не заходить. Не любил он семейные сцены. Впрочем, кто их любит?

Алексей навертел портянки, надел сапоги...

Из дома доносилось тихое фырчание рассерженной женщины и приглушенный успокаивающий мужской бас.

Лейтенант вышел со двора, осторожно прикрыв большую, металлическую дверь. Тихая узкая улочка вытянулась струной меж высоких, одинаково-серых заборов.

И ни одной лавочки. Видимо, здесь предпочитали прятаться друг от друга. Вздохнув, Алексей поправил пилотку, огляделся и сел на корточки. И только закрыл глаза, как внезапная тень закрыла июньское солнце.


Приложив руку ко лбу, лейтенант попытался разглядеть подошедшего.

Перед ним стояла старушка со скорбным лицом: губы поджаты, сеть морщин делала ее лицо похожим на печеное яблоко.

- Здравствуйте, бабушка, - встал лейтенант и приложил руку к пилотке.

Она молча стояла и смотрела на парня, не отводя глаз. Так смотрят только дети и старики. Лешке стало не по себе.

- Вам помочь чем-то?

- Почему ты обманул меня? - вдруг сказала она.

- Что? - удивился Волков.

- Почему ты обманул меня? - повторила старушка. - Я тебя так долго ждала...

И она протянула к его лицу сухонькую, морщинистую руку, осторожно коснулась щеки и тихонько погладила оторопевшего лейтенанта.

- А я тебя дождалась... Я же обещала тебе. Помнишь?

- Извините... - осторожно отвел руку старушки Волков. - Вы ошиблись...

- Ты не Ваня? - так же тихо сказала бабушка.

- Я не Ваня...

- А где мой Ваня?

Волков молчал.

- Прости, совсем я глазами слаба стала. Обозналась. Ты когда Ваню увидишь, скажи - я скоро приду к нему. Ты его не видал?

- Нет.

- Он в артиллерии служит.

- У нас большая армия, бабушка, - решил подыграть Волков.

- Да, - согласилась она печальным эхом. - Большая у нас война.

И тихо побрела вдоль одинаковых заборов, помогая себе клюкой.

Лейтенант долго смотрел ей вслед, не замечая, как пальцы нервно мнут вытащенную ненароком папиросу.

Скрипнула дверь за спиной:

- Лех, ты чего?

- А? - обернулся лейтенант.

Перед ним стоял Серега. Вид у него был слегка пришибленный.

- Это... Слушай, я с тобой не смогу поехать, тебя Лизка до станции подкинет. Ладно? Извини.

- За что? - удивился Волков.

- Да как-то...

Волков перебил хозяина:

- Слушай, а что тут за старуха ходит?

- Какая старуха? - не понял Сергей и почесал бороду.

- Ну, такая... Маленькая такая. Сухонькая. Глаза подслеповатые, с клюкой.

- Да нет тут никаких старух. Деревня была раньше, но вымерла. Сейчас вот дачный поселок, - он обвел рукой прямые линии заборов.

- Да? - лейтенант посмотрел в сторону, куда ушла бабка. Дорога была пустынна.

- Это у тебя с похмелья глюки.

- Что, прости? - не понял Волков.

- Галлюцинации. Бывает. Но больше так много не пей. Организм у тебя не приспособленный. Ладно, пойдем гараж открывать. Сам я машины не держу, а вот гостям годно.

Гараж был рядом - небольшая пристройка к дому. Скрипнули ворота. В гараже мирно стояла забавная зеленого цвета машинка. Сама высокая, но узкая.

- Дадзыбао! - почему-то гордо произнес Сергей.

- Плетнев! - раздался насмешливый голос из-за спины. - Сколько можно учить? Не дадзыбао, а дайхацу.

Рыжая шевелюра Лизы не уступала яркостью солнцу.

- Чего я в ваших китайских словах понимаю? - ухмыльнулся в бороду Сергей.

- Точно! - встрял в разговор Волков. - И мне слова знакомыми показались. У нас преподаватель по тактике на КВЖД в свое время служил. Время от времени щеголял китайским.

- КВЖД? А где это? - не поняла девушка.

- В Манчжурии...

- ...а Манчжурия в Китае, - закончил мысль Серега. - Лиз, стыдно не знать географию.

- У меня для географии навигатор есть, - хмыкнула Лиза.

- Ну да, раньше извозчики были... Еще Грибоедов писал...

- Фонвизин, грамотей!

- Да?

- Да. Ну да ладно...

- А что, мы китайцам завод автомобильный построили? - спросил Волков, разглядывая машину. Нет, сам ее вид не впечатлил лейтенанта. Навидался он уже тут разного. Но вот то, что китайцы стали сами машины делать, Волкова удивило. Видимо, они победили все-таки японскую военщину. Наверное, даже с нашей помощью.

- Не, китайцы сами, - пожал плечами Сергей. - Они же коммунизм строят. И заводы.

- Да? - удивился лейтенант. Пожалуй, это была одна из немногих хороших новостей за последние дни.

- Так, - Лиза, тем временем, достала из сумки ключи и побренчала ими. - Конец уроку политической географии. Мне ехать надо. А машинка у меня, кстати, японская. Ты едешь, военный? Или будешь дальше тут лясы точить?

- Еду, еду, - торопливо сказал Волков.

Плетнев же только горестно вздохнул. Ему маячил строгий разбор полётов.

Через несколько минут смешное изделие не то китайского, не то японского, не то корейского автомобильного гиганта покинуло лабиринт поселка и выбралось на трассу.

Лиза молчала, молчал и Волков. В невидимых динамиках хрипло страдала какая-то англосаксонская женщина.

- Видать, бросил ее кто, - усмехнулся лейтенант.

- Кого? - не поняла сначала Лиза.

- Да эту... Певицу.

- Ааа... Сэм Браун ее зовут. Она уж лет двадцать как страдает. Типа, он ей врал, а она его любила, типа остановись, не убивай меня своим уходом. Привычка у нас, у баб - страдать на пустом месте.

- Хм... А почему у нее имя мужское? Сэм - это же мужское имя?

- Не знаю я.

Лейтенант кивнул. За окном мелькали зеленеющие деревья и бесконечные рекламные плакаты, ставшие уже привычными.

- Тебя везти куда?

Волков задумался. Действительно, куда на этот раз?

- Елизавета, а...

- Фу! - передернуло рыжую. - Никогда меня так не называй. Терпеть ненавижу. Лиза я. Для друзей - Лиса. А ты Лизой зови.

- Ты ждешь, Лизавета, от друга привета, - внезапно пропел Волков.

- Баян, - покосилась на него девушка.

- Я не умею на баяне, - виновато пожал плечами лейтенант. - Вот у нас в училище был баянист. Первые места брал на окружных конкурсах самодеятельности. Он даже "Полет шмеля" умел играть. Но исключительно в подпитии.

- Баян - это не инструмент. Это старая, древняя и бородатая до седины шутка, которая надоела всем до смерти, - отрезала Лиза.

- Да? - удивился лейтенант. - Не знал.

- Ты как с луны свалился. Еще немного и поверю, что ты из параллельного мира.

- Я не из...

- Где тебя высадить?

- У вас тут есть публичные места, где стоят такие же машины, как у Сергея?

- Машины? - на этот раз не поняла Лиза.

- Ну... Эти... Компутеры, да?

- Компьютеры?

- Точно. И чтобы можно было посмотреть разную литературу по истории.

- Тебе интернет-кафе нужно, так? Слушай, я сейчас еду в торговый центр, там дофига всяких кафешек, хоть макдак тот же, вай-фай кругом. Сядешь спокойно и поработаешь.

Больше половины слов лейтенант не понял, но согласился на всякий случай:

- Ладно, а там дают компьютеры напрокат?

- Своего нет, что ли? Выйди с айфона или с телефона своего.

- О! - обрадовался Волков. - У вас можно подключаться к единой информационной базе с помощью телефонов? Тогда высади у ближайшего таксофона, мне надо запрос сделать.

Лиза несколько секунд с подозрением смотрела на него.

- На дорогу смотри, - посоветовал ей лейтенант.

- Знаешь что, Волков... Ты из какой деревни понаехал? Я вот смотрю на тебя - не врешь. А такую фигню несешь, лапша уже с ушей падает. Хватит уже.

Волков посмотрел под ноги. Никакой лапши там не было. И пожал плечами.

Дальше ехали молча.

- Ладно, черт с тобой... Э! Куда прешь, дебил! - заорала вдруг Лиза и, добавив пару непечатных слов, ударила кулачком по мягкой обшивке потолка.

Мимо пронеслась красная, словно расплющенная, машина. Похоже, гоночная.

- Уррроды! - продолжала материться девушка. - Понапокупают прав... Небось, сынок шишки какой.

Волков только кивнул, на всякий случай, решив про себя, что это, наверное, гонщик тренируется. Машина такая... Явно спортивная. Место для тренировки, правда, выбрал не самое удачное. Интересно, куда местный ОРУД смотрит?

ОРУДовцы появились после очередного поворота, в смешной, мешковатой форме. Они словно вынырнули из кустов, махнув полосатым жезлом.

Лиза опять матерно ругнулась, и, плавно сбросив скорость, остановилась рядом с инспектором.

- Старший сержант Мельник, - лениво козырнул гаишник. - Ваши документы.

По возрасту ОРУДовцу следовало быть полковником, а по телосложению - попом с карикатур журнала "Безбожник".

Лиза протянула права милиционеру.

Тот мельком глянул на них и сунул в нагрудный карман:

- Нарушаем, гражданочка. Пройдемте.

- Что нарушаем? - не поняла девушка.

- Скоростной режим. Превышаете, так сказать. Пойдемте, протокол заполним.

- Сколько, командир? - вздохнула Лиза и полезла в сумочку.

"Командир" глянул в салон и уставился на Волкова:

- А это кто?

Алексей не выдержал и вышел из машины, резко хлопнув дверью:

- Лейтенант Волков, ваши документы, - приложил он руку к пилотке.

- Че? - не понял толстый.

- Представьтесь по всей форме старшему по званию.

- Э, артист, ты охренел, что ли? - сдвинул фуражку на затылок ОРУДовец. - Сядь в машину и не отсвечивай.

- Между прочим, - вдруг сказала Лиза, - это известный актер Волков. И мы спешим на сьемки. Вы слышали, что Михалков новый фильм снимает? А это исполнитель главной роли. Он в "Бригаде" играл, между прочим. Одна минута простоя съемочной бригады, опять же, стоит десять тысяч долларов.

- Ааа...

- А он в роль вошел, товарищ старший сержант.

Волков же продолжил гнуть свое:

- Между прочим, только что мимо вас пронесся красный гоночный автокар. И он создает аварийные ситуации на дороге. А в таком потоке автомобилей это чревато человеческими жертвами.

За время разговора мимо Лизиного "Дайхацу" пропыхтели две тяжелых фуры и тройка легковых автомобилей. Основной поток шел из города - москвичи ехали на природу.

- Слышь, артист, мне пох, где ты там снимаешься, сейчас ты руки на капот положишь...

Лиза выскочила из машины:

- Ну, господин полицейский, мы, правда, очень спешим. Давайте я штраф на месте оплачу, без квитанции. У меня вот две тысячи есть...

- Товарищ милиционер, документы предъявите! - стал закипать Волков.

- Сядь в машину, дурак! - крикнула ему девчонка.

- Вас, артистов, лечить надо, - буркнул старший сержант и протянул потную толстую ладонь за деньгами. Потом лениво козырнул:

- Проезжайте...

Лиза едва затащила Волкова в машину и резко дернула с места.

Через несколько минут, когда пост орудовцев исчез за поворотом, он ошеломленно спросил девушку:

- А зачем ты ему денег дала?

- А мне что, без прав надо было остаться? Ты какого лешего полез? Тебя кто просил? Попала на две штуки, блин. Так бы тысячи хватило.

- А почему он...

- Потому что! Потому что на дороге всегда прав только гаишник!

- Кто?

- Полицай, твою мать! Думаешь, они тут стоят для безопасности? Они просто рубят бабло.

- Чем? У него же топора нет, - не понял Волков.

- Волшебными палками рубят. Я даже не превышала. Хотя нет, чуть-чуть есть - на десяток. И этого хватит. А буду права качать - застряну тут до вечера. И найдут, к чему прикопаться. Бинт в аптечке просрочен, например. Лишение прав навечно обеспечено.

- Как может быть бинт просрочен?

- У них может быть всё, - резко сказала Лиза.

- А почему тогда ту машину, красную, не остановили?

- Потому что на "Феррари" ездит элита. Ее остановишь - вылетишь с работы как миленький. А доят они нас.

- Хм... А у нас все не так...

- У вас?

- Да, у нас в Советском Союзе.

Лиза опять покосилась на него и промолчала на этот раз. А Волков продолжил, расстегивая нагрудный карман:

- Я тебе отдам деньги. У меня есть.

- Да заткнись ты, - прошипела Лиза. - Советский человек... Запомни - здесь человек человеку враг и доильный аппарат. Понял?

- И я?

- И ты.

- Дурацкая у вас страна.

- У тебя лучше, что ли?

- У меня? У меня лучше. Мы там друг за дружку держимся. А вы тут... Только собачиться умеете.

- Капитализм, че. Каждый сам себе волк.

- Это плохо, - вздохнул Алексей. - Держи деньги.

- Иди в жопу, - выдохнула Лиза.

Он положил деньги на черную панель перед стеклом. Бумажки немедленно скатились на пол. Поднимать их никто не стал.

Дальше ехали и молчали.

Не доехав до МКАДа, Лиза свернула направо - к гигантскому зданию, перед которым припарковались сотни, если не тысячи автомобилей.

- Все, приехали, - скомандовала она. - Выходи. И деньги свои забери.

- Не буду, - буркнул Волков.

- Обижусь, - ответила Лиза, внимательно смотря в глаза лейтенанту.

- Какая ты... - вздохнул лейтенант.

- Какая?

- Как будто тебя кто-то очень сильно обидел. Давно обидел. А простить до сих пор его не можешь.

Лиза фыркнула и вышла из машины, громко хлопнув дверью:

- Все, прощаемся.

Делать было нечего. Лейтенант подобрал две бумажки с пола, сунул в карман и тоже вышел из авто.

- Дверью не хлопай, не холодильник! - и ткнув кнопку на черном круглом брелоке, девушка гордо пошла в сторону здания. Так гордо, что Волков долго еще старался не смотреть ниже ее пояса.

А потом пошел следом - искать место с компьютерами.

К любопытным взглядам он уже привык, все-таки даже в этом сумасшедшем мире немногие ходят в форме лейтенанта РККА.

- Папа! Смотри! Солдат идет! - завопил какой-то малыш из открытого окна машины, в багажник которой пыхтящий мужик споро укладывал большие желтые мешки. Мужик быстро посмотрел в сторону лейтенанта и слегка завис.

- Ишь че... - только и сказал он.

А Волков, улыбнувшись мальчугану, приложил руку к пилотке и зашагал дальше. Пацан неуклюже приложил свою пухлую ладошку к панамке и засмеялся.

Да...

Здание поражало своими размерами. Чтобы посмотреть на последний этаж, приходилось придерживать пилотку, чтобы не свалилась. Гигантские плакаты с непонятными надписями закрывали собой почти весь фасад. "Формула Дивана" - а у диванов есть свои формулы? Или вот - "Магнит". Магазин для физиков, что ли? "Увидите дешевле - снизим цену!" Ой, как правы классики - капиталисты готовы на все, лишь бы купили у них. И ведь обманут, по любому обманут! "Деньги за пять минут!" - интересно, а это что? Нет, нет, заходить не будем. Скорее всего, ростовщики.

А еще сверху вещало радио: "Электронные сигареты! Лучший способ бросить курить!" Хм... Кстати, папиросы кончились. Где тут можно купить?

Привычных киосков с красной надписью "Табак" не было, и лейтенант подошел к мужику в черной, какой-то фашистской форме, мрачно смолившему около входа в здание. Таких эсэсовцев показывали в фильме "Если завтра война".

- Извините, не подскажете, где тут можно табака приобрести?

- На четвертом этаже "Мир табака" есть, - не глядя, буркнул в ответ черномундирный. На боку его висела палка, точно такая, как у тех орудовцев на шоссе.

- Ага, - согласился Волков. - А компьютеры тут есть?

- На третьем, - только после этого черный глянул на лейтенанта и, опять же, оторопел. - Ну ты, блин, мужик...

После этого протянул пачку:

- Держи. Че, к двадцать второму готовишься?

- Ага, - кивнул Волков и. заранее предупреждая вопросы, добавил, - Реконструктор я.

И тут вспомнил, что в вещмешке сигареты есть. От Тани остались...

"Неизменный стиль кэжуал!" - радостно сказало радио.

Лейтенант достал пачку и прикурил от протянутой зажигалки.

- Молодцы вы, - вздохнул черный. - Хоть кто-то помнит...

Волков кивнул, тоже затянулся и тут же закашлялся.

Сигареты отдавали мятой. Противно, но терпимо. И курить такие неудобно. Узенькие, в губах теряются. После второй затяжки Волков закашлялся. Дурные какие пахитоски, честное слово. Мятные... Еще бы черешни в табак напихали. Табак - он табаком должен быть, а не всякой ерундой.

- Значит, говоришь, на третьем компьютеры? - откашлявшись, переспросил лейтенант.

- Ога. Там весь этаж в ихних могозинах.

"Какой интересный акцент у черного!" - отметил про себя Волков. С таким акцентом приезжали в училище окающие уроженцы Поволжья.

- Горьковской? - улыбнулся лейтенант.

- Нижегородской.

- А я с Одессы.

Подмигнул и пошел внутрь.

Двери тут были интересные. Напоминали мельницу. Или мясорубку? Вертящийся столб, к которому присоединены четыре стекляшки. Они образовывали четыре отделения. Народ заходил в такой отсек и мелкими шажками продвигался внутри дверного... Проема? А фиг его знает, как это называется.

Внутри было прохладно. На полу сверкали стрелки: "Королева Красоты!" - Волкову точно не туда, "Игрушки "Бегемот" - мимо идем, "Ти-Бэт!" - это что за херня? Радио моментально подсказало: "Ти-Бэт - мир спокойствия и гармонии. Войди и оставь тревоги в чайном бутике!". Хм... Опийную настойку, что ли, предлагают? А это вот что? "Салон белья "ЕВА" - активные подарки для ваших близких!" Интересно. А что, бывают пассивные подарки?

Салон "Ева" оказался на первом этаже. Глянув на витрину, Волков понял, что такое активные подарки. На манекенах женского полу были надеты такие прозрачные трусы, что лейтенант опять покраснел. Интересно, к разврату можно привыкнуть? Наверное, можно, но тогда жены будут недовольны... В принципе, тут можно и голых манекенов поставить - разницы никакой. Внутри лавки мелькали разных размеров женщины, которые копошились в ассортименте, выбирая лифчики и трусы всяких форм и цветов. При этом они не стеснялись никого, даже мужей, лениво смотревших на спектакль со скамеек, расположенных у входа. Мужья сидели с большими пакетами. Женщины носились с большими кошелями. "В духе последних модных тенденций" - услужливо подсказала радиостанция.

Ага! Вот и самобеглая лестница, ведущая на второй этаж.

"Горящие туры в Германию!" - встретила лейтенанта сверкающая лампочками надпись на стене. Летишь в Германию и горишь, ага. То ли от нетерпения, то ли от снаряда. Волков пожал плечами. Со всех сторон звучала музыка, перебиваемая непонятными глупыми словами. Все неслись куда-то. Отовсюду и везде. У большинства глаза были наполнены безумием.

"Если ад есть, он такой..." - вдруг мелькнула нелепая мысль.

Действительно... Бежать и покупать. Без мысли, без цели... Вокруг мелькали лица, на них была страсть и усталость. Орали дети, матерились женщины, переругивались мужчины.

"И получайте заряд бодрости!"

Люди толкались и не видели друг друга.

"Флэш фешен для милых дам!"

Милые дамы распихивали локтями толпу вокруг вывески: "Распродажа скидки 90%". Скидку распродают за девяносто процентов. Забавно. Забавно и очень беспокойно.

Волкову почему-то стало жутковато. Он шагнул на следующий пролет эскалатора.

"И вас встретят веселые аниматоры!"

Слава Богу, веселые аниматоры не встретили на третьем этаже. Кроме той же толпы, бегающей вдоль блестящих витрин.

"Забудьте о времени! Совершайте покупки!"

Внезапно лейтенант ощутил странное чувство: он вдруг понял, что ненавидит. Ненавидит людей, эти витрины, этот равнодушный голос сверху. Со всех сторон на него смотрели нереально гладкие, эбонитовые лица огромных женщин. Рты их были приоткрыты, глаза полузакрыты, тела изломаны, как в рисунках Маяковского.

Сглотнув, он шагнул в первый попавшийся магазин.

- Чем вам помочь? - вытряхнул его в реальность доброжелательный голос длинноволосого парня в красной безрукавке.

- А? - обернулся лейтенант.

- Сегодня вам повезло. В нашем магазине проходит уникальная акция. При покупке стиральной машины вы получаете, притом совершенно бесплатно, набор ложечек для микроволновки... - яростно улыбаясь, забубнил безрукавчатый.

- Нет, спасибо, мне не нужна стиральная машина... - отнекался Волков.

Однако длинноволосый не остановился:

- Если вы приобретете микроволновку...

- Получу стиральную машину? - догадался лейтенант.

- То на ваш персональный счет поступит сразу тысяча бонусных баллов, для обмена на товар из расчета пятьдесят бонусов за десять рублей, что даст вам возможность выиграть в беспроигрышную лотерею суперплоский телевизор...

- Вогнутый, что ли? - не понял Волков.

- ...а также десятки других призов. Как вас зовут?

- Алексей. Мне бы в интернет выйти...

- Очень приятно. Я ваш персональный консультант Ярослав Сергеевич. Сейчас мы вам подберем компьютер под любые ваши запросы. Вас интересует стационарная машина? Мы так же можем предложить вам огромный выбор ноутбуков, нетбуков, айпадов, айподов, планшетников, макбуков...

Волков начал свирепеть:

- Мне в интернет бы сходить!

- Вам для простого серфинга в сети или для работы с сайтами? Интересует ли вас обработка видеоизображений? Работа со звуковыми файлами? Гейминг?

- Да мне глянуть минут на десять...

- Пойдемте со мной, - подмигнул Ярослав Сергеевич. - Я вам покажу лучшее, что у нас есть. Именно для вас.

- Именно для меня? - хмыкнул Волков. В нем вдруг проснулся одессит.

Продавец подвел к его стенду, на котором стояли переносные компьютеры, раскрытые подобно книгам. Только вместо бумажных страниц пылали яркими цветами экраны.

- При покупке вы получаете мышь совершенно бесплатно. Вот, обратите внимание на эту модель. Четырехядерный процессор, оперативная память на два гига, видеокарта...

Потом консультант стал изрекать слова, похожие на заклинания папуасского шамана.

-...и, заметьте, всего за двадцать девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей.

- А что цена такая странная? - удивился Волков. - Так и сказали бы: тридцать тысяч. Но я все равно не возьму. Денег нет.

Продавец посмотрел на Волкова со смесью удивления и брезгливости:

- Тогда мы легко оформим его в кредит. Первоначальный взнос - ноль процентов. Проценты за пользование щадящие. При сроке на пять лет переплата в месяц составит всего сто тринадцать рублей!

- Не, не, не! - отчаянно махнул рукой Волков. - Ну вас к черту. Я же говорю - денег нет.

Но Ярослав Сергеевич буквально вцепился в рукав гимнастерки:

- Есть более бюджетный вариант. Вот посмотрите на этот уникальный нетбук. Онлайн-игры он, конечно, не потянет. Но для социальных сетей это лучший вариант. Вы всегда будете на связи. Заметьте, вес его - всего один килограмм.

Продавец ткнул пальцем в какой-то маленький компьютер занятного розового цвета.

- И мышка, заметьте, опять же бесплатно! Также при покупке этой модели вы получаете скидку на сумку...

- Стоять! А ну отвали! - резкий голос прервал монолог продавца.

Волков оглянулся. За его спиной гневно раздувала ноздри Лиза.

- На минуту тебя оставить нельзя. Ты сюда зачем приперся?

- В интернет...

- Мадам, а для вас у нас тоже есть уникальное предложение! - вмешался длинноволосый. И зря вмешался.

- Иди в жопу, мудак! - рявкнула девушка. - Ты кого мадамой назвал?

Длинноволосый оскорбленно пожал плечами и, отвернувшись, уверенно пошел к новым клиентам.

Лиза, схватив Волкова за руку, потащила лейтенанта к выходу.

- Растыка ты, Волков. Никогда здесь не покупай ничего. Тут вся техника паленая. И цены дикие. Если надо, я тебя сведу с пацаном знакомым, он в технике здорово шарит. И дерьма не подсунет. А тут купишь - сгорит на следующий день после гарантии, и будешь пять лет им платить по кредиту.

- Да ладно тебе, - осторожно высвободив руку, сказал Волков. - Ничего б я не купил. Кто на Привозе покупал, того в Москве не объегорят. Да и денег нет.

- В кредит бы впихнули.

- А у меня и документов современных нет, - улыбнулся Волков.

- Горе ты луковое, - пробурчала Лиза. Потом помолчала, окинув лейтенанта быстрым взглядом. - Ладно, черт с тобой. Поехали ко мне. Дам тебе. В смысле, комп и инет, а не то, что ты подумал. Подумал. подумал! все вы одинаковые. Только помоги тележку с продуктами в машину погрузить.

- А у вас муж ругаться не будет? - осторожно спросил Волков, толкая тележку.

- Муж? Какой муж? Нет у меня никакого мужа, - фыркнула девушка.

- Странно... Такая красивая, а мужа нет.

- Клеишься, что ли? - подозрительно посмотрела Лиза на Волкова.

- Нет, просто интересно.

- Ну... Ну есть, конечно. Но не муж, - пожала плечами Лиза.

Они вышли из торгового центра и направились к стоянке авто.

- Любовник? - удивился чему-то своему лейтенант.

- Нет, - досадливо отмахнулась девушка. - Ну какой еще любовник? Так... Отношения у нас.

- Отношения? - не понял Алексей.

- Блин, какой ты нудный...Перепихон по пятницам. Для здоровья. Чего непонятного?

- Перепихон?

- Просто трах. Что ты ко мне привязался?

- Я не понимаю...

Лиза вздохнула, развернулась к нему и выпалила в лицо:

- Кожей теремся, дебил. Секс у нас и ничего больше.

Волков пожал плечами. А потом, перегружая пакеты с покупками в багажник Лизиной машины, тихо буркнул:

- Отношения... У меня со всем миром отношения. Только разные. Назовете же...

Лиза хлопнула крышкой багажника:

- А как еще это назвать? Любовью что ли?

- Конечно, - убежденно ответил лейтенант. - Если люди друг друга любят - это любовь. Если дружат - это дружба. Если и то, и другое - семья.

- А если не любовь, не дружба, но спят вместе? Иногда...

- Ну... Роман, например.

- Роман, хм... Ну и слово. В машину садись.

Двигатель тихо заурчал, словно сытый кот, и авто двинулось со стоянки.

- Роман... Так и скажи, блядство, - Лиза посматривала в зеркала заднего вида и продолжала ворчать. - Физкультура у нас. Просто физкультура. Если хочешь, назову простонародно - еб...

- Не надо, - остановил ее лейтенант. - Я все понял. Кроме одного. Как можно спать с человеком, которого ты не любишь? Это вот как с едой - разве ты кушаешь то, что не любишь? Нет, я понимаю, конечно. Когда голод, что угодно съешь. Я вот и лягушек ел, и змей. Но когда совсем уже жрать нечего было. А у тебя же, ну... Как ресторан. Выбирай - не хочу.

Лизавета долго молчала, время от времени бросая короткие взгляды на Лешку. А потом вполголоса ответила:

- А у нас и есть голод. Самый настоящий. Ты на изобилие рекламное не смотри. По людям у нас голод. По любви. По дружбе. Вот дерьмо всякое и жрем, называя его отношениями. Странный ты, Волков. Как из другого мира.

- А я и есть из другого мира. Настоящего. Я же тебе говорил.

- Ну да, ну да... - меланхолично ответила Лиза, осторожно ведя машину в потоке разнообразных авто. - Мне много мужики всякого говорили...

Потом оба не произнесли ни слова. Каждый думал о своем. Из радиоприемника несся ироничный мужской голос:

- Бабло! Победит зло! Бабло! Победит зло... Наше радио!

Во дворе Лизиного дома пахло свежим асфальтом. Смуглые таджики в неторопливо красили бордюры и качели. Так их предки сотнями лет пасли отары. Молча и неторопливо... С вековой мудростью гор в иссиня-черных глазах.

- Таджиков не видал, что ли? - сказала Лиза. - Пакеты тащи.

- Видал, еще вчера. Они тут у вас в рабстве, что ли?

- Ага, в рабстве. Гастарбайтеры, мать их... Шагу не ступить. Пакеты, говорю, тащи.

- А этаж какой? - Волков задрал голову к небу, так что пилотка едва не упала.

- Четырнадцатый. Лифт не работает.

Волков пожал плечами, оставшись равнодушным к такой новости:

- Красивый вид, наверно?

- Очень. Прямо на завод какой-то.

- Здорово! - искренне обрадовался лейтенант. - Заводы - это завсегда красиво!

- Вот стукнутый... Ладно, шучу я. Работает лифт. Почапали.

В лифте ехали молча, стараясь не глядеть друг на друга. В пакетах тихо звякало, булькало и шуршало.

На площадке стояла пальма в кадке. Из земли торчали окурки.

- Жрать хочешь? Я пельмени купила.

- Лиза, если честно, я очень спать хочу. Третьи сутки на ногах. Можно я покемарю?

- Окей, - согласилась Елизавета. - Только в душ сходи для начала. А то от тебя такое амбре мужское.

- Извините, - смутился лейтенант.

Лиза фыркнула и очень странно посмотрела на Алексея долгим взглядом.

- Заходи.

Дверь лязгнула замком.

- Уютно тут у тебя, - сказал Волков, оглядываясь.

Девушка пожала плечами:

- Да обычно. Так. Чоботы свои снимай. И на балкон унеси. Чтоб тут не ароматизировали. Боже, а это что?

- Портянки...

- Нда... Ванная здесь. С водой разберешься. Сейчас тебе дам полотенце.

И умчалась куда-то в глубины квартиры.

- А у тебя сколько комнат? - крикнул ей вслед лейтенант, снимая портупею.

- Две. А что?

- Это хорошо... - пробормотал он и вошел в умывальную. Красиво. Зеркало во всю стену. Светло-розовая плитка. И сама ванна розовая. На змеевике батареи висели трусики и бюстгальтеры. Волков смущенно отвел взгляд.

- Держи, - открылась дверь, и девушка протянула большое махровое полотенце.

- Лиз, а где у тебя зубной порошок?

- Чего? Какой порошок?

- Зубы почистить.

- Ну, блин... Паста в шкафчике. Там и щетка есть. Гостевая, кхм.

- Я не брезгливый.

- Я не сомневаюсь. Мыло здесь жидкое. Вот шампунь. Вот бальзам для волос.

- Это еще зачем? - удивился лейтенант.

- Для здоровых волос. Все понятно? С краном разберешься?

- Невелика наука, разберусь, - Волков расстегнул пуговицы гимнастерки, но снимать ее не решался. Девушка почему-то не уходила.

- Ну что стоишь? Снимай свое шмотье. Я в машинку брошу. Постираю.

- Эээ... Может, выйдешь?

- Стесняешься, что ли? - изумилась девушка. - Думаешь, я мужиков голых не видела?

- Это неприлично, Лиза.

- Ну ты даешь, Волков. Я так скоро поверю, что ты гость из прошлого. У вас там все такие?

- Какие?

- Приличные.

- Разные бывают. Так ты выйдешь?

- Конечно, конечно, - с сарказмом и, одновременно, с сожалением сказала она и скрылась за дверью.

Волков облегченно вздохнул и стал раздеваться. Аккуратно сложил гимнастерку, галифе, снял нижнюю рубаху, подштанники... Именно в этот момент дверь снова открылась:

- Держи халат! Ух ты! - глаза Лизы заблестели.

- Уйди! - рявкнул Алексей, немедленно прикрыв руками срамное место.

- Аполлон... Ладно, мойся, кокетка...

На этот раз Волков закрылся на защелку. Блин, все бабы одинаковые. Что Танька, что Лиза. Неужели Оля такая же?

А он потом с блаженством встал под тугие и горячие струи воды. Постояв так несколько минут, взял щетку и, выдавив на нее густую полосатую колбаску пасты, почистил зубы. Затем, взяв неизвестный флакончик, налил в ладошку шампуня, намылил голову. Шампунь был странный. Пах хорошо, но пены не давал. Волков смыл его. Потом снова натер голову. Фиг. Было такое ощущение, что шампунь размазывается по волосам и впитывается в них. И даже глаза не щиплет. После третьей попытки лейтенант плюнул на новомодную ерунду и, оглядевшись, с радостью обнаружил коричневый брусок нормального хозяйственного мыла, чем и воспользовался.

Когда процедура мытья завершилась, Волков вдруг вспомнил о щетине. Хоть она и неактивно росла у него, но время пришло. Так... Спрашивать у Лизы было неудобно, поэтому лейтенант самостоятельно поискал по шкафчику бритву. Ага. Нашел. Непривычного, конечно, вида. Так бы он предпочел родную опасную, но где она сейчас? Придется эту пользовать. Волков повернулся к зеркалу, поднес бритву к лицу...

Внезапно эта штука завибрировала в его руках. От неожиданности лейтенант выронил бритву, и она с жутким грохотом стукнула по эмали ванной. "Электрическая!" - догадался Волков. Они что, туда аккумулятор запихали? А зачем?

С опаской подняв инструмент, Волков повертел его в руках и обнаружил кнопочку на изогнутой рукоятке. Нажал. Вибрация исчезла. Опять нажал. Завибрировала. Смешно!

Однако, смешная бритва свое дело сделала хорошо.

Закончив гигиенические процедуры, Волков, насвистывая "Марш энтузиастов", вышел из ванной комнаты.

Лиза сидела за компьютером.

- С легким паром, - не оглядываясь, сказала она.

- Спасибо! - бодро ответил лейтенант. Хороший душ всегда сил прибавляет.

- Я тебе в маленькой комнате постелила. Точно кушать не хочешь?

- Не, я потом.

- Ну. Спокойной ночи. Вернее, спокойного дня.

- И опять же спасибо.

И тут она повернулась:

- Слушай, что за запах?

- Портянки на балконе! Честное комсомольское!

- От тебя! Ты чем мылся?

- Мылом. Твой шампунь плохой какой-то.

Лиза метнулась в ванную, потом вышла оттуда с двумя синими флаконами в руках:

- Ты этим или этим пользовался?

- Они же одинаковые...

- Дурак! Вот это - шампунь! А вот это - бальзам. Шампунем моешь, бальзамом ополаскиваешь!

- Ничего не понял, - чистосердечно ответил Волков и для пущей верности прижал руки к груди.

- Тьфу на тебя. Спать иди.

В спальной, кроме кровати, ничего не было. Зато кровать была шикарная. Целое отделение могло устроиться на ночлег. И мягкая. Только Волков закрыл глаза, растянувшись на шелковой простыни, как опять открылась дверь:

- Слушай, а ты вечером что делаешь?

- Не знаю еще...

- Составишь мне компанию? Мы с подругами в клубешник собираемся. Потусить.

- Я потусовывать не умею, но с удовольствием сопровожу прелестную девушку, если она приглашает в клуб. А танцы в ваших клубах бывают?

- Еще какие... Думаю, тебе понравится.

- С тобой все понравится, - проваливаясь в сон, пробормотал Волков.

- Охальник, - парадоксально ответила Лиза и скрылась.

Какая же странная штука сон... Иногда за ночь может присниться целая жизнь. А иногда только закрыл глаза - уже и проснулся.

За дверью негромко буцкала музыка. Не играла, а именно буцкала - ыц, ыц, ыц! Протирая глаза, Волков открыл дверь. Лиза сидела перед зеркалом и тщательно, словно умывающаяся кошка, раскрашивала ресницы.

Волков кашлянул:

- Я не проспал?

- Нет, ночь только начинается. Выспался?

- Ага!

- Еда на столе, быстро хавчик закинь в топку, и поедем.

- Хорошо.

Волков пошлепал было на кухню, но вдруг остановился и спросил:

- Слушай, а зачем ты рот открыла?

- Что? - повернулась девушка к нему.

- Ну вот ты глаза красишь, а зачем рот открыла?

- Слушай, Волков... Хочешь совет дам? Бесплатный? Никогда... Слышишь? Никогда не отвлекай женщину от макияжа. Иначе гнев богов обрушится на твою голову. Понял? Вали отсюда.

- Да? Ну и ладно...

Обещанных пельменей готово не было. Зато на столе стояли тарелки с блинами, тонкими ломтиками сыра и сочными колбасными кругляшиками. Сойдет, в принципе. Лейтенант налил молока и стал с аппетитом уплетать "хавчик". Интересно, почему в этом мире так любят по фене ботать? Пожалуй, Лиза могла бы не только биндюжника с Пересыпи заткнуть, но и честных воров с Молдаванки или Слободки. Да уж... Боролись-боролись с отрыжками капитализма, а они взяли и выплыли в двадцать первом веке. Да не только выплыли, но и буйно расцвели. Вот тебе и яблони на Марсе... Красноармеец Гусь товарища Толстого непременно затеял бы революцию в этом мире победивших нэпманов.

Только вот ты, Волков, не Гусь, и Лиза не Аэлита. Хотя...

- А ты чего молоко пьешь? - возникла на пороге Елизавета.

Волков аж поперхнулся:

- А что? Нравится молоко и пью... Только оно у вас какое-то жидкое. Как пахта. Вот у нас на Привозе...

- Да ладно тебе с Привозом. Одевайся. Я тебе одежду принесла.

- Это что???

Хозяйка положила на табурет дикого, совершенно неописуемого цвета рубаху.

- Нет, в форме ты не пойдешь. Тебя на фейс-контроле не пропустят. А это самое оно.

- Я это не надену! - с испугом сказал Волков. - Оно ядовитое!

- Кислотное, - поправила лейтенанта Лиза. - Это модно.

- Да наплевать! Оно страшное!

- Ну и сиди дома тогда! - вспылила девушка. - Я одна поеду!

- Мммать, - едва не выругался лейтенант. - Черт с тобой. Это какой стороной надевать?

Через несколько минут он с несчастным видом стоял перед зеркалом:

- В таких рубахах надо испанских фалангистов пугать! У них от такого цвета заикание случится. Она какого цвета? Я такое в первый раз вижу!

- Разного цвета. Вот тут малиновый, вот тут бурый, вот тут алый, по-моему. А может и нет.

- И ткань какая противная...

- Зато "Prado".

- Кому рады?

- Тебе рады будут.

- А штаны? А почему штаны как у жокея?

- В облипочку. Подчеркивает попу, между прочим. Это сексуально считается!

- Мне не надо сексуально! Мне надо удобно!

- Не истери! Ну, вы, мужики, даете...

- Да они не налезут на меня! Отвернись! Ой! Ой! А как дышать?

- Красота требует, ну ты знаешь...

- Да пошла она, эта красота, в... На... Ой!

- Не матерись при женщине!

- Мамочки...

- Ну красавец же! Посмотри сам!

В зеркале отражался странный человек в идиотской рубахе убойного цвета и в невероятно узких, обтягивающих кривые, как оказалось, ноги, штанах. И как тесны были штанины, так широка была мотня.

- А ничего более приличного нет? - жалобно сказал Волков.

- Нет, - отрезала Лиза. - О! А на ноги тебе что? У тебя какой размер?

- Сорок шестой...

- Так, так... Не имеем такого. И купить уже времени нет... Фиг с ним, в сланцах пойдешь.

- Как я в сланцах танцевать с тобой буду?

- А кто сказал, что я с тобой танцевать собираюсь? Шучу, шучу... Ладно, там рядом есть торговый центр, заскочим, купим что-нибудь. Пока в сланцах чеши.

- Что чесать в сланцах? - не понял Волков.

- Да тьфу на тебя. Я такси вызываю.

- А такси зачем? У тебя же персональный автомобиль есть.

- Дурак, что ли? Я бухая за рулем не езжу. Да вот еще. Держи мобилу.

- Что? А рацию вашу маленькую...

- Это телефон. Пользоваться умеешь?

- Нет, - сознался Волков.

- Обалдеть. Смотри. Нажимаешь сюда и сюда, разблокируешь. Потом тыкаешь сюда, вот тут есть в справочнике мой номер. Звони если что.

- А если сломаешь?

- Этот? Он неубиваемый, ему уже лет десять. Его сначала я таскала, потом братец мой.

- О, у тебя и брат есть?

- Есть, есть. Все, спускаемся, машина подъехала.


ГЛАВА ШЕСТАЯ "Я в весеннем лесу, пил березовый сок..."

Через семь минут они уже ехали по вечерней Москве в сторону центра. Волков молча страдал от своего нелепого вида, а Лиза так же молча смотрела перед собой.

Торговый центр и впрямь работал. Правда, обувь подобрали небыстро. Лейтенантский сорок шестой оказался диким дефицитом. То, что здесь называли большими размерами, во времена Алексея было нормой. Да и вообще, он уже не раз обращал внимание на то, что будущее поколение, как правило, было на голову ниже его. А ведь он не был самым высоким в роте. Да и пузатые мальчики изрядно забавляли. Как, впрочем, и тощие девочки. И наоборот. Нормальных человеческих фигур встречалось мало. Хотя вот у Лизы вполне все на месте, но и толстой ее не назовешь. Мягонькая такая...

В конце концов, купили чудные спортивные туфли, типа теннисных. Подошва мягкая, и по размеру подошли. Только вместо шнурков хрустящие липучки. Волков немало позабавлялся, отдирая и снова прилепляя их.

Продавщица же с гордостью, как будто сама их делала, сказала:

- Настоящие "Лакост"!

Цена, правда, тоже изумила, но Лиза беспечно махнула рукой: фигня, мол.

- А где клуб? - завертел головой Волков, когда они вышли на улицу.

- Да вот же! - показала Лиза.

- Да???

Странно... Нет, Волков не ожидал красивого, в античном стиле, храма, где атланты с шахтерскими отбойниками и кариатиды в косынках звали строить светлое будущее. И не ожидал царских времен постройки губернаторского дома, отданного народом Красной армии для культурного роста. Бывал он и в бывших церквях, куда колхозная молодежь приходила на кинопередвижку. Красные же агитбригады и в поле могли выступать, и в цехах...

Но это???

Трехэтажное кубическое здание мрачно нависало над улицей. Окон в нем не было. А может, они и были когда-то, только их заделали наглухо. Над входом мигала алым надпись "!Тюрьма народов!". Восклицательные знаки с двух сторон, да. Из входа опять неслось утомительное "Ыц! Ыц! Ыц!". У входа скучали два здоровенных амбала. Им бы грузчиками на Днепрогэсе работать. На Лизу они посмотрели оценивающе, на Волкова скучающе. И пропустили внутрь.

Крутая лестница вниз...

И грохот, ударивший по ушам.

Волков аж рот открыл от увиденного. Вокруг площадки, на которой дико извивалась толпа мужчин и женщин, стояли тумбы. На тумбах до самого потолка, теряющегося в тьме, вертелись голые девушки вокруг блестящих шестов. Время от времени то на одной тумбе, то на другой вспыхивал на секунду огонь. Торопливо мигал свет, бьющий по глазам. За большим длинным столом скакал парень в наушниках и что-то там крутил. Визгливый, щемящий уши звук напоминал скрип пенопласта по стеклу. Хотелось или сбежать, или немедленно залить в себя ведро спирта.

Но Лиза не оставила лейтенанту шансов, потащив его за руку сквозь толпу потных скачущих тел. Безумные позы. Безумные движения. Безумные глаза. И это клуб? Это же дансинг из политинформаций и журнала "Крокодил". Вот она какая - буржуазная гниль.

- Аууууйййеее! - завопил вдруг парень в наушниках и ускорил ритм.

Тела заскакали еще быстрее, хотя это казалось невозможным. Одна девка, по-другому ее назвать было нельзя, вдруг упала на четвереньки, похотливо завертев задом. К ней тут же пристроился чернокожий парень. Он стащил с себя рубашку, его мышцы лоснились в свете прожекторов. Негр стал изображать яростный половой акт, время от времени шлепая девку по заднице. Та крутила головой, волосы ее подметали пол. Лиза, не обращая внимания на порнографию, тащила Волкова за собой. А он и не сопротивлялся.

В темноте у стен прятались столики. За одним из них и сидела компания девчонок, к которой прорывалась Лиза. Ее и обалдевшего Волкова компания встретила радостным криком, перебившим на мгновение визгливую музыку.

Хотя, за столиками сидели не только девчонки.

Двое походили на парней. По крайней мере, у одного была бородка. И почему-то они сидели в обнимку.

На столе сверкали отсветами бутылки, тарелки, пепельницы.

Разговаривать было совершенно невозможно. Однако это совершенно не смутило Лизу. Она тут же бросилась целоваться с подругами и что-то кричать им в уши. Что именно, лейтенант не слышал. Только ловил на себе заинтересованные взгляды. Девушки сначала смотрели в глаза, потом опускали взгляд ниже. Парни же внимания не обратили на незнакомца, продолжая поглаживать друг друга по ногам. "Педерасты", - передернуло Волкова, и он отвернулся в сторону танцевальной площадки. Там полуголый негр перекинул девку через плечо и поволок на себе. Волосы ее безвольно болтались вдоль черной спины.

"И что я здесь делаю?" - тоскливо подумал лейтенант.

В этот момент его дернули за рукав. Он оглянулся. Девушка с волосами цвета болотной тины весело махнула ему рукой: "Садись, мол!" Волков и сел на краешек красного дивана. Девушка щедро плеснула водки в широкий стакан и протянула лейтенанту. Волков поколебался, вспомнив утренний зарок. Но трезвым здесь оставаться было совершенно невозможно. Выдохнув, Алексей глотнул прохладной (надо же!) водки. Закрыл глаза...

- Яна! - вдруг заорал кто-то ему в ухо.

Волков дернулся. Оказывается, это болотная девица представилась ему. Перекрикивая бедламский грохот, он рявкнул в ответ:

- Волков!

Не, а что? В училище вырабатывали командный голос. Командиру орудия это жизненно необходимо. Попробуй-ка команды отдавать в бою. Хотя "ыц-ыц!", пожалуй, громче сорокапятки будет.

- Ты с Лисой? Или сам по себе? - опять заорала девица.

- С кем? - этак можно и горло порвать.

- С Лизаветой?

Волков понятия не имел, с Лизой он или нет, но, на всякий случай, кивнул, надеясь, что этот факт остановит безнравственность. Как бы не так...

- А я лучше, если что! Я анал люблю! А ты?

На всякий случай, опять же, Волков помотал головой. Девица расстроенно выпятила губу.

Лиза заметила поползновения болотной Яны и погрозила ей кулаком. И Волкову заодно. Тот вздохнул и с тоской посмотрел на бутылки. Яна поняла это по-своему и плеснула ему еще. Волков напрягся.

- Ты откуда?

- С Одессы!

- Откуда?

Волков махнул рукой, стараясь не глядеть на Яну.

- Пойдем потанцуем!

"Да твою ж..." - с тоской посмотрел на Лизу Волков. А та увлеклась беседой с подружкой и не заметила сигнал "СОС". Хотя... Разве это беседа? Перекрикивание грохота... Беседуют в беседке. А в этом клубе? Клубятся?

Болотная же вдруг схватила лейтенанта за бедро:

- А ты красивый. А я?

Волков неопределенно кивнул. И немедленно выпил. О! Со второй порции организм слегка поплыл. И это было хорошо. Тут пехотинец вдруг обратил внимание на глаза зеленой. Зрачки калибром с добрую гаубицу растеклись по всему глазу. Зачем она атропин себе закапала? Невменяемая, что ли? Или под марафетом?

- Да ну тебя, ты скучный! - опять заорала Яна. - Пусти меня!

Волков встал, выпуская девицу, и через мгновение зеленые волосы растворились в беснующейся толпе. Тем временем, мальчики-голубки начали целоваться. К горлу Волкова подкатил теплый ком тошноты.

Пришлось смотреть в потолок. Блин! Он оказался зеркальным. В сортире, что ли, спрятаться? Только где он здесь?

Перед Волковым шлепнулась на стол тяжелая кожаная папка с золотой надписью "Меню". Лейтенант повернул голову и вскочил: перед ним стоял полковник. А потом сел. Потому как полковник был неправильный. На зеленых пограничных петлицах красовались танки. А на рукаве - звезда политрука. Правда, похоже, самодельная. Под туго перетянутой талией находилась черная юбчонка, шириной напоминающая ремешок. Официантка с полковничьими шпалами - это что-то. Время победившего абсурдизма. Велимир Хлебников нервно отдыхает вместе с Маяковским.

Лейтенант кивнул. Официантка умчалась. Открыть меню... Так! На хлеб хватает. Всего десять за сухарики с сыром. И пиво за двадцать. А почему все в долларах? А какой здесь курс, кстати? Блин, и спросить неудобно...

Лейтенант оглянулся. Девки, девки. Кругом одни девки за столиками. И ни одного мужика. Не считать же за мужиков этих педерастов?

Девки, девки...

Рыжие. Завлекательные рты в яркой помаде. Глаза тоскливые.

Тоскливые девки под тоскливую музыку.

Да, музыка настолько тосклива... Она притворяется какой-то сумасшедшей, яркой, но она тоскливая внутри. В себе.

Волкова передернуло. Он отошел от стойки бара.

Внезапно на танцевальную площадку упала тишина. На полукруглую сцену с шестами выскочило странное существо. Всё в розовых перьях, с громадными очками в пол-лица и губы. Губы напоминали два огромных розовых пельменя. На кривые ножки была натянута узкая юбка. Женщина? Но оно заорало мужским хриплым голосом:

- А теперь встречаем! Эксклюзивный гость вечера! Гламур-панк-гроуп "Саддам Хусейн"!!!

В больших уродливых чашах возле сцены вспыхнули факелы. С потолка упала веревка с петлей. Из глубины сцены повалил синий дым. И опять загрохотала музыка.

На сцену выскочили три девки в восточных паранджах. Ну или как там называется покрывало с головы до ног? Девки синхронно заизгибались под музыку. По веревке спустился полуголый парень в одних шароварах и немедленно завизжал в микрофон:

-Ёоухооо! А теперь настоящий секс!

Девки мгновенно скинули паранджи, оставшись абсолютно голыми. Если не считать, конечно, веревочек на поясах и красных кусочков изоленты, прикрывавших соски маленьких грудей. Парень заскакал по сцене, безостановочно фрикционируя тазом:

- Ах, эти ноги! Ах эта попа! В тебя войду я! Нам будет клева! Возьми мой жезл! И поцелуй! И восхитись! Вот это...

Чему там было восхищаться, Волков не расслышал. И не увидел, как парень снял шаровары.

Лейтенант поднялся по лестнице на второй этаж. Он вертел головой, пытаясь найти туалет. Наконец, лавируя между столиками и телами увидел, как из одной двери вышел парень, застегивая ширинку. Волков метнулся было туда, но тут же остановился как вкопанный на пороге. Вместо ожидаемого туалета он обнаружил кровать, на которой лежала голая девушка. Она была прикована наручниками. Вокруг нее визжали и прыгали люди. Один из парней торопливо стаскивал штаны. Волков опять сплюнул и закрыл дверь.

- Где тут туалет? - проорал он сквозь рев музыки пробегавшему мимо официанту. Тот был одет в кожаные облегающие штаны и бабочку на шее. Мускулистый торс блестел то ли от пота, то ли от масла. Официант кивнул в сторону. На мгновение, глаза лейтенанта и официанта встретились.

Волков вдруг почувствовал, что не одному ему противно от происходящего.

В туалете он хмыкнул:

- Вот и встретились два отвращения.

Потом вышел из кабинки. Помыл руки. Оперся на умывальник и посмотрел в зеркало.

- Как же я хочу домой... - выдохнул он.

В этот момент открылась другая кабинка. Оттуда вышел мужчина в костюме. Мужик был лыс, трезв и стар. Он подошел к соседнему умывальнику, включил воду и с интересом посмотрел на Волкова:

- Кто же мешает домой уехать?

- Вселенная, - буркнул Волков.

- Пошлите ее к черту, молодой человек.

- Это она меня к черту послала. В самый ад.

- С девушкой проблемы? - поинтересовался лысый.

- У меня нет девушки.

- Тогда с парнем?

Волков повернулся к лысому и с чувством произнес:

- А я вот вам сейчас в морду дам.

Лысый засмеялся и сунул руки под электросушилку. Волков такие видел в "Доме на набережной".

- Извините, пошутил. Нынче такая молодежь пошла, что и не разберешь: нормальный человек или.

- Смотря что считать за норму. У себя дома я нормален. А вот в этом вашем мире я вне нормы, кажется.

- Интересный вы человек! - пристально посмотрел на лейтенанта мужчина. - Выпить хотите?

- Нет, - вспомнил свой зарок Волков.

- Я угощаю, - по-своему понял ответ лысый и протянул руку. - Герман Семенович.

- Алексей, - пожал крепкую ладонь Волков.

- Хорошее у вас рукопожатие, Алексей! - одобрительно хмыкнул Герман Семенович. - Редкое по нынешним временам. Иногда такое ощущение, что медузу пожимаешь. Пойдемте, пообщаемся.

- Да тут так грохочет...

- Это ничего. Есть места, где тише.

Через несколько минут они вошли в просторный кабинет. Там был накрыт круглый стол, вокруг которого сидели более-менее прилично одетые люди. Они неторопливо попивали коктейли из высоких стаканов, но горячо спорили друг с другом.

- А я вам говорю, что пришла пора свергать этот режим! - махала буйными кудрями рыжеволосая и курносая мадама. - Более того! Это можно было сделать еще четыре года назад! Когда мы вывели на улицы миллионы людей!

- Не вы, а мы, Юля - поправил ораторшу высокий, криво усмехающийся блондин.

- Я и говорю, мы!

Герман Семенович не обманул. За плотно закрытыми дверями грохота слышно не было.

- Извините, господа! Позвольте представить вам Алексея... - лысый вопросительно посмотрел на лейтенанта.

- Лейтенант Волков, - представился Алексей.

- Боже, Герман, ты привел к нам убийцу! - вскочила грушеобразная и узкоглазая, пожилая дева.

- Юля, успокойся, - эта тоже оказалась Юлией. - Вы, правда, лейтенант? А откуда?

- Правда. Из Одессы!

- Ах! - всплеснула Юлия номер два. - Ну это же совсем другое дело! Милый! Милый украинец! Как у вас там, в очаге свободы и демократии на территории бывшего СССР?

- Чего? - не понял Волков.

- Ах, какой душка! Настоящий белый офицер, ах, ах!

Волков выпучил глаза и втянул воздух. Так его, лейтенанта Красной армии, еще не оскорбляли.

- Скажите, офицер, зачем ваша страна вступает в этот сталинский Таможенный союз? Неужели вам так мало было свободы? Настоящей европейской свободы?

- Глезда! - рявкнули в несколько голосов Герман Семенович, блондин и Юля номер один.

Грушевидная, еще раз ахнув, плюхнулась в кресло и влюбленно уставилась на Волкова, прижав руки к обвисшей груди.

- Присаживайтесь, - широким жестом пригласил Волкова Герман Семенович к столу. - Шмукля, плесни гостю.

Тощий и пучеглазый юноша, молчавший до сих пор, торопливо нагнулся и, пряча левую руку за спиной, плеснул в пузатый бокал коньяку. Блондин и Юля-один недоверчиво смотрели на гостя.

- Ну как у вас там, в Одессе?

- Лучше, чем у вас тут в Москве, - огрызнулся Волков.

- Чем это, интересно?

- Нет, вы, конечно, живете богаче. Машины вон какие. Эти, как их... Компьютеры. В магазинах богато. У нас, конечно, не так. Победнее будет...

- Проклятый Путин! Он держит на нефтегазовой игле не только нас, но и всю Европу! - не выдержала Юля-два. - Смотрите! Из-за него на Украине не могут себе позволить купить компьютер!

- В Украине, - поправила Юля-один.

- Конечно, конечно, - смутилась грушевидная. - Отрыжки сталинского тоталитаризма...

Волков покосился на Юлю-два, но ничего не сказал. Стерпел.

- У нас спокойно. Преступность, конечно, есть. Но мы боремся. Боремся и строим новое будущее. Ликвидировали беспризорность. Грамотность, опять же повышается. И благосостояние тоже. У вас тут... Как-то гнило. Проститутки, наркоманы, злые все как собаки. Сюда не ходи, тут не ступи. Противно тут у вас.

- Вот! Вот нам мнение независимого эксперта. Юлия Владимировна, вы записываете?

- Да, да, конечно, - Юля-раз показала маленький черный кубик Герману Семеновичу. - Скажите, Алексей, может быть вам удобнее разговаривать на исконной мове, а не на языке оккупантов?

- На чем? - испугался Волков. - На какой мове?

- Э? На украинской...

- Не, я русский предпочитаю.

- Почему?

- Да я как-то...

- И вы тоже жертва! - патетично вскинулась Юля-два.

- Чего это?

Герман Семенович откровенно хихикал в кулак.

- К чертям Украину, - вдруг вскинулся блондин. - Мы что, обсуждать проблемы хохлов пришли?

- Алеша, вы что? Вы националист? - подняла брови Юля-раз.

- А ты не знала, Леонидовна? - саркастично бросил блондин. - Сама-то на себя посмотри. "Если бы я была чеченкой, я была бы на стороне чеченцев, поскольку я русская, я на стороне русских. Примитивно называйте это животным национализмом, чем угодно".

- Что? - возмутилась патлатая. - Да я отмороженный либерал!

- Стрелка ты... Осциллографа.

- Молчи ты, уголовник!

Герман Семенович приоткрыл было рот, чтобы остановить начинающуюся ссору, но тут в комнату вошли еще двое. Один толстый, усатый, слегка перекошенный, второй с глубоко посаженными глазами душевнобольного.

- Нет, вы послушайте! - всплеснул пухлыми руками толстый. - Я написал гениальное! Это должны услышать люди! Они услышат и режим рухнет, непременно! Слушайте! Листая старую тетрадь расстрелянного либерала...

- Типун тебе на язык, Дима! - взревели хором все. Кроме Волкова, Германа Семеновича и душевнобольного.

- Нет, а вы представьте! Миша такой выходит. Весь в блестках и эполетах. И такой... Листая старую тетрадь...

- НЕТ! - опять взревели все.

- Главное, ничего менять не надо! - опять всплеснул руками толстый, склонив голову. Кудряшки его смешно запрыгали на круглой голове. - Там же все про нас, про нас!

- Не про меня, - отрывисто сказал душевнобольной. - Я не либерал. Я коммунист.

- Ой, Сережа, из вас коммунист, как из меня монашка, - жеманно улыбнулась Юля-грушеобразная.

Сережа покосился, но ничего не ответил.

- Да ладно вам, ребята! Давайте дружить! Ведь мы сегодня все... Все по одну сторону баррикад! Давайте споем, а? Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропаааасть по одиночкееее!

Она схватила одной рукой блондина, второй патлатую и начала ритмично покачиваться.

Патлатая брезгливо выдернула руку, блондин закатил глаза:

- Да, Глезда, вам самое место быть министром культуры. Через неделю вся страна эту песню строем петь будет.

- Кроме отмороженных совков! - подняла указательный палец грушевидная и захихикала. - Эх, сценаристы идут, сценаристы идут...

- Это вы к чему? - не понял толстый Дима.

- Ну... Я тоже сочинила волшебный стих. Помните, у Межирова? "Коммунисты, вперед!"? Так вот, на самом деле он говорил совсем другое, про нас народных либералов и сценаристов. Это аллюзия, метафора, если хотите. Дима, ну вы же великий поэт, вы же понимаете... Нет, вы, конечно, гениальнее, но ведь есть что-то в этом: Ах, сценаристы, вперед... - Глезда опять закатила глаза, словно собираясь упасть в обморок. Но ее опять перебили:

- Господин Волков, каково ваше отношение к Сталину? Это очень, очень важный вопрос. Это, так сказать маркер, лакмус и оселок современного человека. Любая свободолюбивая личность понимает, что палач, упырь и кровопийца... - толстый заквохтал словно глухарь на токовище, сам задавая вопросы и сам же на них отвечая. Собеседники ему не требовались, ему требовались слушатели. Ну и зрители.

- Почему же кровопийца? - перебил открывшего рот Волкова Герман Семенович.

- Как? Ведь он же заморил руками Гитлера Ленинград, а Ржев? Что вы скажете про Ржев? Ведь там же полегло в русскую земельку два миллиона простых солдат, серой массы. Как скотинушку их вели на убой!

- Ну, положим, не два миллиона, а триста шестьдесят тысяч...

- Я считаю, что два миллиона, значит два миллиона! - вспыхнул толстый.

- А ведь Сталин руками и Маннергейма душил блокадный Ленинград...

- Не трогать Карла-Густава! - взвизгнула Юля-патлатая. - Он герой! Он царский генерал!

- Так ведь Путин цветы ему на могилу возлагал, - невинно заметил Герман Семенович.

Собрание оцепенело. Но, буквально, на секунду. Тут же они начали орать друг на друга.

- Это провокация, типичная гебистская провокация! - орала Юля-грушеобразная, роняя очки на стол с яствами.

- Нам надо отречься от Маннергейма, - замахал короткой рукой Шмукля. - Это позор, быть замазанным в сотрудничестве с Путиным!

- Люстрировать Финляндию! Как они могли! - гневался толстый Дима. - Я немедленно пишу поэму на сынов степей чухонцев! Сумасшедшеглазый сардонически хохотал. Волков же почувствовал тонкую грань, отделяющую разум от безумия.

- Господа! - вдруг хлопнула рукой Юля-патлатая.

Волкова опять передернуло.

- Господа, - повторила она уже тише. - Мы тут зачем собрались? Герман Семенович, гость это хорошо, мы согласны его сделать послом в свидомой Украйне, в конце концов доверим ему водрузить жовто-блакитный флаг на Спасской башне...

- На Украйне, - поправил ее блондин. - Или в? Я запутался...

- Леша! - резко развернулась патлатая к блондину. - Хватит поправлять МЕНЯ!

- Да молчу я, молчу... - поднял примирительно руки Леша-блондин.

Тут Волкова тронул за локоть Герман Семенович и подмигнул ему, кивнув на дверь.

Лейтенант послушно поднялся, поставив недопитый бокал на стол.

- Мы удалимся, господа, а вы тут продолжайте.

Повел он лейтенанта не к выходу, а к неприметной дверце в дальней стене кабинета. Вслед им завидующе посмотрели Шмукля и Глезда.

Дверь отъехала в сторону, как в купе, а потом мягко закрылась.

Звуки исчезли совсем. Только легкая вибрация пола напоминала о том, что там, внизу, все еще дико скачут пьяные люди под бешеную музыку.

- Фуууу... - облегченно выдохнул Герман Семенович и плюхнулся на диван. - Садись, бери что хочешь.

Он кивнул на стол. Там опять белели и темнели разнообразные бутылки.

- Спасибо, - отказался лейтенант. - Может быть, я уйду?

- Посиди немного. Устал я от этой... От этой дряни. Хоть с нормальным человеком поговорить.

- Я нормален, по вашему мнению?

- Вполне. Не то, что эти, - презрительно кивнул лысиной Герман Семенович.

- Кто эти люди?

- Элита! - поднял палец собеседник. - Так сказать, тайное правительство будущего. Хотят свергнуть режим, восстановить свободу, все такое.

- А что, они не свободны?

- Более чем.

- Что им тогда не хватает?

- Мозгов. И совести.

- Зачем вы меня сюда привели?

Герман Семенович поднялся с дивана, подошел к столу. Взял одну бутылку, повертел, поставил на место. Потом взял другую, опять поставил, обернулся:

- Волков Алексей Владимирович, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения. Родители - неизвестны. Социальное происхождение: неизвестно. Атеист. Член ВЛКСМ с 1935 года. Воспитанник трудовой коммуны имени Дзержинского. Выпускник Одесского пехотного училища имении Климента Ефремовича Ворошилова.

- Откуда вы...

- А я, мил человек, из той самой кровавой гебни.

- Откуда?

- Федеральная служба безопасности. Бывший КГБ, до этого МГБ, а в твои времена НКВД.

- Но...

- Все просто, Алеша. Когда-то мы вели твоего профессора. Как его... Шпильрейна, да? Льва Моисеевича?

- Да, но...

- В шестидесятых его дело в архив отправили. А я, когда учился, проходил архивную практику, наткнулся на его дело. Там твоя фотография из комсомольского билета была. У меня, знаешь, память на лица компьютерная. То есть, фотографическая. Он тебя посылал сюда пять раз.

- Как пять? - не понял Волков.

- А я не знаю. Это все высшие научные материи, я в них мало соображаю. Но пять раз, это точно.

- А дальше что?

- Четыре раза ты возвращался. И, судя по дневникам Шпильрейна, в смятенном и расстроенном состоянии. После чего, даже не повидавшись со своей Олей, уезжал в командировку. Где и пропадал.

- Это как, пропадал?

- Ты тут сколько времени?

- Кажется вторые или третьи сутки.

- И ни разу не поинтересовался своей судьбой?

- Нет, но я знаю о войне.

- Знаешь, что тогда спрашиваешь? Будет ваша часть биться в Белоруссии до последнего. И там, под Белостоком, ты просто пропадешь. Убили тебя или в плен взяли, где ты умер, никто не знает. И не узнает никогда. Может быть, поисковики тебя найдут потом и похоронят как безымянного солдата. А, может быть, и нет.

- Поисковики? Это... Гугель, что ли?

- О! Да ты продвинутый юзер! - засмеялся Герман Семенович. - Нет, не интернетные. Фанатики своего дела, так сказать. Ездят, ищут таких как ты в свободное от работы время.

- И находят?

- Иногда. Хрен ли вы медальоны не заполняли, а?

- У меня еще нет, в части получу...

- Заполни, Алеша. Хоть на могилку к тебе съездить потом.

Волков сглотнул. В горле пересохло. Без вести ты пропал двадцать второго числа, в воскресение. Сел на поезд и пропал. Даже до войны не доехал. А может и доехал, только в списки не успели внести. А может и внесли, только те списки сгорели.

- Страшно?

- Есть... Есть немного.

- Знать свою судьбу всегда страшно. Страшно и скучно.

- Разве в этом дело?

- Коньяку?

- Нет. Водки.

По углам таилось молчание. И только легкая вибрация в ногах.

- Жестко, я? Извини, не привык розовым соплям.

- Вы сказали, пять раз?

- Если верить дневникам Льва Моисеевича.

- Вы фамилию еле вспомнили, а имя-отчество сразу.

- Уел! - усмехнулся Герман Семенович. - Да, пять раз. И четыре раза пропал. В интернет попадешь. Можешь мои слова в базе данных "Мемориал" проверить.

- А пятый?

- А пятый... А в пятый раз тоже вернулся. И тоже пропал без вести.

- Почему тогда...

- Выделил пятый раз? Очень просто, лейтенант. Очень просто. В пятый раз ты вернулся очень уверенным в себе. Спокойным и, если верить Шпильрейну, очень изменившимся. Дал, зачем-то, в морду профессору и уехал на вокзал. Больше тебя никто не видел. Я пробивал тебя в архивах. Нет тебя нигде. Уехал и не вернулся.

- Вы меня арестуете? - вдруг в лоб спросил Волков.

- Зачем? - удивился Герман Семенович.

- Ну... Ну не знаю. Но я же ценный, наверное...

- Чем это?

- Я вот могу обратно вернуться и все рассказать. Наша партия и правительство примут все меры, чтобы не допустить катастрофы сорок первого.

- Сталин, ты хотел сказать?

- Конечно! И не только Сталин! Все мы напряжемся.

- Сынок, ты сядь... - Герман Семенович осторожно присел на край дивана. Волков почти упал в кресло. - Давай хлопнем. И сразу третью. Не чокаясь. У меня ведь ТАМ дед погиб, в сорок пятом. Как призвали со свадьбы, так и... Если ты ТАМ сможешь хоть что-то изменить, чтоб дед мой, да и ты сам, выжили бы... Я б лично тебе хоть ноутбук, хоть всю Ленинскую библиотеку с собой дал бы. Боже, какое же блядство пить водку из...

Он приложился к пузатому бокалу и словно воду выпил спиртное.

Волков, не отрывая взгляда от ФСБ-шника, выпил свою порцию.

- Водку надо из фляжки пить. Остальное мозгоебство. Так вот, Алеша... Ну вернешься ты в тринадцатое июня своего сорок первого. До войны девять дней. Уже отданы все приказы. Все уже готово и тетива натянута. Танки мехкорпусов уже готовы выйти на позиции... Но не выйдут. Знаешь, почему? Склады с горючим на Кавказе, а танки во Львове. И дороги забиты эшелонами с не менее важными вагонами. Запчасти там, снаряды. Ну что ты тут сделаешь? И снаряды эти... Будут раскалываться о вражескую броню. Ты сам скоро все это увидишь.

- Это же... Это же предательство!

- Предательство это лишь один из факторов. В какой стране без предателей обходилось? Вон, за стеной новенькие сидят... Тоже предатели. Главное в другом. Мы... Вы! Просто не успели. И, чтобы страна успела эвакуировать заводы на Урал, такие как ты будут гибнуть на Западе. Чтобы на Востоке выросла настоящая мощь. Эх, Лешка, жаль, ты не увидишь, как танки, построенные твоей Олей, в сорок четвертом будут мордовать фрицев. Ну, немцев, то есть. А если бы не ты, то и не было бы в сорок пятом флага над Рейхстагом. Понимаешь?

- Понимаю. И что? Я больше ничего не смогу сделать?

- Не сможешь. Вот вернулся ты в тот вечер июньский. Кремль напротив. Побежишь к Сталину?

- Да!

- И кончишь свои дни в Казанской психиатрической больнице. Кто тебе поверит? А если и поверит - кто тебя до Самого допустит? Ай, Леша. У вас хоть и социализм, но законов истории даже Сталин отменить не может. В каждом государстве есть свои кланы, свои элиты и они постоянно друг с другом борются. Вот эти, например... - ФСБшник снова кивнул в сторону двери. - Вот эти, например, всего лишь туман. Маскировка. Они делают все, причем практически бесплатно, чтобы дискредитировать западников.

- Шпионов?

- Их тоже. Тех, кто хотят Россию на свои поместья разделить. Да, Алеша, не советскую, но все же Россию.

- Великодержавный шовинизм...

- Да хрен с ними, с терминами. Ты, Леша, не знаешь, что тут было в девяностых. Твои двадцатые по сравнению с нашими девяностыми остров Утопия. У вас там, хоть надежда была. А у нас и ее уже не было. Такую страну прос... Извини. Но ничего, пришли наши к власти. Пока сил еще нет, чтобы всю шваль одним махом, по-ежовски...

- Ежов враг народа, между прочим.

- Берия тоже потом стал врагом.

- Лаврентий Павлович? - ахнул Волков.

- Работа у нас такая, у госбезопасности. Время от времени врагами становиться. Знаешь, как чехол у пылесоса, который грязь фильтрует. Рано или поздно надо эти чехлы менять. Ничего, придет время. Придет. Благодаря тебе. Так вот, если ты даже до самого доберешься. Что он успеет за неделю? Да и не он, вся страна, что успеет?

- Ну мы хотя бы успеем укрепления в предполье занять!

- Эх, Леша, Леша. Вот ты выпускник, отличник боевой и политической подготовки. А мыслишь как лейтенант.

- Я и есть лейтенант!

- Так вот, лейтенант... В предполье, говоришь, укрепления занять? А что это означает на языке политики?

- Объявление войны?

- Так точно, объявление войны. И Гитлер на весь свет разорется, что Советы объявили войну Германии. Вот тебе и козырь для заключения мира с Великобританией. И ленд-лиз пойдет уже не в СССР, а в Германию. Знаешь, что такое ленд-лиз?

- Краем глаза читал...

- Так сможем мы против Германии, Британии да еще и Штатов одновременно воевать? Не забывай еще про Японию с Востока... Ну как?

- А разве англичане пойдут на такое?

- Пойдут, пойдут. Они еще в тридцать девятом хотели пойти. И недаром месяц, по твоему времени, конечно, месяц назад Гесс прилетел к Черчиллю в гости. Слыхал о Гессе?

- Конечно, Герман Семенович!

- Ну вот, так что спаситель России - ты.

- Я тут причем?

- А ты, Алеша, маяк. Ты Вечный Огонь, который ЭТИМ, - Герман Семенович кивнул на дверь. - Так и не удалось погасить. Вы же Павки Корчагины. Ты погибнешь, мы на тебя равняться будем. Мы чем хуже? Нет, я знаю чем, но...

- Вы хотите сказать...

- Алеша, я хочу сказать, что благодаря тебе мы тут все живем. В этом поганом мире. И то, что мы его испоганили - это только наша вина. И моя, в том числе.

- Что же мне делать?

Герман Семенович снова встал и начал молча ходить по комнате.

- Что бы вы сделали на моем месте? - смотрел внимательно на ФСБшника лейтенант.

Тот долго молчал, потом выдохнул:

- По душе или по долгу?

- И так, и так.

- По душе? Вернулся бы туда, к тебе. В твой сорок первый. Там у вас... По-честному все, наверное. Как у нас, в девяносто четвертом было. Знаешь?

- Нет еще.

- Ну и не надо тебе. Но ты понял?

- Вроде бы.

- Стреляй и все. Правда, так свободнее, чем эту гниль вонючую курировать. Блевать тянет. Но, Алеша, это мой долг. Часто так бывает, когда душа и долг в разные стороны тянут. Тебе повезло. Мне нет.

- Вы правы, Герман Семенович. Можно, я закурю?

- Кури, кури, конечно. Знаешь, я... Словно с батей поговорил. Выговорился.

Волков прикурил от зажигалки, поданной Германом Семеновичем, и встал:

- Я вернусь, конечно. Я же не останусь здесь. Не хочу. Мне тут у вас - противно.

- Понимаю. Но что если бы ты остался здесь? Что бы ты сделал? У тебя, смотри, здесь нет ничего. Ни ноутбука из будущего, ни уверенности в этом самом будущем. ТАМ же, у вас хоть уверенность есть. А у нас? Только вечные игры. Как бы ты сыграл?

Волков осекся.

- Я... Я не знаю. Не думал о таком варианте.

- Вот и я не знаю. Как же нам таких, как ты не хватает... Если б ваше поколение, да сюда... Да хоть бы тебя оставить.

- Я не могу.

- Я знаю. Будешь еще? - кивнул ФСБшник на стол.

- Нет. Я, наверное, пойду... Меня Лиза потеряла, наверное.

Герман Семенович хмыкнул:

- Такого парня терять не надо. Но вот моя визитка. Если ночевать негде будет - позвони. Мобила есть? Хоть поговорить будет с кем.

- Есть, мне Лиза дала. Вот.

Волков достал из кармана телефон и показал ФСБшнику.

- Ох ты! Двадцать восемь пропущенных! А что он у тебя на беззвучке стоит? - засмеялся тот. - Беги, сегодня тебе точно есть, где ночевать. Но ты звони, если что.

- Герман Семенович, а я тут сутенера убил, - вдруг выдал Волков.

- Да? Ну и хрен с ним. Прикроем, не волнуйся. Иди к своей Лизе.

В кабинете продолжали орать друг на друга тайные члены не менее тайного совета - или что у них там? - министров. В углу тихо щемился Шмукля, махала руками Глезда.

На вышедшего Волкова никто не обратил внимания.

За дверью на лейтенанта снова обрушился адский грохот типа "музыки".

С сожалением, он посмотрел на телефон. Да, надо было перезвонить из тишины. Эх, растыка, не догадался...

И тут экранчик снова засветился. Волков осторожно ткнул на маленькую клавишу и поднес трубку к уху:

- Але?

Но что-то расслышать было невозможно. Вопли очень инфернально укладывались на "бум-бум-бум". Лейтенант сунул телефон в карман и спустился вниз. И не успел он ступить на танцевальную площадку, как на него фурией налетела Лиза. Что она орала, Волков так и не понял, но итогом была могучая пощечина. Потом она рванула через потеющий смрад извивающихся тел к выходу из клуба. Волков побежал за ней. В спину их провожал отчаянный визг завидовавших одиноких девиц и гогот охранников.

- Лиза! Лиза, стой! - бежал он по темной улице за девушкой. Она тоже бежала, но медленнее, видимо, каблуки мешали. Наконец, возле какой-то подворотни, он догнал ее:

- Лиз, ты чего?

- Скотина! - обернулась она к парню. - Я тебе, а ты? Бросил!

- Чего бросил? Лиз, я разговаривал!

- Я тебе звонила! Раз пятьдесят звонила!

- Двадцать девять, но я занят был...

- Янкой, да? Эта тварь тебя уволокла? Скажи мне правду!

- Какая Янка?

- Не делай мне идиота! - заорала Лиза и замахнулась сумочкой.

В этот момент из подворотни взвизгнуло и засветилось синим. Из глубины двора медленно выехала светящаяся машина. По глазам ударил свет фар. Из авто вышел человек в черной форме и ласково сказал в мегафон:

- Нарушаем?

Волков и Лиза замерли в нелепых объятьях. Сумочка шлепнула девушку по спине.

- Нормальновсекомандир, - нечленораздельно ответила Лиза.

- Вижу, вижу, - на этот раз без мегафона ответил человек в черном. - Нормально так нарушаем ночной покой. Документы.

- Извините, вы кто по званию? - подал голос Волков, пытаясь прикрыть глаза рукой.

- Генералиссимус, - хмыкнул человек. - Документы давай, маньяк.

- Это мой муж, - пискнула Лиза.

- И как это противоречит маньячеству? - удивился черный. - Может, вы на пару работаете. Документики, плиз.

Звания "генералиссимус" Волков не знал. Вернее, знал, что оно у Суворова было, у Шереметева, но это же царская Россия, не советская, и, уж тем более, не эта, как ее...

Лиза полезла в сумочку дрожащими руками, вытащила оттуда платок, провела им по щекам, отчего и так размазанная тушь превратила ее лицо в маску Пьеро. Потом достала пару бумажек и протянула ее человеку из светящейся машины:

- Усы, лапы, хвост: мои документы...

- Усы, лапы, хвост и подделать можно, - ухмыльнулся черный. - И полтиннички тоже можно...

- Других нет.

- Это вы взятку должностному лицу предлагаете? А знаете, что...

- Знаю, к чему слова. Вы на портреты посмотрите. Похожи?

Черный хмыкнул:

- Ладно, похожи.

Хлопнула дверь. Черный исчез в машине. Та, погасив огни, медленно сдала назад, снова притаившись в проезде.

- Кто это был? - опустил руку на плечо девушки лейтенант.

- Полицаи... - буркнула Лиза и дернулась из объятий Волкова. Но тот даже не заметил рывка.

- Все у вас не как у нормальных людей, - вздохнул Волков. - Пойдем.

- Куда? Я с тобой никуда больше не пойду. Иди к своей Яне.

- А я и не иду никуда. Я тебя домой провожу. И... И к Яне.

- Хам!

- Я знаю, знаю, - Волков прижал голову Лизы к груди. - Я хам, свинья, скотина, кто угодно, только тише, тише...

- Не успокаивай меня... - проворчала она откуда-то из-подмышки.

- Даже не думаю. Где тут у вас таксомоторы? Тебя домой надо отвезти, ты устала.

- Я не...

Не успела она возмутиться, как он вывел ее на узкую улочку, по которой туда-сюда неслись автомобили, и махнул рукой. Тут же взвизгнул тормозами один из них:

- Командир, нам... Адрес какой?

Лиза сказала адрес.

- Это Перово, что ли? Две штуки.

- Одна, тут же недалеко, - включил одессита Волков.

- А не заблюет? - строго посмотрел шофёр на Лизу.

- Нет, она плачет.

- Плачет, блюет... Ладно, поехали. Штука двести. Но если салон испачкаете - две.

- Не вопрос. Не вопрос? - посмотрел он на Лизу и сунул руку в карман. Вроде, должно хватить.

Она молча кивнула и...

И уснула прямо на руках.

Таксист время от времени поглядывал на парочку, видимо, стараясь понять - насколько буйными окажутся пассажиры? После клубных тусовок разные садятся. И упитые водкой, и упоротые наркотой, но чаще и то и другое одновременно. И ведут себя... Одни в окно блюют, другие прямо тут же трахаться начинают, третьи какую-то пургу несут. Один раз такой нарик с подругой, дебильно хихикая, прямо на ходу выскочили из машины. Хорошо, водитель притормаживал перед светофором. Дебилы... А эти, вроде бы, спокойные. Хотя... Таксист машинально провел рукой по куртке - хоть и жарко, зато травматик во внутреннем кармане.

- Повтори, какой адрес?

- Э... - растерялся Волков. - Лиз, какой у нас... У тебя адрес?

Не открывая глаз, но громко и внятно девушка сказала:

- Зеленый.

- Что? - не понял Волков. - Почему зеленый?

Таксист хихикнул:

- Проспект, наверное, Зеленый. У них там, в Перово, есть такой. А номер дома?

- Лиз, какой номер дома?

- Синий... - опять внятно ответила Лизавета.

Водитель обернулся и с любопытством посмотрел на парочку:

- Понятно. Она тебя сняла и домой везет. Адрес сказать не успела. Буди давай, а то высажу на вашем Зеленом в самом начале.

- Ничего она с меня не снимала, - возмутился Волков. - Вы везите, везите, я покажу дорогу.

- Был, что ли там?

- Да вчера. Или сегодня? Запутался уже, - сказал Волков и подумал, что начинает превращаться в какого-то вурдалака, который света боится.

- Москва никогда не спит, потому и запутаться немудрено. А дорогу не надо показывать. Надо адрес помнить. Навигатор бы показал.

- Навигатор?

- Ну да. А что такого?

Волков почесал подбородок:

- Это у вас специальная служба такая есть? Показывают куда проехать? И круглосуточно? Удобно. Москва большой такой стала, без карты немудрено и заблудиться.

- Парень! Ты из какой дыры приехал?

- С Одессы я, - обиделся на "дыру" Волков.

- У вас там что, все такие - с прибабахом? Был я там у вас, правда, еще при Советской власти. Вроде нормальные люди были, юморные, конечно, но...

- Да не, - Волков понял, что сморозил очередную глупость. Только какую именно - не сообразил.

- Не водитель, что ли? - спросил таксист.

- Не... - Волков умолчал, что имеет права шофера третьего класса. Замучаешься объяснять, что сидел только за рулем полуторки. Да и зачем?

- Девки у вас там замечательные были. Особенно медички. Небось, тоже скурвились, как эти? - таксист презрительно кивнул на спящую Лизу.

- Она не скурвилась! Просто... Просто устала.

- Пить да блядовать они устали. А больше ничего и не умеют.

- Товарищ таксист, я вас попрошу так о женщине не говорить! - взвился было Волков.

Тот хмыкнул и включил радио. Какой-то нервный диктор сообщал о начавшемся процессе над каким-то бывшим губернатором каких-то белых...

- Да хрен с ним, - переключил канал таксист. - Надеюсь, новый тридцать седьмой начался.

А из радио под негромкие аккорды гитары усталый голос запел:

- Очень хочется в Советский Союз, очень хочется снова и снова...

- Это что? - спросил Волков, ткнув пальцем в радиоприемник. - В смысле, кто поет?

- "Наше Радио". А кто поет - не знаю.

- Да уж слышу, что наше...

Дальше ехали молча, только Волков приглядывался, стараясь узнать окрестности Лизиного дома. И ему это удалось. Еще бы. Командир Красной армии, все-таки. С визуальной памятью все в порядке.

Из смешных штанов Волков выгреб всю наличность. Не хватало сотни. Таксист молча ждал. Волков еще пошарил по карманам. Нашел горсть мелочи, начал пересчитывать.

- Да ты в сумке у нее посмотри! - не выдержал таксист.

- Это нехорошо, - ответил Волков.

- Что не хорошо? Мне тут до утра стоять, что ли?

Мелочи хватило как раз. Еще и пара червонцев осталось. Лейтенант протянул горсть таксисту.

Тот поморщился, но деньги взял:

- Нищеброды, блин... Пробухают все, потом копеечки у мамы с папой просят.

- У меня нет мамы. Помогите мне девушку из машины выгрузить.

- Вот еще, - фыркнул водитель. - Сам свою блядь на руках носи.

Волков вскипел и, едва удерживая себя в руках, прошипел:

- В Советский Союз вам хочется? А что вам там делать-то? Так же будете хамить всем? Вам какая разница, где жить?

- Да пошел ты! Умный, что ли? Ты, типа, в Советском Союзе живешь? Да? Оглянись! Какой, на хуй, Союз? Вокруг сраная Рашка!

- Надо же. Я и не сомневался, что вокруг вас сраная Рашка. А вокруг меня - Советский Союз. Понял?

Волков вышел из авто, обошел его и, открыв вторую дверь, кое-как вытащил почти бездыханное тело Лизаветы. Потом как куль забросил его на плечи и, пригнувшись, сказал в окно таксисту:

- Советский Союз с тебя начинается. Там где ты - там и Союз. Или вот это вот... Тьфу! Хочется им... Заколебали!

От досады Волков сплюнул под ноги и зашагал к лавочке возле подъезда.

Таксист же хмыкнул опять и долгим взглядом проводил странного парня из Одессы. Надо же... "Советский Союз с тебя начинается..." И, вроде, трезвый... Ладно, ехать пора.

Через несколько минут странный пассажир стерся из памяти таксиста - всех помнить мозгов не хватит. Но эти фразы какой-то смутной тревогой поселились в его душе.

А Волков тоже забыл о таксисте. Он уложил Лизу на лавочке, не обращая внимания на протестующее мычание. Сам же сел на бордюр и закурил. Время от времени он поглядывал на лежащую девушку, контролируя, чтобы та не свалилась на асфальт. А так пытался разглядеть небо. Неба не было. Была какая-то желто-черная хмарь, огромной полусферой накрывшая гигантский город. По хмари этой иногда пробегали синие всполохи тонких молний рекламы и чрезвычайных мигалок. То ли "Скорая" ехала на помощь, то ли в очередном гадюшнике включили свой светомет.

Да, этот мир болен.

И его надо лечить.

Но болен он какой-то придуманной болью. Фантомной. Как будто этим людям отрезали часть души и они по этой душе тоскуют, заливая тоску беготней и спиртом.

И как это лечить фантом? Временем? Разве время это универсальный лекарь? Лечит не время, лечит забвение. Но если ты потеряешь память, то будешь ли ты здоровым? Если ты потерял ногу, стоит ли отрезать голову, чтобы не болела рана? Вопросы, вопросы... Кто даст ответы?

Вдруг застонала Лиза.

Волков уронил давно потухший о пальцы окурок и вскочил.

Девушка приподнялась, кое-как открыла глаза, обвела мутным взглядом окружающее... И ее немедленно вырвало.

- Твою мать! - с чувством выругался лейтенант. Черт, надо было ее сразу домой вести. То есть, нести. Так. Ключи. Где у нее ключи? В сумочке. Так, а где сумочка? И опять твою мать! Блин, сумочку в машине оставил, вот растыка! С досады Алексей ударил кулаком по спинке скамейки, от чего Лизу шатнуло и опять вырвало.

В этот момент во двор медленно въехала машина, ослепив глаза синим светом фар.

- Блин! Опять мусора! Да что такое! - простонал Волков, схватившись за голову.

Машина подъехала к подъезду и остановилась. Нет, не милиция. То есть, не полиция, конечно. Открылось окно, оттуда высунулся давешний таксист.

- Держи, одессит. Вы сумочку оставили.

- Спасибо, - удивленно сказал Волков.

- Ты проверь, ничего не пропало?

- А я знаю? Это ж не мое. А барышня в сознание только-только приходить начала.

- Да я вижу, - поморщился водитель, посмотрев на лужу возле скамейки.

- Сколько я вам должен? - вздохнул Алексей.

Таксист пожал плечами:

- Да ладно. В одной стране живем, - и первый раз улыбнулся за вечер.

Машина умчалась в московскую тьму.

Волков же проверил сумку. Ключи, телефон, кошелек - все было на месте.

Лизу же продолжало мучительно рвать, хотя, вроде бы, уже было нечем.

- Потерпи, родная, - вздохнул он, опять взвалил бездыханное тело на плечи и пошел к входной двери. Сумочку зажал в зубах за длинные ручки. Дернул дверь. Не открылась. Хотел ругнуться, не смог: рот занят.

- Лиз, как это открывать? - тоскливо промычал он.

Ответом было:

- Буээээ... - и теплая жидкость по спине.

- Тьфу! - передернуло парня.

И тут Волков вспомнил, как позавчера у Тани дверь открывал. Так, так... А что у нас на связке? Брелок в виде кошки и металлическая таблетка. Вот ее мы и прижмем к такой же, но на двери...

Дверь пропищала, что-то щелкнуло... Есть! Обрадованный лейтенант вошел с ношей во двор. Вошел. Пригнувшись, чтобы не ударить девушку о потолок. Хотя, судя по ее состоянию, хуже не будет. Клин, опять же, клином...

До этажа доехали без приключений, если не считать очередных арий Риголетто в исполнении Елизаветы.

Закрыв входную дверь в квартиру, Волков, не снимая обуви. Метнулся в ванную, где, так недавно, сам принимал душ. Так, воды холодной набрать. Стащил с себя рубашку, повертел в руках, сунул под ванну. Теперь на кухню, чайник поставить...

- Лиза, только не в туфли!

Ой, как хорошо, что некоторые умеют промазывать!

- Так, а ну иди сюда.

Лиза приоткрыла один глаз, посмотрела на голый торс Волкова:

- Ты меня насиловать собрался, что ли?

- С ума сошла? - рявкнул лейтенант. - Нет!

- Жаль... - вздохнула Лиза и закрыла глаз.

- Вот бабы! - ругнулся лейтенант. - Вот-вот в ящик сыграет, а все о любви думает. Дура! Делать мне больше нечего!

Кое-как втащил в ванную комнату. Поставил на ноги. Стоять она отказывалась принципиально.

- Сама разденешься? Или помочь?

Она опять открыла глаз и пьяно хихикнула:

- Помочь! Ик!

И тут Волков вскипел. Практически, одновременно с чайником. Обхватил ее за талию, сунул как куклу в ванну с холодной водой.

- Аааааа! - запищала она, а потом грязно заругалась на лейтенанта и начала его колотить по плечам, пытаясь выбраться из ледяной воды. Однако силы были не равны. Одной рукой он удерживал ее, второй держал над головой душевой раструб. Лиза визжала, царапалась, материлась, но, тихонечко, оживала.

- Инквизитор! Зараза! Сволочь! Я кричать буду!

- Ты и так кричишь! - рявкнул на нее Волков, смывая с лица косметику.

- Ты мне всю одежду испортил!

Лейтенант выключил воду:

- Теперь сама давай.

- Халат принеси...

- Где он?

- В моей комнате...

В комнате Лизы царил бардак. То там, то тут валялись лифчики и прочие дамские предметы. Халат был небрежно брошен на расправленную широкую кровать. Когда Волков вернулся, она продолжала сидеть в ванне, ее трясло, по лицу сползали черные потеки туши.

- Отвернись, - капризно сказала она.

- Еще чего, - грубо ответил Волков и вышел из ванной. Через несколько минут там снова зашумела вода. Он откинулся на диване, заложив руки за голову и принялся ждать. Ждать пришлось долго. Девчонки вообще ничего не умеют быстро делать. Однажды ему пришлось ждать подружку возле общежития медицинского училища целый час. Едва танцы не закончились... Вот и сейчас Лиза просидела в душе добрых минут сорок.

Выскочила, завернувшись в халат, и, не глядя на Волкова, прошмыгнула в свою комнату.

Лейтенант покачал головой: девки... Потом прилег было на диван, но тут его внимание привлек тихо жужжащий компьютер. Что там говорил энкаведешник Герман Семенович? Ой, не энкаведешник, а этот, как их... А не важно. Чекист. База данных "Мемориал"?

Волков сел в удобное кресло, шевельнул мышкой. Вспыхнул экран. Страничка нашлась моментально. Так... Ввести имя, фамилию, отчество, год рождения, звание... Кнопочка "Поиск"...

База выдала сразу трех Волковых Алексеев Владимировичей. Все трое одного года рождения - девятнадцатого. И все - лейтенанты.

Один из Волковых погиб в ноябре сорок третьего под Киевом. На другого целых три похоронки. Июнь сорок первого, октябрь сорок первого, май сорок сорок четвертого. Жаль, фотографий нет. А вот третий... Третий самый странный. На него никаких документов нет. Просто пропал без вести. Ни даты, ни места. Ничего. И кто из них - ты? Пожалуй, надо съездить в этот Волоколамск. Место захоронения известно. Может быть, там фотография есть, на памятнике? По второму сложнее. Как его искать? По всем трем похоронкам придется ездить. Может, вспомнит кто из местных? С третьим же какая-то танковая засада. А, может быть, именно его тут вообще нет? Может быть, он так и не вернулся туда, в сорок первый? Может быть, он так и остался здесь? Нет. Такого быть не может. Он не может бросить свою страну, свою Родину, своих друзей, своих сверстников, своего товарища Сталина в такой беде. Это ж получится, что он дезертир. Сбежал в комфортное будущее из войны. Какой он после этого советский человек? Нет, он вернется. Обязательно вернется.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ "Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены..."

- Не спишь? - вдруг прервал мысли тихий голос.

Лейтенант обернулся. В дверях стояла Лиза, все так же сжимающая воротник халата у горла.

- Да я тут... Твоей машиной попользовался.

- Пользуйся, конечно. Не спится?

- Спится. Проверить надо кое-что было, - на секунду он замешался. - Себя искал.

- Нашел?

- Еще нет. Это не важно, - Волков встал с кресла и перешел на диван.

- Можно, я с тобой посижу?

- Конечно.

Тихо, как мышка, она проскользнула в комнату и села рядом с Волковым:

- Что-то голова кружится. Я прилягу? - и, не дожидаясь ответа, свернулась клубком, положив голову на колени Волкову.

- Плохо?

- Уже лучше.

- Хм...

- Как-то... Страшно и одиноко, Леш.

- Это адреналиновая тоска, - важно сказал лейтенант. - Нам начальник медчасти лекцию читал. Вкратце, мы живем на адреналине. Это как добавка в топливо. Алкоголь помогает усилить выброс адреналина. А после обильного принятия на грудь, надпочечники как бы откатываются. И похмелье это как раз сильная нехватка адреналина. Становится стыдно, хотя ты ничего стыдного и не делал. Понимаешь?

- Неа. И не хочу. Я же девочка.

- Ну да...

Замолчали. Волков глядел в черное окно, спрятанное за полупрозрачными занавесками. Лиза тихонечко дышала в его колени.

- Лиз...

- М?

- Зачем ты так пьешь?

Она грустно усмехнулась:

- А почему бы нет?

- Это глупо, я думаю.

- Сам ты глупый. Это тоска. Как ты сказал? Адреналиновая?

- Ага.

- Знаешь, как я живу? Утром на работу. Там сидишь в стеклянной клетке. Бумажки перебираешь, начальнику отчитываешься, пасьянс раскладываешь, клиентам по мозгам ездишь. Обеда ждешь как отпуска. Отпуска как второго пришествия. Домой возвращаешься - тишина и пустота. Я специально комп не выключаю, чтобы приходишь - а он жужжит. Как будто встречает. Хотела кота завести, но... Но зачем мне еще один узник в этой клетке? А пятница - это просто отрыв. Полный отрыв. Понимаешь?

- Слова понимаю. Смысл не понимаю.

- Вот и стала пить и нюхать. А однажды меня подруга затащила на встречу анонимных алкоголиков.

- Это еще что? В масках пьете, что ли?

- Нет. Собираются люди, по очереди выходят и всем жалуются, что они алкоголики. Остальные им хлопают.

- А смысл?

- Считается, что они так помогают друг другу. Ну, моя очередь пришла, выхожу на трибуну, смотрю... А там они сидят и ждут, когда я им душевный стриптиз выполню. Мол, меня зовут Лиза и я алкоголик.

- И?

- А вышла так и сказал. Я - Лиза, и я - алкоголик. И мне это нравится. И послала всех в задницу. Неудачники.

- А ты удачница, что ли?

- Я? Нет, конечно. Но я не люблю страдать. Я этим наслаждаюсь.

- Ну и дура.

- А я знаю. Я ненавижу праздники. Особенно день влюбленных.

- Что и такой у вас есть?

- Ага. Идиотский. Типа, все влюбленные в этот день друг друга поздравляют плюшевыми сердечками в форме жопки, идут в кабак и трахаются потом. А! Еще друг другу желают любви, согласия и мира. Вот и весь праздник. Но самое обидное не в этом. Каждый на тебя в этот день с таким сочувствием смотрит, мол, бедная ты, тебе-то не с кем ночь провести. Уроды.

- Наверное, я не знаю.

- Зато я знаю. И мама постоянно звонит: когда замуж, когда внуки. А тут все мужики или инфантилы, или педерасты или уже женаты.

- Беда...

- Огорчение, - вздохнула Лиза. - Нет, тут ко мне начальник клеится.

- Что делает?

- Клинья подбивает. Только таких как я у него вагон.

- У нас ротный такой же. Женат, дети есть, трое. А ни одну юбку пропустить не может. Даже из партии исключили, он не унимается никак.

Лиза хихикнула:

- Все мужики одинаковы. Всем вам мяска свежего надо.

- Нет, не всем.

- Да ладно? Это ж эволюция. Хочется же оплодотворить как можно больше самок, правда же?

- За всех не скажу. Только за себя. Мне - нет.

- Все вы так говорите, Волков.

- Подожди-ка, - лейтенант осторожно поднял голову Лизы и переложил на диван. - Сейчас проверю кое-что.

- Включи заодно музыку.

- Не, не, не. Устал я от вашей долбежки по мозгам. Ваша музыка хуже гаубиц. Одна польза от нее - быстро глохнешь, чтобы не слышать.

- Там на рабочем столе плейлист "Blackmore"Nights", его воткни.

- Ты сейчас чего сказала? Не понял я.

- Эх, мужики безрукие...

Лиза встала, чуть пошатываясь подошла к столу с компьютером, пощелкала мышкой. Из маленьких динамиков полилась хрустальная музыка.

- Хе. Неплохо вроде. А о чем поют?

- О любви, - сонно ответила Лиза, опять свернувшись клубком на диване. - Леш, принеси водички. Минералка в холодильнике стоит. "Боржоми".

- "Боржоми" это хорошо, - меланхолично ответил Волков, вглядываясь в экран.

- Не, это подделка. У нас настоящую грузинскую воду не продают.

- Почему?

- Да мы же с ними воевали лет семь назад. Или пять?

- С грузинами? - обернулся Волков. - И как?

- Наши выиграли вроде. Я точно не помню, не интересно мне.

- Хм... А мне интересно.

- Так погугли.

- Что сделать?

- Поищи в интернете. Гугл это такой поисковый сайт.

- Я знаю. А тут какой-то Яндекс.

- Тогда пояндекси...

- Потом. Меня другое интересует.

Через пару минут он вернулся к дивану.

- Что искал?

- Ротного.

- Нашел?

- Да?

- И как?

- Погиб под Одессой в сентябре сорок первого. Награжден орденом Красной Звезды.

- Вот как... Блядун и герой.

- Так бывает.

- Лучше наоборот. Пусть лучше верный муж и живой останется.

- Спи уже.

- Сплю, сплю...

Она вздохнула, устроилась поудобнее и засопела.

Волков осторожно погладил ее по рыжей, неожиданно жесткой прическе, она ткнулась в ответ носом в его бедро.

- Давай диван расправим, - пробормотала она.

- Что?

- Тебе же неудобно.

- Нормально. Спи.

- Глупый какой, - погладила она его по коленке.

В окно заглядывал сиреневый восход.

На расправленном диване спали двое. Она под легким одеялом, он рядом, в одежде, обняв ее за талию.

Когда-то, давным-давно, между женщиной и мужчиной, случайно оказавшимися в одной постели, клали меч. Потом доску. В этот раз только тонкое одеяло. Он, сквозь сон, старался отодвигаться, она прижималась к нему, тоже сквозь сон.

По Москве бежала собака. В пасти она держала кусок слегка протухшего мяса. Собака роняла слюни: так ей хотелось сожрать в один укус этот кусок, найденный возле ресторанчика "Эль-Гуардия". Но она бежала, с нетерпением дожидаясь зеленого цвета светофоров, пропуская несущиеся автомобили. Собаки они дальтоники, но они знают, когда свет снизу - тогда можно. Она бежала, обегая сердитых дворников таджикского происхождения и ленивых полицейских происхождения провинциального. Протиснувшись сквозь дыру в металлическом заборе и ободрав шерсть, она подбежала к старому, беззубому и полуслепому псу. Завиляла хвостом, положила мяско перед ним. Тот тяжело поднял голову, лизнул ее в нос, в ответ она лизнула его в крутой мохнатый лоб. Он осторожно, одной стороной челюсти, цапнул мясо, с трудом проглотил его, вздохнул и снова уронил голову. Собака ткнула его носом в живот и вильнула хвостом. Он лизнул ее в ухо. Она, поглядывая на пса, слопала остаток мяса. Потом собака улеглась рядом, положив морду на все еще могучую грудь старого пса. Время от времени они поглядывали друг на друга карими глазами и шевелили кончиками хвостов. После уснули.

В Москве всегда спят кто-то двое. И всегда в обнимку.

Волков спал на спине, раскинув руки и ноги. Выпроставшись из-под одеяла и положив голову под его подмышку, спала и Лиза.

Внезапный дверной звонок порвал утреннюю тишину. Так утро превращается в день. Внезапно. Всегда внезапно.

- Кого еще черт принес? - сквозь сон заворчала Лиза.

- Я открою, спи, - Волков осторожно высвободился из ее объятий.

- Мммм... - промычала она.

А звонок все бренчал и бренчал.

Волков кое-как открыл дверь.

- Лизка, привет! - заорал с порога испанского вида парень с большущим рюкзаком за плечами. Смуглый и седоватый на висках. - Оппа! А ты еще кто?

- Я - Волков, а ты кто?

- Лизка дома?

- Тебе какое дело?

- Сестру позови.

- Спит она. Сестру? - не сразу понял Волков.

- Сестру, сестру. А твое имя меня не интересует. Все равно не запомню. Я замонался всех ейных ебарей запоминать.

Волков вскипел:

- Кого?

- Что за шум, а драки нет? - на пороге появилась сонная Лизавета. - Ты? Предупреждать надо.

- Я и предупреждал, - парень бесцеремонно подвинул лейтенанта и вошел в прихожую. - Забыла, что ли?

- Забыла. Честно забыла. Ты надолго?

- До вечера.

- Это Марк, мой брат. А это Леша, мой...

- Да вот не похер, кто он. Леша и Леша. Здорово, Леша! - скинув огромный рюкзак, протянул руку брат. - Слышь, жених, сгоноши завтрак по-быстрому.

Волков развел руками от наглости братца и поплелся на кухню.

В гостиной, где только что спали Лиза и лейтенант, немедленно забухтел телевизор.

На кухню зашла Лиза:

- Леш, извини братца, он ненадолго. Вечером уедет.

Волков, разглядывая внутренности холодильника, ответил:

- Да я тоже ненадолго, Лиз. Забыла, что ли?

Она усмехнулась:

- Точно. Забыла.

И мелькнув рыжиной волос, исчезла в комнате.

На завтрак лейтенант быстро приготовил омлет, накрошив туда сыра, каких-то сосисок и полузасохшего зеленого лука. Залил это дело томатным соусом с немецким именем "Хайнц", разложил по тарелкам, нашел поднос и понес в комнату:

- Только я чайник не нашел.

- Да он на столе стоит, - удивилась Лиза, успевшая уже переодеться в обычные синие штаны, - джинсы, да? - и футболку. Умеют же быстро, когда приспичивает.

- Да? Этот целлулоидный? Я не умею его включать. Один такой сжег уже.

- Пластиковый, сейчас включу.

- Лиз, ты из какого аула жениха нашла? - хохотнул Витя.

- Тебе лучше не знать, - крикнула с кухни девушка.

- С Одессы я, мил человек.

- Что, у вас чайников не бывает?

Волкову не хотелось объяснять в сотый раз: кто он тут? Да и смысл? Просто уселся на уже заправленный покрывалом, но еще разложенный, диван и начал скрести вилкой по тарелке.

- Чай, кофе? Что кому?

- Кофе с молоком! - одновременно крикнули оба. Вернее, крикнул Марк, Волков просто сказал.

Через пару минут на маленьком столике дымились три чашки.

- Куда в этот раз несешься? - спросила Лиза, осторожно отхлебывая кофе.

- В Калугу. Двадцать второго там захоронение, заодно и репортаж сделаю. Как дядя Миша заедет, так и рванем.

- Марк у нас журналист, - пояснила Лиза.

- А ты у нас кто? - полюбопытсвовал брат.

Волков промолчал, рот был занят. А Лиза поспешно ответила:

- Он военный. Лешка, ты ведь лейтенант, да?

Тот кивнул.

- Ого. Лейтенантом украинской армии... Это надо большое мужество иметь. Как живется во свидомой армии?

- Нормально, - неопределенно ответил Волков.

- Нормально... Тут делал репортаж к подписанию таможенного договора. В эфир, правда, не пошло, но на заметку оставили. У вас там, на Украине, четыреста тысяч ментов и двести тысяч солдат. Прикинь? Ваш Янукович больше народа боится, чем внешней угрозы.

- А что, Украине кто-то угрожает?

- Ну, поляки до сих пор лелеют мечту о Львове, а турки о Крыме. Правда, сейчас им обломятся мечты...

- Почему?

- Так к восемнадцатому году планируется создание единой армии. Типа миротворческих сил Евроазиатского союза. Правда, ваши тоже будут долго капризничать. Хохлы они такие. Сам не ам, и другим не дам. Вот ты, Леха, хохол, кстати?

- Нет, русский. Наверное. Я из беспризорников.

- Ух ты! Сирота? Какого года?

- Двадцать два мне.

- Девяносто четвертого, значит... А я девяносто пятого. Батя меня заделал, сразу перед тем как в Чечню ехать. А Лизка у нас старая. Девяносто второго.

- Марк, прекрати.

- Молчу, молчу.

- А почему Марк?

- Батя в честь сослуживца назвал. Письмо прислал мамке, мол, так и так, в честь друга, он мне жизнь спас.

- Живой?

- Ага, живут с мамкой в Рязани. Лизка! Ты вот все равно в отпуске. Сгоняла бы к родителям.

- Сгоняю... А сам когда?

- В сентябре поеду на пару дней. Пока никак, сама знаешь. Лех, ну только на работу устроился. До отпуска еще долго.

- А где работаешь? - спросил Волков, осторожно отхлебывая горячий кофе. "Надо научить Лизку побольше сахара класть..."

- Репортером в питерском бюро ОТР.

- ОТР?

- Ага. Общественное Телевидение России. Вот как раз едем передачу делать в Сухиничи. О воинских захоронениях времен Великой Отечественной.

- В Сухиничи? - замер Волков.

- Ну да, сначала в Сухиничи, потом по лесам скакать придется на ГТТ. А что?

- Да у меня там... Прадед без вести пропал.

- Ишь ты. В каком году?

- В сорок первом, а какая разница?

Марк пожал плечами:

- Ну... Как посмотреть. Так-то нет разницы, с другой стороны... Впрочем, это лучше дядя Миша объясняет.

- Познакомишь?

У Марка зазвонил телефон. Тот, дожевывая бутерброд, схватился за карман и умчался на балкон.

- Веселый у тебя брат, - посмотрел в спину Марку Волков.

- Марк? Да уж, тот еще раздолбай. Шило в одном месте, это точно. Сам не знает, что ему в голову придет в следующую минуту. Креативная личность.

- Сама ты креативная, - вернулся с балкона Марк. - У меня, в отличие от креаклов, профессия есть.

- Это какая на этот раз? Журналист-недоучка?

- Сама-то, хомяк офисный. Ты чего не на работе?

- В отпуске я. Заслуженном!

- А чего в Москве торчишь? Дуй в свои ебипты, а я у тебя позависаю.

- В ебиптах нынче без паранджи на пляж не выйдешь. Ливарюция!

- Буржуазно-демократическая или социалистическая? - встрепенулся Волков.

- Исламская! - в один голос сказали Марк и Лиза.

- Это как? - удивился лейтенант. На политзанятиях о таких революциях ему не говорили.

- Ну вот как-то та, - пожал плечами Марк. Было нормальное светское государство. Нищее, правда, но ничего, на туристках жили. Правда, Лиса?

- Молчи! - раздула ноздри Елизавета.

- А потом феллахам туристки надоели и они правительство свергли и получилось шариатское государство. Слышала, они сфинкса взорвать хотели? Типа, Корану противоречит. Так мировое сообщество пригрозило прекращением гуманитарной помощи.

- Стой, подробнее можно? - потер виски Волков.

- Можно. Значит, революцию устроили при поддержке этого самого сообщества. Ну, вернее, при участии пиндосов.

- Греков? - удивился Волков.

- Причем тут греки? - не понял Марк.

- Да у нас в Одессе так греков называют...

- Да? Надо же. А у нас так американцев называют. Ну вот... Значит пиндосы организовали революцию, свалили режим этого... Мубарака, что ли? И на волне революции пришли к власти исламские радикалы.

- Понятно. Так это не революция. Это переворот. Религиозно-фашистский. Как в Испании, в тридцать шестом. Там, где социалистические силы слабы, к власти всегда приходят националисты.

- Во тебя прет, - подивился Марк. - Не, я таких тонкостях не разбираюсь.

- Мальчики, вы со своей политикой задолбали. В общем, я решила в Рязань скататься, родителей навестить.

- Вот это правильно, сеструха! - приобнял Лизу Марк. - Вот это ты молодец!

- А ты когда?

- Да я ж говорю, только-только на работу устроился. Как только так сразу. Вот сейчас репортаж поедем делать, потом в Питер махну, там опять командировка. Эх! Раньше Нового года не вырвусь. Да, кстати, долго я у вас зависать не буду, дядя Миша сейчас отзвонился, сказал, что заедет через час. Освободился раньше. Так что, совет вам да любовь, мешаться не буду! Ой! - Марк дурашливо поклонился и немедленно пролил кофе на пол.

- Сиди уж, вытру сама - вздохнула Лиза.

А Волков поднялся:

- Да и я собираться буду, пожалуй...

- А ты куда? - остановилась в дверном проеме Лиза.

- Дела, - многозначительно и бессмысленно ответил Волков.

Лиза приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, но тут ее перебил Марк:

- Ой, Лис, я у тебя электричеством попользуюсь, совсем из головы вылетело, я ж накопитель забыл зарядить...

Она вздохнула и ушла за тряпкой. А Волков ушел одеваться.

За стеной бубнили Марк и телевизор. Слов было не разобрать. Волков снял с себя ядовитого цвета одежду, аккуратно сложил на расправленную кровать рядом со смешным плюшевым мишкой.

Так, а где сапоги? Ой, точно. На балконе же. Поправив пилотку и подтянув портупею, он вышел из комнаты. Увидев его, Марк подавился печенюшкой и закашлялся:

- Них... Них...

- Не ругайся! - шлепнула его по спине Лиза.

- Нихт шиссен, герр официр! - просипел Марк и дурашливо поднял руки.

- Хенде хох, ё-моё, - буркнул Волков и отправился на балкон.

- Слышь, Леха, кху-кхы, ты где такую форму отжал? - крикнул в спину ему Марк, продолжая держать в вытянутых руках чашку кофе и злополучную печенюшку.

- На складе выдали... - Волков накрутил портянки, натянул со скрипом сапоги, выглянул с балкона. Да, жарит сегодня. Сейчас бы в море окунуться, или в речке, на худой конец. Волков вдруг вспомнил, как в прошлом, сороковом году, курсантами они ездили с шефской помощью в колхоз, что образовался за Днестром после освобождения Бессарабии и Северной Буковины. Эх, и рады были молдавские девчата! Купание коней в вечернем Днестре плавно превращалось в танцы, обнимания и поцелуйчики в кустах. Для особо храбрых, конечно... Одному курсанту даже жениться пришлось. А вода в том августовском Днестре была теплая-теплая. Ляжешь на воду и мощное, но спокойное течение медленно несет тебя в море под большими гроздьями молдавских звезд... А в четыре утра стаканчик молодого бессарабского вина, кусок брынзы на горячий хлеб, круг кровянки... И - эге-гей! - по полям! Пока не встало жаркое солнце, работать, работать! А потом медленный ленивый сон до вечера, и снова на трактор, а потом опять Днестр...

- Слышь, Леха. А давай я тебя сниму?

- На карточку?

- На камеру! Сейчас дядя Миша заедет, с ним уже и Витька-оператор будет, и я тебя засниму для репортажа! Давай, а? прикинь, как красиво будет. Я такой репортаж веду про захоронение бойцов, а потом картинку пускаем, как ты по летней Москве идешь. И я такой: "Они не погибли. Они живы. Они среди нас!" Давай, а? По телику тебя покажем!

- Марк, отстань от Волкова, - сердито сказала Лиза, появившись в дверном проеме.

- Ладно тебе, Лиз. Надо человеку, снимусь. С меня не убудет.

- Вот это мужик! - восхитился Марк. - Понимающий! Не то что ты, баба глупая!

И немедленно получил подзатыльник.

- Кстати, а ты чего в Москве делаешь, одессит?

Волков ответить не успел. Во двор заехал здоровенный квадратный автомобиль на высокоподнятых рессорах.

- О! Дядя Миша! - и Марк умчался.

- Леш, ты это... Марку не поддавайся. Он такой болтун-бармаглот, сказал и забыл. Папка его все время за эту легкомысленность ругает. Говорит, что природа пошутила, мужской характер мне дала, а бабский Марку.

- Нормальный у него характер, как раз для корреспондента.

- Леш... - положила она ему руку на плечо.

- М?

- Может... Если хочешь, оставайся. Комп я тебе дам, все равно надоел мне. А я уеду завтра, хочешь, поживи. А хочешь, поехали со...

- Лиза, ты чего?

- Не обращай внимания, - махнула она рукой и, мелькнув рыжей челкой, скрылась в глубине квартиры.

Через пару минут заорал из прихожей Марк:

- Леха! Леха! Идем!

Волков вышел в прихожую:

- Обожди.

Достал из вещмешка гуталин, вехотку, начистил сапоги до котовьего блеска, не обращая внимания на приплясывающего от нетерпения Марка.

Во дворе его встретил меланхоличный оператор в перевернутой кепке и с бандурой на плече. "Кинокамера": догадался Волков. Из машины вышел кряжистый чернобородый мужик, удивлено оценил взглядом лейтенанта и протянул мозолистую руку:

- Дьяконов.

- Волков.

- Молодец, до мелочей форма продумана.

Волков пожал плечами:

- Реконструктор с Одессы.

- Оно и понятно, что не из сорок первого. Одно замечание, сигареты не аутентичные. Кто ж в сорок первом курил "Беломор" компании "Рейнольдс"?

- А "Норд" фабрики имени Урицкого в вашей Москве не достать, - парировал лейтенант.

- Пачку надо было сохранить, да набить ее папиросами.

- Не догадался.

Марк, тем временем, что-то втолковывал оператору. Тот не обращал никакого внимания на журналиста. Так, кивал невпопад.

А потом целый час Волкова снимали. Дядя Миша тихо дремал в машине, раскрыв дверь, Лиза наблюдала за священнодействием с балкона. Марк суетился, выдавая каждую секунду по пять "конгениальных" идей. То лейтенанта надо снять возле "Мерседеса", то, как он идет навстречу камере, то, как внимательно смотрит на табличку: "улица Героев Панфиловцев", то, как покупает в киоске цветы, а нет, лучше пиво, нет лучше цветы, то как просто сидит и курит на фоне рекламного плаката.

В конце концов, Марк заорал:

- Дядя Миша! А давай летеху с собой возьмем? Не, ну ты представляешь кадр? Значит, снимаем захоронение, общий план, потом камера такая отъезжает сквозь толпу, а там, в отдалении, стоит наш лейтенант и такой курит и смотрит. А? Красиво? А? Витька, сделаешь?

Оператор пожал плечами. Дядя Миша протер глаза. Посмотрел на Волкова и тоже пожал плечами.

- Леха! Давай с нами, а? Мы сегодня там, ночуем, потом снимаем тебя, потом отправлю тебя поездом хоть в Одессу, хоть в Москву. А? Лех! Ну, давай! Ну, Леха!

- А поеду, - согласился Волков. Сделал вид, что согласился внезапно, хотя думал о том, как бы напроситься с парнями в эти самые Сухиничи. - Только...

- Что?

- Я с Лизой попрощаюсь.

- Само собой. Только одна нога тут, другая тоже тут.

Волков снял вещмешок и побежал к подъезду. Лифт полз медленно, словно извозчичья лошадь по Дерибасовской, вернее по Чкалова ...

А Лиза стояла в дверях.

- Ну... Я поехал?

- Ага, - деревянно ответила она, смотря в пол.

- Ну ты это... В общем, извини, если...

- Ага.

- Ну, пока?

- Ну, пока.

- Я пошел.

- Иди.

Он шагнул к лифту. Двери открылись. Он оглянулся. Она беззвучно плакала.

- Лиз, ты...

- Иди уже!

И с силой захлопнула дверь. Через секунду из-за нее донесся грохот современной музыки: "Тыц-тыц-тыц-буц!". Лифт быстро поехал вниз.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ "От героев былых времен, не осталось порой имен..."

Из Москвы выбрались быстро, по крайней мере, так сказал дядя Миша, сосредоточенно крутивший баранку. По чести говоря, Волков этому быстро удивился. Часа два стояли в пробках. Хорошо, в машине оказался кондиционер: жарило так, что к оконным стеклам лучше было не прикасаться. Впрочем, и футуристический контроль климата не особо помогал, лейтенант снял пилотку и расстегнул верхние пуговицы, Марк же вообще снял футболку и светил голым торсом, радуя девчонок в соседних машинах. Вообще, Волков заметил, что тут очень много женщин на водительских местах. Все же, кампания "Женщина на трактор!" дала вот такие неожиданные результаты. Правнучки Паши Ангелиной вполне себе уверенно крутили баранки немецких и прочих авто. Освобождение женщины от буржуазного гнета налицо. Да, Лиза красиво за рулем смотрелась. Такая настоящая амазонка. Прямо стахановка.

- Хорошо живете, - сказал Волков, с удовольствием разглядывая очередное красивое авто.

- Что? - переспросил Марк.

- Да вот, говорю, машин у вас много. Богатые вы.

- По сравнению с хохлами, да. Только ты, Лешка, на машины внимания не обращай. Они это... Кредитные они.

- В рассрочку взятые? Понимаю, удобно.

- Да какой-там... Вон смотри, видишь, "Лянчия" нас обогнала?

- Э... - проводил взглядом низенькую гоночную машину Волков. - Ну да.

- Так вот, это либо папик купил, либо в кредит взята. А стоит она... Дядь Миш, сколько сейчас "Лянчия" стоит?

- Откуда я знаю? Мульен, наверное.

- Долларов?

- Тугриков, - буркнул дядя Миша и опять замолчал.

- Мильен не мильен, а полтора, наверное. А вот средняя зарплата по Москве нынче восемьдесят тысяч.

- Хорошо, - похвалил зарплату Волков.

- Хорошо... Знаешь, сколько Лизка платит за аренду квартиры?

- Ну?

- Семьдесят. Правда, у нее и зарплата повыше, сто двадцать.

- А вы тысячи выкинуть не пробовали? - поинтересовался Волков.

- Ельцин пробовал в девяносто восьмом, так опять к ним вернулись. Так вот, откуда у обычного хомячка деньги на машину?

- Я вообще не представляю, чтобы у хомячков деньги водились. Семечки там, орешки...

- Вот-вот, семечки... О, кстати, у меня же семечки есть, тыквенные. Кто будет? - зашуршал пакетом Марк. Дядя Миша отказался, оператор Витя тихо дремал, лейтенант взял из вежливости.

- Ешь, Леха, ешь. С тыквенных орган мужчинский работает лучше. Лиза довольна будет, хе-хе.

- Трепло ты, Марк, - буркнул водитель.

- Да я знаю. Так вот, Лех, берет наш хомячок кредит на машину. Стоит она миллион, например, своих он вносит сотню. Остается девятьсот. Так?

- Ну?

- Только вот по договору он отдает не девятьсот, а, например, полтора миллиона. Понял?

- Не фига себе, - подивился Волков. - А если накопить?

- Накопить, это когда будет? А хочется-то сейчас. Понял?

- Понятно. Капиталисту оно завсегда надо, чтобы человек хотел сейчас, а не потом. Вот у нас в колонии был случай...А, впрочем, читал же "Республику ШКИД"?

- Неа. Некогда было.

- Ну тогда... А у нас тоже самое было. Пацаны в долг пайку хлеба давали. Только давали в долг осьмушку, а на отдачу требовали четвертинку. Понял?

- Банкиры!

- Точно.

- И чем дело кончилось?

- А как в книжке, революцией и экспроприацией. Как старшие колонисты узнали, так банкиров к ногтю и прижали.

- Погоди, Леш... Ты в колонии сидел?

Дядя Миша бросил осторожный взгляд в зеркало заднего вида, Витя-оператор внезапно перестал всхрапывать, а Марк уставился на Волкова как солдат на вошь.

- Ага. А что такого? - не понял Волков.

- А... Э... А за что?

- В смысле, за что?

- По какой статье сидел.

- А... Грабеж. Мелкий совсем был. Глупый. Хорошо, что вовремя чекисты нас отловили.

- Чекисты??

- Ну да. Не, ну они тогда уже ОГПУ были...

- Леш, какой ОГПУ на Украине? - подал голос дядя Миша.

"Тьфу, вот зараза, опять забылся" - досадливо подумал Волков.

- Да это наши так украинских полицаев называли. Ага. Шоб им пусто было.

- Так, сейчас тормознем возле "шашлычки", - решительно сказал дядя Миша. - Вал посмотрю карданный, сцепление, опять же, да и в морду Марку дать не помешает...

Волков пожал плечами и уставился на проезжающие мимо автомобили. Особенно ему нравились громадные автопоезда - на таких бы снаряды возить к передовой.

Марк, тем временем, замолчал, уткнувшись в лобовое стекло.

Возле очередного придорожного кафе дядя Миша притормозил:

- А ну-ка на выход, братцы. Перекусим.

- Я не...

- Быстро!

Марк выскочил из машины как паяц из коробочки с сюрпризом.

Лейтенант, глупо улыбаясь, вышел тоже. Пахло жареным и шашлыком. Дозвезделся...

Сели вчетвером за столиком из зеленого, тьфу, зеленой пластмассы. Духанщику дядя Миша показал четыре пальца. Тот молча кивнул и скрылся за строением. По дороге взревывали лошадиными двигателями авто, по обочинам шелестели кронами янтарные сосны. На столик села муха. Волков закурил, наблюдая за насекомым. Оно вляпалось в каплю томатного соуса и тщательно начало тереть лапками друг о друга, недовольно жужжа.

- Ну, рассказывай, колонист из Одессы.

- Из Одессы я лейтенант, а вот колонист я из Харькова.

- Леша, тебя, действительно так зовут? - взгляд дяди Миши был черен и недобр.

Вместо ответа лейтенант вытащил из левого кармана комсомольский билет и командировочное удостоверение.

- Годная бумага! - подивился дядя Миша документам. - Даже скрепки аутентичные. Молодец. Предположим. Дальше.

- Что дальше?

- Вы ведь все равно не поверите. Давайте так. Я останусь здесь, а вы езжайте.

- Э, я же хотел... - вскинулся Марк и тут же получил от дяди Миши подзатыльник.

- Молчи, волчья сыть! Продолжай.

- А что еще?

- Слушай, Леша, или как тебя там. Ты представляешь, куда мы едем?

- Не очень.

- Мне там не нужны уголовники. Рассказывай.

- Что?

- Все.

- Я предупредил, что вы не поверите...

- А это не важно. Важно, как ты красиво врать будешь.

- Хорошо. Родителей я не помню. Год рождения определили примерно. Дата рождения - это меня нашли в этот день. Тринадцатое августа девятнадцатого. Отчество дали в честь Владимира Ильича. Ну, Ленина, конечно. До семи лет жил у кулака, дочь у него бесплодная была, меня и тетешкала. С пяти у него батрачил. Сначала на огородах сорняки полол, а шестилеткой подпаском отправили. Как семь исполнилось, сбежал с цыганами. Или это они меня украли, не знаю. Потом от цыган отбился...

- А где твой папаша приемный жил?

- В Вятской губернии, уезд Слободской, Вахрушевская волость, деревня Волково.

- Океюшки. Дальше давай.

- А дальше что? Дальше до Москвы добрался как-то. Под вагонами. Жил как все, что воровал, что попрошайничал. Зимой на юг с пацанами кочевали, один раз даже до Ташкента добрался. Только мне там не понравилось.

- Что так?

- Чужое все... В тридцать втором добрался до Украины, нанялся в подпаски. Это под Мелитополем село. Забыл уже название. Ну вот... Осенью тридцать второго хозяин всю скотину перерезал, чтобы в колхоз не досталась. Сам же в тот колхоз и записался, чтобы в Сибирь не раскулачили. Летом тридцать третьего голод начался. А я кому нужен? Ну, к парням прибился, те на дорогах обозы грабили. Один раз взяли подводу, ой, наелись от пуза. У одного даже заворот кишок случился от сырого зерна. Так и похоронили его в степи. А потом нарвались на отряд милиции и ОГПУ. Нас там и... Не, хрусты взяли немного, даже перо в бок засадил Пантюха гепеушнику. Часть постреляли во время боя и Патнюху тоже на месте шваркнули, не посмотрели, что фраер знатный. Меня за шкварник, в смысле, за воротник и... Ну, связали, на телегу и в каталажку. Оттуда уже в колонию к Антону Семеновичу Макаренко. Он из меня человека и сделал. В тридцать шестом я в Одесское пехотное поступил. Вот закончил, направлен в Западный Особый военный округ. А попал сюда. Сойдет за сказку?

- Сойдет, хорошо легенду выучил. Молодец. А теперь давай честно рассказывай.

- Э... А больше все. Вы меня в чем-то подозреваете, дядя Миша?

- Марк! - резко обернулся бородач к репортеру.

- Я чего?

- Я тебе сколько раз говорил, я чужих в поле не беру. Говорил?

- Ну...

- Так какого хера ты мне голову на отсечение давал, что вот отличный парень, хуё-моё?

- Так откуда я знал, что он крейзанутый! - отчаянно крикнул Марк.

- Да не крейзанутый он... Слышь, лейтенант, или как тебя там по званию... - снова повернулся дядя Миша к Волкову.

- Да?

- Вот твои документы. Не, ну хороши, хоть сейчас в музей. Давай, звони своему начальству, скажи, что дядя Миша дятла раскусил. Пусть лучше готовят, прикольщики хреновы.

- Нету у меня начальства, - буркнул Волков и расстегнул кобуру. А потом выложил "Наган" на стол.

Шашлычник, подойдя в этот момент к компании, замер:

- Э!, господа-товарищи! А можно вы стрелять в другом месте будете? Я простой азербайджанец, у меня денег не хватит от ментов откупаться, если тут ваши трупы найдут...

- Дядя! Шашлык давай, сколько с нас? Полтыщи? Держи и сотню сверху. И это... Никто никого стрелять не будет. Я говорю, Джафар.

- Дядя Миша, я тебя прошу...

- Иди, Джафар, иди...

Марк изумленным взглядом проводил шашлычника:

- Дядь Миш, тебя и здесь знают?

- А то, - ответил бородач. - Я по этой трассе мотаюсь в месяц раз по пять. У Джафара лучшее мясо по всей трассе. Боевой?

- Конечно, - ответил лейтенант.

- Что ж так в руки чужие даешь?

- А чтобы не думали, что я подставной. Сами подумайте, если бы ваше НКВД, тьфу, ФСБ задумало какую подставу сделать, оно бы так глупо поступило?

Марк заржал и тут же осекся, когда дядя Миша, вертя наган, глянул на него.

- Не... Частенько они именно таки поступают. Действительно,боевой. Что ж нагар-то в стволе?

Волков смутился. После того выстрела первой ночью, он, действительно так и не почистил револьвер. Не до того было. Растыка... А если война?

- А если война?

- У меня двадцать второго война начнется. А у вас - не знаю.

- Да не гебешный он, дядя Миша, - вдруг подал голос Витя-оператор.

- Чего так решил?

- А взгляд у него не такой. Я их знаю. Они цепкие, даже когда придуриваются. На презика нашего посмотри. А этот... Чисто щенок. Я за ним наблюдал, он как с Марса свалился. На тачки смотрит, как на тарелки инопланетные. Пиво пьет из банки, как к сиське мамкиной прикладывается. Не, так не врут.

- Долбанутый?

- Скорее всего, дядь Миш. Мало ли фриков на свете?

- То да, то да... А ну, погоди. Стоп! Ствол не трогай пока... Волков, говоришь. Твоя фамилия? Сейчас...

Дядя Миша достал из нагрудного кармана полувоенной - а без знаков различия, но камуфляжной! - рубашки телефончик и набрал номер. Ждал долго. Потом рявкнул в трубку:

- Петрович? Твои подставы? Тебе какого хера надо? Не мог моих бандитов на понт взять, решил засланца своего ко мне сунуть? Какого, какого... Вот этого вот. Волкова Алексея Владимировича, девятнадцатого года рождения... Да сам ты обалдел! Вот, напротив меня сидит, в форме стрелкового лейтенанта РККА. А чей тогда? Хорошо, жду...

Дядя Миша положил телефон рядом с револьвером и развел руками:

- А чего шашлык не кушаем? Реально вкусный.

Шашлык и впрямь был очень вкусный. Одна проблема, ножи и вилки были тоже пластмассовые. Дядя Миша обошелся очень просто. Вытащил из необъятных недр своих карманов черный обоюдоострый ножик. Сначала нарезал им куски мяса, затем спокойно накалывал, макал в томатный соус и отправлял их в заросший черной щетиной рот, время от времени поглядывая на Волкова.

Лейтенант же, плюнув на приличия, просто брал мясо руками. Оператор поступил так же. Один Марк пытался резать куски белым недоразумением. Потом тоже рукой махнул.

- Руками вкуснее, - пробормотал он, глядя в белое от жары небо. - Почему так?

- Все мы звери. Только некоторые умные. А некоторые - нет.

Задребезжал телефон. Дядя Миша, вытерев салфеткой рот, неторопливо взял его.

- Дьяконов!

Потом он долго слушал и лицо его вытягивалось. Наконец, он протянул руку Волкову:

- Там тебя...

Лейтенант приложил трубку к уху. Нет, все-же не очень удобно, теряешься, какой стороной прикладывать...

- Да?

- Что, лейтенант, раскусили тебя, хе-хе?

- Герман Семенович? - едва не подавился Волков.

- Он самый. Что ж ты домой не собрался?

- Да я не знаю как, Герман Семенович! Я бы с удовольствием! Вы же знаете!

- Знаю, знаю. Парням правду сказал?

- Так точно.

- Передай старшему трубку. Стоять! Слушай меня. Я им скажу, что ты выездную практику проходишь, лейтенант. Преддипломную, так скажем. Легенда, что ты попаданец из сорок первого в наше время. Понял? Можешь придуряться как знаешь. Все. Трубу старшему.

Волков оторопело передал трубку дяде Мише.

Тот долго и молча слушал Германа Семеновича, потом, наконец, дал отбой, сунул трубку в карман и продолжил есть шашлык.

- Ну что там? - не выдержал Марк.

- Ак это... Парень к нам из сорок первого прибыл. На экскурсию, так сказать.

- Дядь Миш, ты че?

- Че слышал. Доедай, поехали!

- А я хотел пивка...

- Перехотел. Пиво вечером будет.

- А меня коньяк есть! - нашелся Волков. - Только он в машине!

- А коньячок под шашлычок вкусно очень! - пропел Марк тонким голосом.

- По местам! - встал дядя Миша, вытирая рот рукавом. Салфеток Джафар не подавал.

Уже в машине Марк разнылся насчет коньяка. Волков достал одну из бутылок, протянул ее репортеру. Тот, лихо выкрутив деревянную пробку, жадно глотнул волшебного напитка. Потом протянул ее Вите, тот тоже сделал большой глоток, не поморщившись.

- Держи! - протянул он бутылку лейтенанту.

- Не, я не пью.

- Да? тогда давай мы опорожним... - потянулся было Макс к бутылке, но дядя Миша перехватил правой рукой коньяк. Левая спокойно лежала на руле.

- Ишь ты. Молодцы парни. Даже коньяк аутентичный. Аж тридцать девятого. Марк, ты почти столетней давности коньяк хлещешь из горла.

- А я не парюсь. Мне лишь бы градус, дядь Миш, отдай бутылку.

- Вот еще. Я тоже хочу попробовать.

- Дядя Миша, у меня еще одна есть.

- Тоже тридцать девятого?

- Ага, трехзвездочный. В "Елисеевском" брал.

- Раз есть, тогда допинывайте. Одна осталась?

- Одна. Еще водка есть, но она современная.

- Ага. А скажи мне, товарищ лейтенант, что находится напротив второго христианского кладбища?

- В Одессе?

- Ну да.

- Так еврейское кладбище. А что?

- Молодец. Хорошо подготовился. Даже такое знаешь.

- А что?

- Нет там сейчас еврейского кладбища, одни ворота остались.

- Как так?

- Да вот так. Когда румыны в Одессу вошли, на месте еврейского кладбища они устроили... Там евреев Одессы убивали. Некоторых расстреливали, некоторых сжигали.

- Как сжигали?

- А живьем. Сгоняли, заставляли ямы копать, туда всех загоняли, бензином обливали и поджигали.

- Живых? - сглотнул Марк.

- Конечно. Мертвых им было не интересно. Теперь на этом месте Артиллерийский парк. Люди гуляют, собачки, опять же... Слышь, Волков, в лесу говори всем, что ты актер. Хорошо? А то объясняй...

- Есть.

- Ну, ну...

Дальше ехали молча.

В сами Сухиничи они заехали буквально на пять минут, что-то там возле железнодорожного вокзала дяде Мише понадобилось. Витя дрых, Марк тоже. Оба смешно откинули головы и похрапывали в унисон. Добрым оказался коньяк. Да еще на жаре. Лейтенант же наблюдал, как по перрону бегали странные люди. Они были нагружены большими плюшевыми игрушками так, что не было видно ни ног, ни рук. Такие бегающие кучки тигров, львов и медведей. Кучки умело лавировали между огромными грудами мусора, из-под которых торчали мусорные же баки.

- Лет двадцать ничего не меняется, - заметив взгляд лейтенанта, сказал вернувшийся дядя Миша. - Как бегали по перрону с ворованными игрушками, так и бегают. Им хоть Горбачев, хоть Ельцин, хоть Путин. А срач тут не убирают со времен Николая Второго, как мне думается. Сухиничи, одно слово!

Машина тронулась, Марк с Витей так и не проснулись. Долго кружились по самим Сухиничам, потом вывернули на узкую асфальтовую дорогу, с нее на сухую грунтовку, оттуда по какой-то просеке в лес, пока, наконец, не встали перед болотиной.

- Все, красавцы, приехали! Выгружаемся!

Встречали машину двое. Оба в мелко-пятнистых камуфляжных костюмах и болотных сапогах. Мельком оценили заспанных Марка и Витю, чуть задержались на лейтенанте, молча кивнули дяде Мише, принялись помогать разгружать. Впрочем, если у лейтенанта и журналистов скарба не было, то вот дядя Миша поразил тем, что вытащил из багажника несколько картонных ящиков, какие-то свертки, рюкзак, странную конструкцию, похожую на антенну. Ну как он вытащил? Все вытаскивали. И тут же грузили в что-то среднее между танком и трактором. На танк оно было похоже силуэтом, а на трактор отсутствием башни.

- ГТТ, - пояснил Марк. - Гусеничный танковый тягач.

- Опездол ты, Марк. Гусеничный транспортер-тягач. Булками шевели. Ты в одних джинсах приехал?

- Что я, в первый раз, что ли? - обиделся Марк. - Все в сумке.

- Эй, лейтенант, лови! - дядя Миша бросил в Волкова длинным флакончиком, похожим на женские лаки, что он видел в ванных комнатах Тани и Лизы.

- Что это?

- Антикомарин. Давай, брызгай. Только в глаза не попади. Да, вот сюда жми.

Волков, зажмурившись, щедро обрызгал себя из баллончика. Естественно, попал в нос, после чего расчихался. Но вовремя, ибо злая стая комаров уже облепила ноги, пытаясь прокусить юфтевые сапоги. Особо наглые лезли в уши, злобно и нудно жужжа. И тут же отлетали, натыкаясь на волну противного запаха.

Машину дяди Миши завалили ветками, загрузились в ГТТ и рванули в лес. Волков попытался было высунуться, но Марк дернул его за рукав, мол, сиди ровно. Через несколько секунд по брезентовому тенту застучали ветки деревьев. Да уж... Действительно, лучше не высовываться. Можно и без глаз остаться.

Машину кидало как рыбацкую лайбу в десятибалльный шторм. Вверх-вниз, вверх-вниз. Волков порадовался, что не пил. Вон, как у Марка с Витей лица зеленеют. И всего с бутылки коньяка, пусть и "столетней давности". За бортом ГТТ трещали стволы деревьев, сквозь грохот двигателя мехвод что-то кричал дяде Мише, в отсеке сладко пахло сгоревшим дизельным топливом.

На место прибыли через полчаса. ГТТ надсадно взревел, раздался плеск воды и машина замерла.

- Прибыли, голубчики! - весело крикнул дядя Миша. Его было не узнать. Расслабленный в самой Москве, сосредоточенный и злой на трассе, тут он заулыбался.

- Петрович! Ну ты обалдел? Я только хотела воды набрать! - к тягачу подскочила веснушчатая девчонка с ведром в руках.

- В воронке набери, - ответил мехвод, спрыгнув с гусеничной полки. - Или подожди, пока вода пройдет.

- В воронке вода стоялая, а парни скоро вернутся из леса.

Волков огляделся.

На вытоптанной до белизны и твердости асфальта площадке горел костер. Возле костра стоял грубо сколоченный стол с лавками вдоль. Над столом и лавками медленно трепыхался на июньском ветру парашютный шатер. Поодаль синели и краснели, вроде как, палатки. Возле костра, на корточках, сидел парнишка и лениво махал на огонь фанеркой. Или не фанеркой, черт его знает, но чем-то разноцветным и гибким. Опять каким-то пластилином, тьфу, пластмассой. На костре в большом ведре булькало что-то ароматное.

- Цыц, Светка! Землянка цела?

- Цела, дядя Миша. Какие новости в большом мире?

- Дак какие? На Ближнем Востоке воюют, как обычно. Доллар упал, евро подрос, мама привет передавала и шоколадку. Держи!

Светка взвизгнула от радости, схватив гостинец.

- С Колькой поделись!

- Обойдется! Он даже дров не наколол сегодня!

- Чего врешь-то, - заслоняясь от сизого дыма, внезапным басом сказал костровой. - Все я наколол. Даже для печки. Делись давай.

- Обойдешься. Это на всех, к чаю раздам.

- Устраивайтесь, парни. Вот ваша нора.

- Ой, а это кто? - с любопытством уставилась Светка на Волкова и компанию, соображая, кто из них самый интересный.

- Журналисты. Что, Марка не узнала?

- Ой! Морковка! Ты! Богатым будешь! - бросив шоколадку на землю, Светка бросилась Марку на шею.

Витька хохотнул, да и Волков ухмыльнулся. Морковка, надо же...

Марк же, осторожно приобнял девчонку, и рявкнул:

- Ты, скво! Твоя морковка тебя в ЗАГСе ждет!

- Как был пошляком, так и остался, - довольно сказала Светка. - А это кто?

- Виктор, - протянул руку оператор.

- Лейтенант Волков, - приложил руку к пилотке Алексей и тут же шлепнул себя по шее. Действие антикомариного газа, видимо, закончилось.

- Светка у нас за старшину, - пояснил дядя Миша. - Если пожрать, то это к ней.

- Жрать не дам. Сначала парни поедят, а там что останется.

- Нормально, Светуль. Ящик тушенки я привез, так что перекусим.

- А хлеба?

- Десять буханок и десять батонов.

- На пару суток хватит. Сегодня у нас какое?

- Вроде шестнадцатое. Не помню.

- Батюшка не звонил?

- Нет, а что?

- Захоронение перенесли. На восемнадцатое.

- А чего так?

- А я знаю? Так что хлеба хватит на завтра и на послезавтра. А там уже и домой. Ладно, располагайтесь, я пойду батюшку вызывать.

Светланка отправилась к столу, а Марк, Витя и Волков пошли к землянке. Та была сколочена на совесть, только вместо наката бревен крышей колыхался опять пластик. Заметив взгляд Волкова, Марк сказал:

- Так полиэтиленовую проще сделать. Если зимой под снегом порвет, так не жалко. Раньше делали все по честному, в два наката, так черные сжигали.

- Черные?

- Ага. Придут насрут, ни себе не людям...

- Негры, что ли?

- Грузины, блин! Да черные копари. Не, большинство нормальные, а есть просто придурки. Ладно, потом объясню. Ты же первый раз на Вахте.

- Ага.

- Да, точно, ты ж из сорок первого... Я и забыл, гы гы.

Бросив вещмешок в угол землянки, Волков вышел на воздух. Дядя Миша и мужики с ГТТ таскали ящики и коробки. За столом сидела Светланка и бубнила в рацию:

- Отче, База на связи. Прием, прием! Отче, база на связи! Молчит, зараза!

- В низине поди копает, - сказал дядя Миша, усевшись на лавку. - Волков! Тащи свой коньяк! Хотя не, батюшку подождем. У меня своё есть.

Он отцепил фляжку от поясного ремня и выложил на стол:

- Светланка! Я тебе тушенку сдал?

- Так точно! - лихо отрапортовала девчонка.

- Ну теперь выдай нам банку тушняка, буханку и чеснока.

- Дядь Миш, я еще сала привез, - сказал Марк, усевшись напротив.

- Сало копарям оставь, обойдемся без него.

- Яволь!

- Блядь, Марк! Сколько можно! Не в Москве, на войну приехал.

- Извини, дядь Миш, вырвалось...

Бородач взял одну из кружек, стоявших на столе, дунул туда, потом налил до краев, поднес к губам, но тут его перебила Светланка:

- Вот хлеб, вот тушенка, вот чеснок, сами разбирайтесь. Я к костру.

Дядя Миша кивнул. Мехвод достал нож и взрезал одним движением тушенку. Второй парень тоже достал нож и начал резать хлеб. Марк же принялся за хлеб. Витя, тем временем, взгромоздил камеру на плечо и стал снимать стол, палатки, костер, землянки.

- Смотри, Марк, чтобы в кадр не попало. А то опять скажут, что мы тут только бухаем.

- Дядь Миш, - вполне серьезно сказал Марк. - Я что, чужой, что ли?

- Он со мной пять лет ездит, - пояснил Волкову дядя Миша. - Но лишний раз напомнить полезно. Ну, мужики, за Вахту.

Он приложился к кружке, отхлебнул и передал ее мехводу. Потом вытер бороду, положил зубчик чеснока на ломоть, зажевал, хлопнул по шее и вздохнул:

- Никак в этом году покопать нормально не получается. Весной все через колено пошло, сейчас только на день вырвался, надеюсь, осенью получится хоты б дней на десять.

- За Вахту, - ответил ему мехвод, отхлебнул и передал дальше.

Второй парень внезапно и беззубо улыбнулся, отхлебнул молча и протянул кружку Волкову.

- Не парься, он у нас немой. В детстве осколком челюсть поломало и язык вырвало. Лежал, дурак в кустах, домой боялся идти. Мамка, мол, заругает. Хорошо, я его спохватился, нашел. Так ведь, братка? - положил мехвод руку на плечо щербатому соседу.

Братка кивнул и беззвучно засмеялся.

Волков кивнул и отпил. Действительно, горилка оказалась что надо. В меру ароматная, в меру крепкая. И чеснок со свежим хлебом - лепота!

Кружку принял Марк:

- Ну, вернулся, слава Богу. Хоть на день. Хоть на ночь. За вахту! Витька, держи!

- Работаю, - ответил оператор, продолжая снимать. - Без меня.

- Вить!

- Отзынь от парня, - осадил Марка дядя Миша. - Это тебе не ресторан. Забыл, что ли? Выпьет, когда сможет. Как дела-то у вас?

Мехвод тяжело повернулся к дяде Мише:

- Та нормально. Вчера подняли еще двоих. Всего четырнадцать. Медальонов нет. Может сегодня чего, не знаю. Железа, как обычно. Одно гнилье.

- Так я тебе и поверил. Опять блин немецкий поднял, небось?

Мехвод коротко глянул на Волкова:

- Не, в этот раз впустую чота.

- Ну, впустую так впустую, - согласился дядя Миша и взялся за кружку. - Вторую я пропущу, сразу третий.

Третью пустили по кругу молча. Так и кончилась настойка. И тут же забубнила рация. Дядя Миша потянулся было, но тут же к столу подскочила Светланка и шлепнула его по руке:

- Сам учил! Кто главный по базе? Дневальный! База!

Сквозь шум помех донесся неразборчивый голос.

- Отче, принято. Ждем! - девчонка положила рацию на стол. - Ванька, снимай суп, идут.

- А почему такой странный позывной, "Отче"?

- Почему странный? - не поняли все сразу - и дядя Миша, и Марк, и Светланка, и мехвод, и немой его брательник и даже Ванька, сидевший у костра. - Нормальный позывной. Какой еще позывной у батюшки может быть?

- У батюшки?

- Блин, дядя Миша вы бы хоть артисту объяснили, куда вы его привезли! - засмеялась Светланка. Ее смех тщательно снимал Витька.

- У нас комиссар отряда - батюшка, - улыбнувшись в бороду сказал дядя Миша. - Я у него как бы командир. Когда меня нет - он меня замещает.

- Священник, что ли? - нахмурился Волков.

- Ага.

Внезапно зашевелились кусты. Оттуда, один за другим, выходили усталые парни в грязных камуфляжах. На плечах они тащили лопаты с оранжевыми рукоятками и длинные саперные щупы. Пара человек тащили еще и черные мешки. Замыкал колонну высокий худой дядька с длинной бородой до самого солнечного сплетения. На обоих плечах он нес похожие на радиоантенны приборы. Парни проходили молча, скидывая груз в общую кучу. Те, которые несли мешки, отнесли их в сторонку, положили осторожно под куст, на котором была закреплена иконка, кажется, Богородицы: Волков в религиозном дурмане плохо разбирался. Тот, который с антеннами на плечах, зашел в землянку, через пару секунд вышел оттуда, уже без антенн, подошел к кусту, перекрестился три раза и три раза же поклонился. Потом уселся рядом с мешками, стянул сапоги и носки, с наслаждением вытянул ноги, пошевелил грязными пальцами, откинулся на траву. Парни же, тем временем, молча умывались в ручейке. Потом, по одному, начали подходить к столу, усаживаясь на лавках.

- Подвиньтесь, пожалуйста, - сказал Волкову веснушчатый и лопоухий мальчишка. - Дотянуться не могу.

Волков торопливо отсел на край лавки. Веснушчатый подтащил к себе тарелку и замер.

Длиннобородый, тем временем, сел, снова пошевелил пальцами, потом снова нырнул в землянку, вышел оттуда уже в тапочках. Комары облепили его голые ноги, но он не обращал на них внимания.

- Как? - вместо приветствия спросил дядя Миша.

- Трое еще.

- Без?

- Без.

- Медальонов нет, - пояснил Марк Волкову. - Ты там, в своем сорок первом, бойцам свои говори, чтобы медальоны заполняли и берегли их. А то мы тут задолбались неопознанных хоронить.

Батюшка, а это, несомненно, был он, покоился на лейтенанта, но ничего не сказал.

- Светланка, накладывай! - скомандовал дядя Миша.

- Без сопливых, не указывайте мне, я за столом главная, - ворчливо ответила та. - Уже. Передавайте.

Тарелка за тарелкой шла вдоль стола. Парни жадно принюхивались, но за ложки не брались.

Батюшка встал, поморщившись. Вместе с ним встали и парни, и Марк, и дядя Миша и мехвод с братом. Один Витька продолжал кружить с камерой. Поколебавшись, встал и лейтенант. Как-то неудобно было сидеть. Впрочем, стоять тоже неловко, да...

Батюшка перекрестил еду, прочитал "Отче наш" и сел.

Парни хлебали похлебку как будто не чувствуя вкуса.

- А вот картошки ты не привез, - укоризненно сказала Светланка. - Завтра что готовить?

- Что есть? - сказал батюшка.

- Макароны, отец Владимир.

- Тоже хорошо. Мяса побольше накидай. И приправ.

- Что, невкусно?

Он не ответил, метая ложку за ложкой. Девчонка улыбнулась и отошла к костру.

- Чай сразу или по желанию?

- А сгущенка будет? - подал голос веснушчатый, низко склонившись над тарелкой.

- Не заслужили. Нет медальонов - нет сгущенки, - вместо Светланки ответил отец Владимир. - Добавка есть?

- Если гости не будут, то есть.

- Гости не будут, - за всех ответил дядя Миша. - Как отработали, батюшка?

- Да как... Об косяк! Квадрат возле высотки прочесали, до следующего сезона можно забыть о нем. Весной снова там пройдусь, может земля опять вытолкнет. Трое сегодня, ну ты слышал.

- Завтра как?

- Кардан, завтра парней моих до Сухиничей.

Мехвод согласно кивнул.

"Кардан, ну надо же..." - подивился кличке мехвода Волков.

- Раскладку по гробам сделаете, ну и отдохнете малость. Дядь Миш, ты с ними?

- Не, я покопать хочу.

- Кардан, тогда ты старший. Смотри, чтоб крепче пива ничего не пили.

- А ты что, батюшка? Ты куда, комиссар, собираешься?

- Да за высоткой хотел прошмыгнуться.

- Я с тобой еще погуляю.

- Батюшка, а ты меня не узнаешь, что ли? - подал голос Марк.

- Узнаю, что не узнавать-то? Чай, не склероз, а радикулит мучает. Кого опять притащил?

- Это Витька, он оператор, а это...

- Лейтенант Волков, - приложил руку к пилотке Алексей.

- Вижу, что не генерал. А что форму нацепил? - камуфляжный священник доел суп, откинулся на лавке, выдохнул и кивнул дяде Мише:

- Наливай, командир. А вы умываться и спать.

- Без сгущенки? - приуныл лопоухий.

- Брысь, - рявкнул батюшка. Пацанов смело как метлой. - Светка, выдай им по банке на троих. Нет, на четверых. Еще ехать, пригодится.

- Не дам! - вдруг уперлась Светланка. - Я хотела на захоронение торт из печенья сделать! Одну дам и все.

- Ты хозяйка, - согласился батюшка. - Выдай банку на всех. Скажи, чтобы не обляпали спальники. Так что форму-то нацепил чужую?

Волков обиделся:

- Это моя личная.

- Ну хоть не краденая...

- Леша, доставай свой коньяк, - перебил священника дядя Миша. Лейтенант кивнул и выставил на стол бутылку. Марк непроизвольно сглотнул. Начинало темнеть, сел за стол и Витя.

- Добро, - оценил этикетку отец Владимир. - Разливай, командир. Ты у нас за наркомовскую программу отвечаешь.

Дядя Миша тут же наполнил кружку темной ароматной жидкостью.

Отец Владимир пригубил и передал ее по кругу.

- У тебя, лейтенант, спальник есть?

- Обойдусь, - зло сказал Волков.

- Дядь Миш...

- Выдам, конечно.

- Значит, завтра парни поедут на раскладку, мы на высотку. Марк, ты что хотел тут?

- Да репорт сделать. В смысле, репортаж.

- С нами или с пацанами?

- С вами, я раскладку не хочу снимать.

- Этот с нами?

- Как он решит.

- Ну что, ряженый, ты завтра как?

Волков вдохнул полную грудь и вдруг поймал на себе взгляды мужиков.

- С вами похожу. Только я первый раз, научите, что делать?

- Да без проблем, - вдруг с облегчением выдохнул дядя Миша.

- Держи кардан, - вдруг протянул лапу мехвод.

Немаленькая ладонь Волкова потерялась в медвежачьей руке мехвода.

- Дядя Миша! - к столу подошли двое пацанов в камуфляжах. - А можно мы с вами завтра на раскоп. На раскладке и девки справятся...

Дядя Миша вытер бороду и внимательно посмотрел на ребят.

- Овсюков, Караваев... Первое. Можно ляжку через Машку, на возу козу и соплю из носу. Второе. Не девки, а девушки. Имей уважение к женскому полу. Третье. Почему не спим?

- Товарищ командир, ну разрешите завтра с вами... - заныли пацаны. - Отец Владимир, ну вы ему скажите!

- Цыц, отроки! Сейчас он тут главный.

- Утром поговорим. Марш в палатку! - рявкнул дядя Миша и парней как ветром сдуло. - Представляешь, лейтенант, чего эти учудили? Значит, в прошлый году, взял их первый раз. Эти опездолы нашли две противотанковых мины. Ну и никому не сказали. Вскрыли их топором, как банки консервные. Вытащили тол. Спрятали. Привезли домой. И пытались взорвать наркопритон. Представляешь?

- Не взорвали?

- Раз я на свободе, значит, не взорвали. Просто положили у двери и подожгли. Вони было на целый квартал. В смысле, вони как от тротила на четыре улицы, так и от ментов на три месяца. Пришлось на поруки брать. Еле-еле уговорил директора детского дома их снова со мной отпустить. Вот что с ними делать?

Лейтенант подумал. Потом медленно, по пунктам, перечислил:

- За нарушение техники безопасности - выпороть. За нарушение приказа командира - неделю гауптической вахты. За незнание материальной части - двадцать нарядов вне очереди. За похвальное стремление - благодарность командования.

-Уезжать будем - догола раздену, проверять буду. А найду чего, в таком виде хворостиной до города и погоню, - серьезно ответил дядя Миша. Мехвод-кардан гыгыкнул, представив картину.

- А вы, товарищ красный командир, в педагогике понимаете, - одобрил предложение лейтенанта священник. - Обучались?

- По системе Макаренко, - усмехнулся Волков. - "Педагогическую поэму" читали?

- Конечно. Нормальное домостроевское воспитание. Сокрушай ребра и все такое. Сокрушай ребра - конечно, метафора. Но в узде и строгости подрастающее тело и душу держать надобно. Отпусти душу на волю, она и скурвится.

- Это точно, - вздохнул дядя Миша. - Человек тот еще скотина, без принуждения в светлое будущее, хотя бы свое, не общее, шагать не хочет. Он хочет лежать, жрать и гыгыкать.

- Опять ты со своим светлым будущим, - заворчал священник. - Все. Кончился твой коммунизм.

- Ой! А твой рай прямо настал, да? Прямо вокруг твой рай, да? - съехидничал дядя Миша.

- Рай, он потом, после смерти. Тем, кому заслужил. А тебе светлое пламенное будущее алеет.

- Именно! Как говорил Маркс...

- Чего? Да помер твой Маркс вместе с Троцким. И коммунизм твой мечта утопистов-идеалистов. Сам знаешь, хуже идеалиста человека быть не может!

- Да мы и либерастов перевоспитываем! Человек есть порождение окружающего бытия!

- Сам ты бытие лягушачье. Человек есть образ и подобие Божье. Все. Точка. Цыц, когда старший с тобой разговаривает! А то кадило достану...

- Они не раздерутся? - осторожно спросил Волков у Марка.

- Эти? Не. Они ж с детства не разлей вода. Батюшка дяди Миши старше на пару лет, вот и выкобенивается. А дядя Миша командир экспедиции, тоже за словом в карман не полезет. Работают нормально, а как языками сцепятся... Ой!

- А я тебе говорю, люди равны от рождения! - махал руками дядя Миша, не забывая, впрочем, подкидывать веток в костер.

- А вот хрен тебе! Нету никакой равности. Баба рожать может, а ты нет. А вот слепой от рождения видит, а ты нет! Тьфу! Наоборот, то есть! Хотя иной слепой, лучше зрячего...

- Балда ты человек, Вовка! Я ж про другие равенства! Про равенства прав и обязанностей! Что ж, если он слепой, у него права голоса нет? Есть. А если есть право голоса, то есть и обязанность совести!

- Все, поехали языками чесать... - хохотнул Марк. - Я спать, день завтра тяжелый.

- Я, пожалуй, тоже пойду.

- Точно, всё, давайте по кроваткам, - скомандовал отец Владимир. - Послезавтра отдохнем. А коньяк добрый был, спасибо. А ты куда, командир? Я тебе сейчас про равные права отвечу... Ты сядь, сядь...

Перед сном лейтенант достал мобильный телефон. Потыкал в клавиши. Нашел телефон Лисы. Отправил ей короткое сообщение: "Как ты там?". Ответ пришел почти мгновенно: "Я хорошо, а как ты?" Он не знал, что ответить. И... И не ответил. Просто сунул трубку в карман. Когда лейтенант засыпал на охапке травы, укрывшись сине-зеленым спальником и положив под голову тощий вещмешок, в бок его ткнул Марк:

- Спишь?

- М?

- На батюшку внимания не обращай, привыкнешь. Он, что думает, то и говорит. Да и командир у нас такой же...

- Угу...

- Ну, завтра все поймешь. Спи.

- Ммм...

А завтра наступило завтра. Прямо с утра так взяло и наступило прямо на лицо. В виде пятой точки Марка.

- Брат, извини, оступился, - хихикнул репортер. - Как спалось?

- Нормально, немного подмерз под утро, но это ничего, - Волков сел на нарах, протирая глаза. Потом он вышел из землянки. За кустами фырчал ГТТ, парни торопливо допивали из кружек дымящийся чай.

- Эй, товарищ лейтенант, кофе будешь? - звонко крикнула на весь лес Светланка.

- Ага. Только умоюсь.

Он долго плескался в мутном ручье, потом вышел к столу. ГТТ рванул, обдав черным дымом лагерь и скрылся в деревьях.

- Садись, лейтенант. Позавтракай. День сегодня непростой будет, - сказал выспавшийся батюшка, отправляя бутерброд с маслом в рот.

- Давай, давай, Леша. Кушай, - кивнул дядя Миша.

- Идти не далеко, но копать много. Не хотел я, чтобы пацаны там копались. Но дядя Миша уговорил. Возьмем Караваева с Овсюковым в качестве исключения и поощрения.

- Захоронка? - понимающе сказал Марк.

- Ага. Слышь, Волков, ты бы переоделся. Иначе весь в говне окажешься.

- Не в чего. Все на мне.

- Светка! Выдай бойцу ОЗК два комплекта.

- Два-то зачем?

- Одним накроется, на второй встанет. Я его в раскоп не пущу. Пусть на отвале поработает.

- А медальон пропустит?

- Уебу, - коротко ответил батюшка. - Волков, ты медальон представляешь?

- Еще бы, - хмыкнул Алексей.

- Копал?

- Заполнял.

- Вот даже как? Ну, ну... Светка, продукты собрала? На обед не придем.

- С утра еще собрала.

Над лесом чирикали птички, продолжая брачный свой сезон. Комары, донимавшие всю ночь, улетели спать и переваривать человеческую кровь. Волков сунул в пасть бутерброд и едва не подавился. Масло отдавало химией.

- Жри, давай. Это маргарин.

- Да я жру, привычный, я.

- Ну, ну... Водку вчера не выпил ночью?

- Да как вы...

- Как могу. Жри, жри.

Лейтенант вдруг вспомнил древнюю поговорку про чужой монастырь и про устав и налег на еще один бутерброд. Нет, ну командира понять можно. Новичков нигде не любят. Ничего, ничего. Я им докажу, что мы, из сорок первого, не хуже.

- Форму не жалко?

- Ничего. Еще выдадут.

- Ага, ага... Конечно, выдадут. С вопами работал?

- С чем?

- Со взрывоопасными предметами, - вмещался Марк.

- Есть немного, - ухмыльнулся Волков, вспоминая занятия в училище.

- Про запал Ковешникова, что скажешь? - продолжил допрос отец Владимир.

- Запал Ковешникова применяется в гранатах "Ф-1", она же лимонка. Взрыватель дистанционный, ударникового действия, - закрыв глаза начал отвечать Волков - Имеет подпружиненный колпачок, зафиксированный чекой с кольцом. К колпачку припаивался рычаг характерной формы. Запал срабатывает при сдвигании колпачка вверх пружиной. При этом колпачок освобождает шарик, удерживающий ударник во взведенном состоянии. Ударник освобождается и накалывает капсюль замедлителя.

- Молоток, шарит! - уважительно кивнул батюшка. - Минометку найдешь, что делать?

- Отметить бинтом или любым другим видимым сигналом, затем продолжить движение.

- Ну, движение не обязательно. А противопехотная мина?

- Движение прекратить. Сообщить в штаб роты о минном поле.

- Да, тебя бы действительно в сорок первый... Ладно, мужики, идем. Под ноги смотри, лейтенант.

- Мины?

- Кости. Бывает такое. Годами по тропинке ходишь, и внезапно кости прямо под ногами появляются. Земля сама нам под руки их выталкивает. Вот так вот.

- Да уж...

- Под ноги-то смотри.

- Да я смотрю...

А лес как лес. Сосны, кусты, ямы какие-то.

- Ну-ка, скажи, это что? - остановился вдруг дядя Миша.

Волков было раскрыл рот, но дядя Миша остановил его движением руки:

- Ты, оператор, скажи.

- Ну, яма, а что?

- Не яма, а воронка. Понял?

- Э... А от чего? - не понял Витя.

- Кто ж знает... Чего-то крупное. Может сто пятьдесят два, а может полутонка. Сколько лет-то прошло? Заросло все.

- Направо! - махнул рукой батюшка.

Свернули в кусты, форма моментально покрылась темными капельками стряхнутой росы.

- Пришли. Тут работать будем.

- А что тут такого? - не понял Волков. - Полянка как полянка.

- Ямку видишь?

Действительно, небольшое углубление, которое отец Владимир назвал ямкой, было совершенно незаметно.

- Ну?

- Гну! Вчера наткнулись. Глубинник сунул, понюхал, вроде есть, пахнет гнилью. Ну и стук характерный. Копнул. Каска наша, в ней череп. Сунулся дальше, там еще кости.

Рюкзаки сбросили у корней старой сосны. Рядом батюшка расстелил черную пленку. На нее же поставил череп неизвестного бойца в обсохшей уже от росы ржавой каске. Череп улыбался и глядел на Волкова. Лейтенанту стало немного не по себе.

- Понеслась, помолясь...

Витя включил камеру, Марк, дядя Миша и батюшка взялись за лопаты с оранжевыми ручками. Волков сел на колючую траву. Сначала шла обычная земля. Окапываться в такой хорошо - легкая. А потом вдруг пошла глина. И с каждой лопатой она была все гуще и тяжелее. Земля меняла цвет: из желтой, песчаной, стала красноватой, потом фиолетовой, почему-то, а потом черной.

- Есть, - внезапно сказал батюшка. - Леха, сиди и пальчиками вороши земельку. Давай, давай, работай. Пацаны! Чего встали? Ну-ка на перебор отвала!

"Террористы" немедленно упали на колени. Караваев надел перчатки, Овсюков не стал.

Земля захлюпала под штыками лопат.

- Держи!

На лопате улыбался еще один череп. По костям стекала черная жижа, а зубы белые-белые...

- Отнеси в сторонку, пошли родимые... Похоже, стояли в яме.

Череп шел за черепом.

- Леха, куда смотришь? - орал время от времени дядя Миша. - Башку у него проверь, медальон в пилотке может быть!

Волков протирал руками черепа: к ладоням прилипали короткие русые волосы, звездочки царапали углами пальцы.

- Гибдд, гибдд, гибдд, нау! - бормотал под нос Марк, выкидывая черные кости из раскопа.

- Леха, держи! - дядя Миша и отец Владимир на двух лопатах подняли здоровенный ком земли. - Карманы проверь!

- Какие...

Ком оказался туловищем. Сверху его лежала лопатка - человеческая. Волков прижал ком ногой и попытался дернуть кость. Та с хрустом подалась, под ней тонкими волокнами оказалось свежее, похожее на куриное, мясо. Волна тяжелого запаха накрыла сосновую поляну. Его можно было резать ножом, настолько он был густой.

- Блядь, - выругался Волков.

Никто на мат не обратил внимания. Мужики продолжали выкидывать с черной грязью, превращавшуюся на глазах в клейкую слизь, перемешанную с осколками костей.

- Еще череп, держи!

Волков, стоя на коленях возле раскопа, принял в руки еще одну голову. С нее медленно стекало лицо сквозь пальцы.

Время словно замерло. Где-то там, за полянкой, оно неслось в обычном режиме: тикали секунды, мчались поезда, неслись самолеты. Здесь же время превратилось в густое желе, пахнущее сладковатым запахом разложения. Время от времени перекуривали, впрочем, не переставая работать. Один снимал перчатки, прикуривал сигарету и обносил ей по кругу всех. Однажды не выдержал даже отец Владимир, пряча глаза сам от себя, сделал затяжку.

Еще одно тело, опять без медальона. Волков уже привычным движением обшарил нагрудные карманы. Что это?

Расческа. Точно такая же, как в нагрудном кармане гимнастерки. Лейтенант протер ее рукавом. Грязь - вернее, жидкая плоть, - стиралась плохо. Тем не менее, процарапанные буквы он разглядел. Что это? Не может...

На расческе было выцарапано "Оля". Точно так же, как и на расческе Волкова. Вот и тонкая трещинка...

- Что там? - нетерпеливо спросил дядя Миша.

- Расческа... - глухо сказал лейтенант. - Вот расческа.

- Бывает. Что встал-то?

- Тут буквы...

- Дай гляну. Ну дай, что вцепился как в сиську? "Оля". Не "Коля"? Нет, "Оля". Невеста, наверное, подарила. Эх, парень, лучше бы ты свое имя выцарапал, да с фамилией и домашним адресом. Положи в карман, Волков. Может пригодится. Вдруг эта Оля еще жива? Хотя, вряд ли... сколько лет прошло...

- Ей уж под сотню. Если это невеста, а не мама. Восемь десятков лет прошло.

- А дочь?

- Может и дочь, - согласился отец Владимир. - Эй, Волков! Что замер? Работай.

- Погоди, видишь, поплохело парню. Все, баста. Обедаем. Эй, Алексей-Алешенька-сынок! Водку доставай. Ты живой вообще?

На ладони лейтенанта рубиновым светился маленький кубик.

- Ага, как минимум младший лейтенант. Максимум старший. Ну что ж, уже легче, можно попытаться определить. Шанс хоть и минимальнейший, но есть.

- Это как? - поинтересовался Овсюков.

- Ну как... Списки потерь у меня есть. Проверю всех от младшего лейтенанта до старшего, нет ли родственников по имени Оля.

- А если нет? - глухим голосом сказал лейтенант.

- Ну нет и нет, что ж делать? Слышь, Волков, ты бы водки хлебнул, на тебе лица нет.

- Это у них лиц нет, - вздохнул лейтенант и отказался от протянутого хлеба с горкой тушенки. - Нет, спасибо, не могу.

- Первый раз бывает, с непривычки-то. А потом... - махнул рукой дядя Миша.

- Я иногда руки мыть забываю, так голод нападет, - кивнул отец Владимир.

- А я вообще никогда не мою! - встрял Караваев.

- Ну и дурак. Эй, оператор, ты себя как чувствуешь?

Витя пожал плечами, мол, и не такое видал. Лица не было только на лейтенанте. Оно словно то, из ямы, стекло сквозь пальцы.

- А может это девка? - предположил Овсюков. - ой, то есть девушка? Ну там, медсестра. Вон, они же тут все раненые. Пластыри, остатки бинтов.

- Может. Что сейчас гадать? Пробью и медсестер.

- А что еще остается делать? - вздохнул батюшка. - Только гадать и остается.

-Ты черепа осматривал?

- Ну?

- У каждого дырка в черепе. Раненые, да. Пристрелили всех и в яму побросали.

- Немцы?

- Нет, блин, папуасы. Кто ж еще? Конечно, немцы.

- Может какие полицаи из вспомогательного батальона?

- Все они - немцы, - отмахнулся дядя Миша. - Перекусили? Давай работать. Эй, Волков! Может, в лагерь уйдешь? Что-то ты плох совсем.

Лейтенант упрямо мотнул головой и снова встал на колени перед ямой.

Постепенно яма расширялась, одновременно наполняясь черной жижей. Да, действительно, каждого из бойцов аккуратно достреливали в голову. Впрочем, некоторые черепа были расколоты, видимо, прикладами. Ссохшиеся мозги походили на подгнившие картофелины. Ни документов, ни медальонов, даже пустых, не было. А вот одного, похоже, похоронили еще живым. Боец так и стоял, вытянув вверх скрюченные руки. Бедренные кости дядя Миша велел складывать отдельно. "Считать по ним удобнее", - пояснил он Волкову

- Черепа могут быть расколоты, сгнить, кость там тонкая. Или просто голову оторвать может. А бедренные, как правило, остаются при теле.

В конце концов, насчитали восемьдесят два трупа. Останки... Останки? Тела! ...накрыли черным полиэтиленом.

- Придется осенью хоронить, - почесал бороду отец Владимир, когда они шли в лагерь. - Сейчас гробов не хватит.

- Отож, - немногословно ответил дядя Миша.

- А заупокойную я по ним отслужу завтра.

- Твое дело, - опять согласился дядя Миша. - Кстати, поясни мне, атеисту-коммунисту, они же все отпеты уже. Так?

- Ага.

- А зачем тогда по второму, а то и третьему разу отпевать?

- Я тебе вот что скажу, командир... ты жрать хочешь раз в жизни или предпочитаешь каждый день по три раза?

- По четыре, - поразмыслил дядя Миша.

- Думаешь, душе человеческой одной "вечной памяти" хватает?

- Она ж и так вечная?

- Так и вечному огню газ нужен. Вот наша служба и есть тот газ для вечной памяти.

- Аналогию понял. А я думал, может грех какой?

- Что им наши грехи, святым-то?

- Хе! Какие же они святые? Комсомольцы, да коммунисты. Безбожники же!

- Смерть, командир, есть промежуточный итог жизни. Экзамен между земной и вечной жизнями. Вот как ты экзамен сдашь, такая отметка у тебя в аттестате и будет. Так говорю, молодежь?

Овсюков и Караваев согласно кивнули.

- И только попробуйте мне по истории четверку принести. Выпорю, как завещал товарищи Волков и Макаренко. Хотя вас, балбесов, розга не проймет уже...

- Та у нас училка, дура либеральная! - заныл Овсюков.

- Слышь, Овсюков, вот эти парни, которых ты поднимал, у них враг пострашнее был. А у тебя какая-то либералка. Победи ее умом, характером, словом. Понял?

- Так точно, - вздохнул Овсюков. Видать, как именно победить училку он еще не представлял.

- Ну вот, дядя Миша. Сдали эти парни свой самый важный экзамен. Отдали жизнь за други своя. Чем же они не святые?

- Ну... Я не знаю. Тебе виднее, я в этих делах мало понимаю.

- То-то же! - наставительно поднял палец к небу священник.

От ужина лейтенант тоже отказался. Сел в сторонке, у костра. Достал расческу неведомого бойца. Потом свою. И долго-долго сравнивал. Да, близняшки. Даже трещинка один в один. Как же так? Неужели, он, лейтенант Волков, сам себя взял и поднял? Как же так? Разве так бывает? Вот ты сидишь тут живой, а вот ты там, в лесу, мертвый. Одновременно!

Марк с Витей ходили вокруг да около, надеясь заснять лейтенанта в форме в поисковом лагере. Но тот не обращал на них никакого внимания. Волкову было страшно. Страшно от того, каким себя увидел, от того, что ему вот-вот придется вернуться назад, домой, страшно от наступающей беспощадной войны, от того, что никогда больше не увидит Лису, то есть Олю, конечно, причем тут Лиза, да?

В конце концов, Марк не выдержал и потряс лейтенанта за плечо:

- Лех, слушай, давай мы у тебя форму поэксплуатируем. Вон, Овсюков твоей комплекции, мы его поснимаем. Ты не против?

Тот просто кивнул, нет, конечно, он не против... Волков не заметил, что Марк подошел к отцам-командирам и что-то сказал им. Отец Владимир допил одним глотком горячий крепкий чай и подошел к костру.

- Что, парень? Накрыло? Это хорошо, значит, ты настоящий. Я двадцать лет назад первый раз поехал, в Мясном бору копал. Слышал о Мясном боре?

Волков отрицательно кивнул.

- Мы тогда тысячу, почитай, подняли. Вот это дело было, да. Сейчас, так уже. Мелочи. Чай, не грибы, не растут сами. Все надеюсь приеду и никого тут. Но пока вот, сам видел... Слушай, чего ты там в руках вертишь?

Волков машинально протянул священнику две расчесочки.

- Ишь ты, похожи. Копия, можно сказать. Где вторую взял?

- Моя.

- Твоя? Хм. Ну держи обратно.

Волков посмотрел на священника:

- И это все?

- А что ж еще?

- Ну вот как это объяснить? Моя и...

- Объяснить? А никак. Мозгов не хватит. Нет у нас еще такой объяснялки. Вот помрем - все узнаем.

- Да я уже умер.

- Да ладно? - хохотнул священник в камуфляже. - Нет, пахнешь ты, конечно, отвратительно. Тленом и прахом, но это тебе переодеться и помыться надо. Оживешь. Ну и благословляю на чарку! Заслужил, боец.

- Вы не понимаете, товарищ поп.

- А как мне понять, если ты не говоришь?

- А расскажу, поймете?

- А хрен его знает! - легкомысленно ответил отец Владимир.

- Как вы странно все время говорите, разве так священнику можно?

- Как?

- Ну... Лаетесь. Вон, Караваева псом смердящим, на блевотину возвращающимся обозвали.

- Так это ж цитата. Из Евангелия. Не читал?

- Нет.

- Оно и видно. Вот апостол Павел мастак лаяться. Я, в сравнении, мальчишка. Впрочем, не только по лаю. Так ты рассказывать-то будешь?

- Как хотите.

- Не, главное, как ты хочешь.

И Волков начал рассказывать. Его словно прорвало. Он рассказывал и про беспризорное детство, и про колонию Антона Семеновича, и про училище, и про Олю, и про товарища Шпильрейна, и про приключения уже тут, в двадцать первом веке, и как быть, и что делать...

А священник в камуфляже его слушал внимательно, не перебивал, не хмыкал, не задавал вопросов. Просто слушал, иногда кивая. А в особо острых моментах покряхтывал. Ну и комаров со щеки смахивал.

- Ну, что скажете? - криво усмехнулся лейтенакнт, закончив длинный рассказ.

- Значит, правду Марк обмолвил... Ну что ж... Бывает, - флегматично ответил священник.

- Бывает??? Вот так вот просто - раз - и бывает?

- Именно так просто и бывает. Чудо оно ведь не лик архангела из-за тучи. Чудо оно тишайшее... Иной раз и сам не заметишь, как чудо случилось. Только потом поймешь. А что?

- Да вы так спокойно говорите...

- Мне что, цыганочку с выходом сплясать надо? К нам приехал, к нам приехал, лейтенант Волков дорогой! Ха! Парень, я когда-то попал из СССР в либеральную Россию. Вот ты, говоришь, вышел на Красную площадь и флаг царский увидел? А для меня тот флаг не просто царский, но еще и власовский. Был. Сейчас немного по-другому отношусь к нему.

- К Власову?

- К флагу. И к Власову. Мало, что он Иуда, так еще и вор. Флаг украл. А в девяносто первом я мальцом был, в пионерском лагере. Про путч мы и не знали ничего, вожатые нам не говорили. Едем домой двадцать пятого августа. Галстуки красные, Песни пионерские. Головы чугунные, после смены. Приезжаем... А в городе фашисты флаг повесили. Думали, нас прямо у дворца Пионеров расстреляют. Так что, все мы, Леша, попаданцы. Из вчерашнего дня в завтрашний. Какая разница, что там завтра? Ты сегодня живи-то. А то помрешь внезапно, святым не станешь. А оно тебе надо? Вот, а я о чем?

- А я же...

- Сам себя нашел? - догадался отец Владимир. - Это редкая удача, Алеша. Иные при жизни себя найти не могут, маются. А ты себя и в посмертии нашел.

- А делать-то что мне?

- Да ничего. Живи. Ты ж не знаешь, когда вернешься домой?

- Ну...

- Ну вот и живи сегодня. Думаешь, тут войны мало? Да ее тут есть целый вагон. Даже эшелон. Вона, за парней война, например. У них училка-либерал с одной стороны и мы, с другой. Нас больше, а она аттестат парням запороть может. А ты, говоришь, война... Война не там, где стреляют, война там, где сражаются. А сражаться можно и словом. Понимаешь?

- Нет. Я не понимаю, что мне делать. Вот как завтра проснуться - и что делать-то?

- Завтра-то? Да на захоронение поедем, делов-то. Я тебе вот что скажу... Представь себе, что про тебя книгу пишут. Про тебя, про тебя. Чай, не каждый день из сорок первого в пятнадцатый попадают. Ну вот. Вот что про тебя писать? Ходишь ты такой, на мир смотришь. А потом решение принимаешь. Ну и все. Что там дальше-то писать? Проснулся, умылся, на работу, домой, уснул, и опять. Жизнь штука скучная. Читателю это надо? Нет. Читателю интересно, как ты это решение принял, да как его выполнил. А промежуток... Фигня твой промежуток.

- А если я неправильное решение приму?

- А по плодам и узнаешь. Вот так.

- Да как же до плодов-то дожи...

Но тут Волкова перебил грозный рык дяди Миши:

- А ну стоять! Положи ствол, кому сказал.

Священник и лейтенант обернулись. Из землянки вышел Овсюков в форме Волкова. В вытянутой руке он держал "Наган":

- Хенде хох, фрицы!

- Брось! Брось ствол, я сказал!

С перепугу парень и впрямь бросил револьвер на землю. Волков бросился к оружию, тоже самое сделал и дядя Миша. Прямо над "Наганом" они столкнулись лбами.

- А ну дай! - рявкнул командир и на Волкова. Взял револьвер, повертел его в руках, и сразу видно, в руках знающих. - Настоящий что ли?

- Так точно, а что, фальшивые бывают?

- Ага. Газовые, да травматические. Впрочем, травматиков-наганов не видал.

- Ой, а что такое травматик?

- Дурак, что ли? Травматический пистолет это как мужик с простатитом. И хочет стрельнуть, а не может. А если и может, то недалеко и неточно. Ты где "наган" тиснул, чувырла?

- Наградной.

- Врешь?

- Нет.

- Мутный ты, Лешик... - вздохнул дядя Миша. - Знаешь, что я с тобой сделать сейчас должен?

- Ну?

- Да полицаям сдать, за незаконное хранение огнестрельного оружия. Держи. Блин, ну вот как ты его в землянке оставил? А еще форму командира носишь. Безалаберно.

- Да я немного...

- Отзынь от него, Миш, - подал голос священник. - Вот у тебя за палаткой десяток трехлинеек лежит.

- Дак тож копаные! Гнилые! А этот...

- А пулемет немецкий кто в прошлом...

- Тихо! Тихо, нету никакого пулемета. И нагана нет.

- Ага, нет - согласился с ним Волков и вдруг... Зашвырнул свой револьвер в поросшую кустами воронку. Бульк! И нет нагана...

- Ах ты! Ах ты... Ах ты растыка! Ты это... - дядя Миша смешно присел, захлопав руками по бедрам.

- Чистый гусь ты, Мишка, - хохотнул отец Владимир.

- Наган же нулевый! В музей его! Караваев, тащи щуп глубинный! Ловить будем! Бегом!

Обалдевший от происходящего Марк подошел к Волкову.

- Лех, ты чего творишь-то?

Вместо ответа лейтенант посмотрел на репортера:

- Марк, дело есть... У тебя в милиции знакомые есть? Ой, в полиции.

- Ну.

- Завтра поговорим с деталями. Хорошо? Мне еще подумать надо.

- Океюшки. Завтра так завтра. Это у тебя телефон пищит?

- Ой, точно. Лиза? Да, я. Все хорошо. Ну, нормально. Нет, не поеду. Завтра к вечеру, наверное. Или послезавтра. Может... Может, погуляем? Покажешь мне настоящую Москву? Только без этих ваших кафешантанов ночных. Марк, мы завтра в Москве? Завтра, да. Хорошо. До встречи, Лиса.

Потом он долго смотрел на телефон, гладя большим пальцем кнопки, но так ничего и не сделал. Просто пошел готовиться к завтра.

А завтра...

А завтра было захоронение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ "В жизни важен каждый шаг..."

Васька Овсюков смотрел в окно и отчаянно зевал. Просидел по летней привычке почти до утра, идиот. Ну и что, что завтра первое сентября, в контакте же интереснее сидеть, с девчонками знакомиться. Там, в интернете, легче как-то. Вот здесь, в классе, разве подойдешь к первой красавице Ане и разве скажешь: "Эх, я б вдул!" Ладно если пощечину получишь, а то ведь она на смех прилюдно поднимет. Она ж еще и острая на язык. Одному таком вдувальщику сказала, что она б и согласилась, да тому нечем еще. А потом еще парню своему пожалуется, а тот с армии недавно вернулся, говорит, что в спецназе служил. Может и врет, но кому ж проверять на морде захочется? А в интернете - можно. Там все можно.

- Васька, не спи! - ткнул его под ребра Каравай. - Сейчас Гюрза придет.

Гюрзой они звали классную руководительницу, училку истории Зою Леопольдовну. Историчку-истеричку. Долго нервы мотала, когда дядя Миша требовал с них разрешение из школы на участие в поисковых работах. Так и не дала, а дядя Миша плюнул на бумажку и пацанов в лес все-таки взял. "Все лучше, чем киоски бомбить". А они с Караваем, между прочим, еще ни разу киоски не бомбили. Один раз только у пьяного вытащили телефон и кошелек. Да денег там было - пара тысяч. Три дня потом дорогое пиво пили. На четвертый опять перешли на "Жигуль". На пятый завязали, потому что деньги кончились. А мобилу хотели толкнуть в ломбард, но перепугались в Сухиничах светиться. Пришлось ехать в Калугу, там толкать. Денег хватило как раз на билеты туда и обратно. Менты их не нашли, да, похоже, и не особо старались. Не из местных тот пьяница оказался.

- Как придет, так и уйдет. Всего сорок минут тоски, подумаешь?

- Чо, парни, как в лес скатались? - повернулся к ним Вовка Дергун. - Озолотились небось?

- Конечно. Я лично аж трех немцев в полном хабаре поднял. Все на месте, шмайстеры рабочие.

- Не "шмайстеры", а шмайссеры. И не шмайссеры, а "МП-38", - поправил друга Васька, улегся головой на парту и опять зевнул.

- Ага, - отмахнулся Каравай. - Они из этого, из гитлерюргенда, вот.

- Брешешь, - усомнился Дергун.

- А Васька танк нашел в болоте, представляешь?

- Опять брешешь?

- Неа, - вступил разговор Васька. - Про автоматы он стрындел, про немцев тоже. А про танк - правда. Только от того танка пара бронелистов осталось, кусок пушки и траки рваные. Прямым попаданием его порвало.

- Да врешь ты все, - махнул рукой Дергун и отвернулся. Каравай тут же обиделся и вытащил из черного рюкзака маленький нетбук, подаренный ему родителями на шестнадцатилетие.

- Смотри, сейчас фотки покажу.

Любопытствующие одноклассники тут же облепили парту с друзьями, навалившись со всех сторон. Всем было интересно посмотреть на танк.

Через Ваську, прижавшись мягким к спине, потянулась к монитору Варька с задней парты. Не Анька, конечно, но тоже ничего, симпотная. Овсюкова аж в жар бросило от этого прикосновения.

Каравай, тем временем, начал показывать фотки.

- Во, смотрите!

- А где танк? - спросила Анька разочарованно.

- Вон лежит, - ткнул обгрызенным ногтем в экран Каравай. А на траве лежала куча ржавого, исковерканного железа.

- Фу, я то думала...

- Смотри дальше! - Каравай перелистнул. На следующей фотке стоял серьезный Овсюков и смотрел поверх камеры. Ногу он поставил на длинный ствол танкового орудия.

Потом было дерево, проросшее сквозь советскую каску, груда винтовок - как советских трехлинеек, так и немецких "Маузеров". А потом девки взвизгнули. Пустыми глазницами на них смотрел череп.

- Чо, настоящий? - опять не поверил Дергун.

- Нет, блин, пластмассовый, - буркнул Овсюков. - Варька, да не дави ты так!

- А мне видно плохо, - ответила девчонка и прижалась еще сильнее. - Васька, а тебе военная форма идет!

- Она всем идет...

- Шухер! Гюрза с директрисой идет! - вопль моментально разогнал школьников по своим местам. С Гюрзой лучше не шутить, все мозги нытьем и криками вынесет. В класс вошла Валентина Захаровна - маленькая, сухощавая и чернявая директриса предпенсионного возраста.

А за ней...

А за ней в класс вошел давешний дядька из леса. Только тогда он был в красноармейской форме, а сейчас в черном костюме и при галстуке. Как же его звали? Каравай ткнул друга локтем:

- Васька, смотри кто! Узнаешь?

- Ага!

- Здравствуйте, мои хорошие! Поздравляю вас с Днем Знаний! Этот день последний в вашей школьной жизни.

- Расстреляют, что ли? - подал голос остряк и балагур Федька Попов: рыжий и веснушчатый к тому же.

- Попов! Помолчи! Это ваш последний День Знаний, потому что у вас выпускной класс. Поэтому вам просто необходимо взяться за ум и провести этот год с максимальной для себя пользой! Всем ясно? Теперь к главному. Как вы заметили, на линейке не было Зои Леопольдовны.

- Чо, правда Гюрзы не было на линейке? - не поверил своим ушам Овсюков.

- Спать надо меньше, - ответил ему Каравай.

- Что за разговоры там? Совсем за лето распустились! Тишина в классе! - директриса постучала ручкой по учительскому столу. - Да, я оказалась права, когда Зое Леопольдовне рекомендовала усилить дисциплину в классе. Ее либеральные взгляды не подходят для такого коллектива. Ну ничего, теперь у вас новый классный руководитель и новый учитель истории. Знакомьтесь, Волков Алексей Владимирович! Вот он у вас точно порядок наведет! Ну что, Алексей Владимирович, с почином вас.

И она удалилась с видом победительницы. Правда, никто из школьников не понял, кого или чего она победила. Они с любопытством смотрели на молодого мужчину - большую редкость в школе, между прочим.

Волков же смотрел на них, слегка волнуясь. Еще бы, первый урок в жизни. Может, Марк был прав, и ему не стоило покупать левый диплом учителя истории? Какой из него педагог? Конечно, командовать взводом его учили, но то армия, а то дети. И дети совершенно другого, незнакомого Волкову поколения. Вот смотрят они на него, ждут... Каждый своего ждет. Вон тот смотрит затравленно, привык от учителей только подлостей да проблем ждать. Этот равнодушно, этому ничего не надо. Эта кокетливо, явно по привычке. А вот тот с этаким превосходством: мол, ну чем удивишь? Вот с этого рыжего и начнем.

- Как тебя зовут? - без приветствия начал Волков.

- Федор Михайлович, а что?

- Хех, - усмехнулся Волков. - Скажи мне, Федор Михайлович, как наш урок называется?

- Урок мира, и чо?

- Почему?

- Че?

- Почему так урок называется?

- Ну... Ну так принято, наверное.

- Кем принято?

- Ну, вами, педагогами.

- Точно не мной. А зачем это урок Мира?

- Я ж говорю, не знаю!

- А это Федор Михалыч, самый простой ответ. Не любишь трудностей?

- А кто их любит? - удивился рыжий.

- Те, кого можно назвать победителями. Победителями в жизни, в работе, в учебе. Понимаешь, о чем я?

- Не очень.

- Спортом увлекаешься?

- Ну так... Больше кибер-спортом.

- Это что?

- В игрушки он играет, танчики-самолетики! - подал голос пацан с задней парты.

- Ааа, копари... Привет, копари! В лес хочется?

- Не отказались бы. А можно?

- Можно, конечно. Я вообще думаю отряд сформировать в школе. Пойдете?

- Ага! - обрадовались двое знакомцев.

- А меня возьмете? - подняла руку полненькая девчонка с задней парты. Косички у нее забавные, да.

- А ты тоже трудности не любишь?

- Ну я не знаю...

- Ваську она любит, - не удержался рыжий, за что тут же получил подзатыльник от соседки. Класс засмеялся.

- Тихо! - рявкнул командным голосом Волков, аж стекла задрожали. - Любовь это прекрасное чувство и стесняться его нечего. Но ведь и в любви свои трудности бывают. Так, девчонки!

И те хором подтвердили:

- Так!

- Ну вот... Кстати, Федор Михайлович, вы свободны.

- Не понял? - удивился рыжий.

- Свободны до конца учебного года. Тройку я вам и так поставлю. Я не хочу учить тех, кому неинтересно жить.

- Мне интересно! - возмутился рыжий.

- Нет. Ты планктон в проруби. Тебе нравится плескаться туда-сюда и больше ничего не делать. Тобой управляют, а ты и рад. Марионетка.

- Чего вы меня оскорбляете? - возмутился рыжий.

- Чего? - удивился Волков. - Ты боишься трудностей, тебе ничего неинтересно, ты человек без памяти. Кто ты одним словом?

Федька молчал.

- Ну вот и не обижайся. Остаешься или нет?

- Остаюсь, - буркнул Федор.

- Тогда ответь, будь любезен. Почему урок Мира? Думай и не бойся ошибиться. Это не страшно.

- Ну типа, что как бы в память о войне.

- О какой?

- Ну о любой...

- Что ты знаешь о войне?

Федька пожал плечами.

- Кто знает? Копари, молчать!

Те переглянулись.

- История... История это память. У каждого из нас своя история. И эти ручейки личных историй стекаются в огромную реку истории общей. Нашей с вами. Как только исчезает история, как только исчезает память - человек превращается в животное. Им сразу легко управлять. Представьте, что каждое утро вы просыпаетесь и не помните прошлую жизнь. Вам говорят - вот это вы любили. И вам придется это любить. А другому скажут - ты вор, и он безвольно пойдет под конвоем в тюрьму. А третьему скажут - ты должен кучу денег, и тот пойдет в рабство. Нравится?

- Неее... - прогудел класс.

- Если ты не помнишь прошлое, ты не можешь принять правильное решение для будущего. Федор Михайлович прав, урок так называется, чтобы мы помнили войну. Не только ту, Великую Отечественную, но и другие войны. А для чего нужно помнить о войне?

Опять подняла руку полненькая девочка с косичками:

- Чтобы войны не повторялись?

- Варя?

- Да!

- Правильно, Варя.

- А почему тогда войны снова и снова повторяются?

- Потому что мы время от времени теряем нашу память. Вот что вы помните о войне?

- Ну, воевали с немцами, девятого мая победили.

- Ага. А когда освободили ваш город, Сухиничи?

- Ну...

- Это разве память? Так, ошметки. Послезавтра у нас первый урок истории. Вам задание. Всем и каждому. Соберите все, что вы сможете о своих прабабушках и прадедушках - как и где они воевали. А завтра...

- Завтра у нас нет истории!

- А завтра в четырнадцать ноль-ноль жду желающих вступить в поисковый отряд в школьном музее.

- А что там делать будем?

- Красить, пилить, строгать. Приводить в порядок, так сказать.

- Зачем?

- Чтобы жить. Фильмы будем смотреть, чаи гонять, болтать о разном, учиться разминированию и первой медицинской помощи, в спортзал будем ходить, разучать хитрые приемы самбо и джиу-джитсу. Да мало ли дел? Да совсем забыл, копари. У вас камуфляж постиран после вахты?

- Конечно! - подал голос Овсюков.

- С завтрашнего дня можете приходить в школу в форме. Я разрешил. Ну что, все свободны.

Слегка озадаченные, но все равно шумные выпускники потихонечку покидали класс. Волков закрыл после них дверь на ключ и пошел в школьный музей, уворачиваясь от носящихся со скоростью торпед младшеклассников.

- Алексей Владимирович, подождите! - окликнул его. Он оглянулся. За спиной стоял нахмуренный Овсюков, лыбящийся лопоух Караваев, девочка Варя и независимый Федор Михайлович.

- Чего вам?

- А можно мы сегодня начнем?

- Чего начнем?

- Ну там пилить-строгать?

Волков улыбнулся:

- Можно, ребята.

И они пошли восстанавливать школьный музей...


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ "Этот день Победы, порохом пропах..."

Начало мая было пасмурным и холодным. Но именно девятого числа, как по заказу, над столицей взошло солнце. Впрочем, почему как по заказу? Именно по заказу. Президентам союзных республик не хотелось мокнуть в такой знаменательный день. Все же столетний юбилей Победы, как-никак.

Из подъезда, что в доме по Тверской улице, смущенно улыбаясь, вышел пожилой мужчина. Он прихрамывал на обе ноги, переваливаясь как утка. Мужчина был одет в старую, уже древнюю форму Рабоче-Крестьянской Красной Армии. На левой стороне гимнастерки блестела скромная медалька. На медальке алела надпись: "За активный поиск". Поиск чего - никто не знал, да и медальки той никто не знал. Мужчина поправил пилотку и, повернувшись к двери, строго сказал:

- Нет, Караваев, я один...

Дверь хрюкнула в ответ.

Мужчина огляделся, поправил портупею и зашагал, скрипя сапогами прочь от Красной площади. Навстречу ему шла толпа. Он осторожно прижимал к груди руку, чтобы люди, спешащие на парад, не сорвали нечаянным движением медаль. Было бы неудобно. Неудобно ему, неудобно тем, кто пихал его локтями. Он шел и берег себя, но не для себя.

Он не любил этот день. Он его не любил так же, как и ненавидел другой, июньский день. Но всегда, в эти дни, он выходил на улицу в чистой, отстиранной до белизны форме пехотного лейтенанта РККА и шел по улицам тех городов, где ему приходилось эти дни встречать. И не важно, было ли это четыре утра или ноль часов пять минут... Вот и сегодня, он вышел в этой форме.

Где-то там, на берегу теплого Черного моря его ждала жена, и дети, и кот, и собака по имени Боцман.

А секундная стрелка приближалась к цифре "двенадцать". Математики скажут, что это число, но мужчина историк и ему наплевать.

В зеркале Мавзолея отражался мир.

Он отражался уже давно, очень давно. Может быть с того дня, когда к слову "Ленин" были брошены паучьи символы Европы, а может быть еще раньше, когда мимо него шли на фронт дивизии в новых полушубках. Но, точно не раньше, ведь Мавзолей стал центром мира как раз тогда, а до этого он был просто варварской прихотью, а еще до этого его просто не было...

По Тверской стояли войска. Стояли замерев, не шелохнувшись. Навстречу им шагал, хромая, одинокий пожилой лейтенант. Солдаты в строю иногда косились на него, но особого внимания не обращали - мало ли реконструкторов ходит в такой день? Не обращали внимания и милиционеры в бронежилетах, цепко оглядывавшие толпу на предмет контртерроризма. Все было как обычно в этот день, все спешили к площади, только лейтенант спешил куда-то прочь.

Это был не его день. День его личной вины, личного стыда.

- Ну, куда лезешь, дед, - рявкнул на мужчину какой-то толстый вьюнош.

- Извините, - ответил пожилой, но все же умудрился сделать еще один шаг вперед.

Потом еще один шаг, потом еще. Потом он свернул в проулок, затем еще в один... Мужчина не знал Москвы, он шел наугад. Больше всего ему хотелось в этот день выключить людей. Хотя бы на час, на полчаса, чтобы остаться одному и пройти по пустой, по-настоящему военной Москве, чтобы подойти к Вечному Огню, упасть на колени и... И что? И все, пусть все после этого закончится.

Вот и куранты. Где-то там, за спиной, по древней брусчатке зацокала копытами лошадь золотисто-кофейного цвета. Командующий парадом выхватил саблю из ножен. Мир замер.

К микрофону подошел президент.

Васька Овсюков, если что. Двоечник и раздолбай, между прочим. За последнюю его выходку Волкову очень хотелось уши надрать воспитаннику. Нет, ну зачем президента Техаса на факах оттаскивать? Можно же культурнее... Все же глава Союза Соединенных Евразийских Республик, не шпана подзаборная... Впрочем, черного кобеля до бела не отмоешь...

Где-то там на трибуну Мавзолея выходили президенты союзных республик. Вот хитрован-украинец идет, ему что-то шепчет на ухо не менее хитрый президент Объединенного Турана, бывшего Среднеазиатского союза. Зря, все же их приняли обратно. Казахи еще куда ни шло. А остальные? Там мир только на русских штыках держится. Оно это нам надо? Да Ваське виднее. Президент Балтии шел рука об руку с Председателем Белоруссии. Или с председательшей? Надо будет на педсовете у филологов уточнить. Трое кавказцев вошли одной стеной буквально. Просто демонстрируя нерушимую дружбу грузин, армян и тюрков. Только вот, почему-то, грузин между армянином и тюрком. Ну, кто знает, тот понимает. Еще один тлеющий уголек. Пока союз крепок, он тлеет. А ослабнет? Ну, это пусть политики с учеными думают, как сделать, чтобы не повторить ошибок прошлого. Зря, что ли, Волков Ваську учил? Жаль, не розгой...

Две тысячи сорок пятый, мать его... Сто лет прошло. Дожил. По узким переулкам, стучась в двери и окна, скакало эхо, отражаясь из прошлого в будущее...

- ...Мои дорогие соотечественники! Союзники и друзья! Сегодня в наших странах великий праздник. Праздник столетий Великой Победы. В истории каждого народа были победы и поражения. Великие победы и чудовищные поражения. Но никогда и никакой народ не знал такого испытания, какое перенес...

...будущее... Не то будущее, которое представляется в грезах и фантазиях, а то, которое можно потрогать руками, даже вскарабкаться на него...

- ...какое перенес наш советский народ! Мы, русские, украинцы, белорусы, казахи, туркмены, армяне, азербайджанцы...

...но только тогда, когда ты, именно ты взял и сделал его. Своими руками, своим умом, своим сердцем...

- Но они не учли одного. Сквозь тьму смутных времен нас вело Знамя Победы. Вечный огонь освещал нам путь. Красный - это цвет щита на воротах Царьграда. Красный - это червленые стяги Куликова Поля. Красный - это мундиры на улицах Парижа. Красный - это знамя над Рейхстагом. Сегодня Святой День. День Великой Победы. День Великих Побед русского, советского, российского, союзного государства. Кто к нам с мечом приходил, тот от меча погибал. Кто приходил с ложью на льстивых устах, того эта ложь разорвала на части. Кто приходил к нам с добром, добро его умножалось. Так было, так есть и так будет во веки вечные.

...своим сердцем, своей душой, жизнью своей. Ради чего ты живешь?

И тишина...

Тишина, прерываемая стуком сапог по древней брусчатке. Со стороны Васильевского спуска вдруг показались колонны. Шли солдаты.

Шли в форме РККА образца 1939 года. Шли, чеканя шаг, сверкая бляхами ремней. И у них было современное оружие и награды времен еще Российской Федерации.

В этот момент заиграли марши и включились дикторы трансляции. Динамики разносили их голоса на всю площадь.

- Итак, уважаемые зрители, начался парад. Парад сегодня необычный. Впервые за всю историю Красной Площади войска как бы возвращаются домой, а не уходят на фронт. Что ж, это символично. Сегодня столетний юбилей Победы. Ровно век прошел с тех грозных лет. Наша память возвращается у нас на глазах. Что ж, мы это заслужили. Александр?

- Да, Мария. Сегодня каждый из нас празднует возвращение домой. А первыми на площадь выходят курсанты пехотных училищ. Да. Я не оговорилась. Указом Президента России, в рамках общевойсковой реформы, идет воссоздание славных боевых традиций Советской и Русской армии. Как вы уже заметили, солдаты идут в новой форме. Теперь это парадная уставная форма Союзной Армии.

- Пехота идет первой, так как именно пехота берет города, а все остальные рода войск ее обслуживают, я права, Александр?

- Несомненно, Мария. Как ты заметила, многие из солдат идут с наградами. Среди курсантов заслуженные ветераны недавних конфликтов, которым поручена честь шефствовать над молодыми военными.

- А теперь на площадь выходят боги войны-артиллеристы. Но они не просто выходят, а демонстрируют нам образцы новейшей ракетно-артиллерийской техники. От межконтинентальных систем "Прометей" до нейтронных минометов. Смотрите! Это знаменитые "Катюши"! А первыми... Александр, смотрите, на площадь первыми выходят артиллеристы из Одессы!

- А вот уже идут танки, Мария! Впереди идут новейшие "Т-101". Они словно охраняют заслуженных своих отцов, дедов и прадедов: тут и "БТ-7", и "Т-34" разных модификаций, и, конечно же, такни победы знаменитые "ИСы".

Затем над Красной Площадью, едва не касаясь крыльями рубиновых звезд, пронеслись сначала штурмовики-истребители нового поколения, затем - вдруг! - древние "Ишачки" стародавних времен. А высоко в небе медленно ползли могучие стратегические бомбардировщики ТБ-3. И, конечно, же "Ил-2" и "Ла-5"

"Как парад, Алексей Владимирович?" - внезапно пиликнул зуммер. Волков достал из кармана старенький мобильник.

"Ты где эти раритеты собрал, Васька?"

"Спецзаказ для пары заводов. Для вас старался, дядь Леша!"

"Уши надеру!" - пообещал Волков.

В ответ пришел улыбающийся смайлик.

"Дядь Леш! Сегодня банкет, напоминаю!" - снова запиликал мобильник.

Волков, переходя мост через Москву-реку, ничего не ответил своему бывшему ученику. Впрочем, почему бывшему? Ученики бывшими не бывают. Как и учителя. А не ответил, потому как не хотелось ему на банкет. Ну не хотелось! Волков терпеть не мог все эти официозы. С другой стороны...

Нет.

Никаких других сторон.

Завтра в школу. Готовиться к очередному выпуску. Надо ребяток к экзамену натаскать. Слава Богу, что ЕГЭ отменили. Волков внезапно вспомнил начало своей педагогической карьеры и аж вздрогнул. Ужас какой был. Детей учили как ремонтировали арифмометры. Чисто механические знания. Двоичный код мышления. И никакого системного. Ох, сколько он выговоров получил тогда. Его выпускники путали даты, но могли выстраивать причинно-следственные связи. Но постепенно менялась система и выверты либерального механицизма в образовании лечились. Не спеша, не быстро. Эволюционно, так сказать. Иногда хотелось бросить гранату на стол чиновникам от образования. Нет, не иногда. Постоянно. Но надо было держаться. И Волков держался. Тридцать лет прошло?

Забренчал мобильник:

- Волк, ты там как?

- На вокзал. Сразу домой поеду, жена моя. Все уже. Как там Одесса?

- Холодно. В море всего плюс двадцать.

- Без меня не купаться, Лизавета Патрикеевна, - строго сказал Волков. - Уведут еще.

- Фы! Я уже старая! - фыркнула жена в трубку.

- Да? Когда это ты успела? - удивился Волков. - Уезжал такая же красивая была. Как тридцать лет назад. Вот ни капельки не изменилась.

- Волков. Я скучаю. Приезжай уже.

- Как дети?

- Все хорошо, любимый. Мы ждем тебя.

- Я иду.

И сунул трубку в карман, поправив тощий вещмешок. Волков направился было к ближайшей станции, но тут его придержали за локоть:

- Алексей Владимирович?

Волков обернулся. Перед ним стоял невысокий сморщенным лицом старик.

- Простите?

Старичок хихикнул:

- Не узнаете, товарищ лейтенант? Не мудрено. Больше ста лет прошло с нашей первой встречи.

- Лев...

- Лев Моисеевич, к вашим услугам. Где тут можно посидеть? Устал стоять, простите. А парад был красив, красив, не находите?

- Я только слышал, не видел. Как-то вы неожиданно, товарищ профессор, - хмыкнул Волков.

- Отож! - подмигнул Шпильрейн лейтенанту. - Так, может быть, присядем?

Волков пожал плечами:

- Ну, я тут не знаю, где можно посидеть. На рестораны у меня жалованья учительского не хватит. Да и поезд у меня. Знаете, недавно запустили скоростного "Дельфина"? Всего восемь часов от Москвы до Одессы. Я бы хотел на вечерний успеть. По семье соскучился.

- До вечера еще вагон времени. Впрочем, вам ли не знать, что времени не существует. И у меня есть идея. А пойдемте во двор Дома на Набережной. Тут же недалеко. Нам есть там что вспомнить, не правда ли?

Снова зазвонил телефон.

- Простите, Лев Моисеевич.

Вместо ответа Шпильрейн поднял руки.

- Алексей Владимирович? - на экране высветилась довольная физиономия Овсюкова.

- Чего тебе? - буркнул Волков.

- Вы где? Сейчас я вас заберу и отправимся в Ново-Огарево.

- Вася! Ты знаешь, я терпеть не могу ваши сборища. Захочешь со мной вина попить: знаешь, где меня найти.

- Знаю, в Люстдорфе. Ну, дядь Леш, ну такой же праздник!

- Не ной, - оборвал учитель президента. Тот вздохнул в ответ:

- Алексей Владимирович! Вы в курсе, что Сухиничи получили специальный приз от Государственной Думы?

- Мда? И за что это вдруг?

- Самый чистый город России. На следующий год будут в Союзе бороться.

- Минск, как всегда, выиграет.

- Ну, это мы еще посмотрим. Россия мы или погулять вышли? Дядя Леша, может, вам помочь чем?

- Нет, спасибо. Я один пройдусь.

- До вокзала?

- Нет. В Дом на Набережной. Оттуда уже на Киевский и домой.

- И все?

- Все. Празднуй, Вась. Твой день.

- Наш, Дядь Леш!

- Наш. Ты прав. И это... Ты - молодец. Спасибо тебе.

- Ученик? - понимающе сказал Шпильрейн, когда Волков закончил разговор.

- Балбес, - резко ответил Волков.

- Само собой. Лучшие ребята как раз из балбесов и получаются.

- Вы меня специально искали в этот день?

- Да что вы, Алеша, - засмеялся профессор. - Вы разве не помните?

- Что именно?

- Когда-то, по вашим меркам давным-давно, я сказал, что вы вернетесь тогда, когда все поймете.

- Да, я помню.

- Значит, вы все поняли. Нам сюда.

А вот и та самая лавочка возле того самого подъезда. Больше ста лет прошло, надо же. Только сейчас Волков заметил, что подмышкой у Шпильрейна тот же коричневый потрескавшийся портфель.

- Скажи мне, Алеша...

- Что именно?

- Куришь?

- Бросил.

- Молодец. Я бы хотел тебе задать пару вопросов.

- Каких?

- Только отвечай честно. Хорошо?

- Договорились.

- Ты никогда не хотел домой вернуться?

Волков замолчал. И вдруг захотелось курить. Остро захотелось. Очень остро.

- А где мой дом, Лев Моисеевич? Там, где моя семья.

- А твоя семья это кто? Жена, дети, кот и собака? Разве ты этому учил своих пацанов в школе? Твоя семья - это Родина. Так ты говорил? Смотрю, ты хромаешь...

- Ноги застудил.

- Где?

- В Демянске, воронку поднимали...

- Там твоя семья была?

Волков опустил голову. Ему было стыдно. Не за семью, нет...

- Тебе никогда не было стыдно, за то, что ты жив?

Молчание. Легкий шелест молодой листвы.

- Всегда.

- Я знаю.

- Откуда?

Шпильрейн грустно улыбнулся:

- Я такой же, как ты. Однажды я не сделал то, что должен был сделать. Помнишь, я тебе рассказывал?

- Нет, но это не важно.

- Ты остался там. Навсегда. И ты вечен. Знаешь почему?

- Почему?

- Мы, мертвые, вечны, в отличие от живых. Мы уже умерли и нам ничего не страшно.

- Бред какой, Лев Моисеевич, - тоскливо сказал Волков. - Какие же мы мертвые?

Он врал сам себе и он знал это, и знал Шпильрейн, что Волков врет. Он давно был мертв, как давно мертвы его друзья, но, каким-то странным, непостижимым образом, он еще дышал. Дышал за себя, за танкиста Сюзева и летчика Островко, за Олю, за полковника Карпова, за весь Советский Союз, дышал и стыдился этого...

- Какие тебе снятся сны, Алеша? Не отвечай. На тебя падают черные бабочки. Так?

- Откуда вы...

- У каждого из нас свои черные бабочки, лейтенант. И не важно, были ли они в чьей-то жизни. Главное, что они были в твоей. Согласись, Волков, ведь тебе же стыдно было всю жизнь. За то, что струсил и не вернулся на войну. Так?

- Так.

- И всю жизнь тебе снились чужие сны о той войне. Правда?

- Да. Однажды мне снилось, как я тону. Вокруг барахтаются люди, кричат. И фонтанчики по воде. А вода алая от крови. И спасательный круг, на нем "Армения" написано. Я с того сна в море не купаюсь. И Сталинград снился. И Брест. И Берлин. И везде эти черные бабочки.

- У тебя скоро поезд лейтенант.

- Да, до Одессы.

- И еще один. Москва-Брест. На каком ты сегодня поедешь?

- Я...

- Леша, ты все знаешь. Тебя нет в списках. Ты уже нашел себя. И нет никаких петель времени, никаких парадоксов. Ничего нет. Время это лишь скорость принятия решения. Все просто, лейтенант.

- Что я изменю?

- Ничего. Просто черные бабочки сядут на землю.

- А Лиза? А дети?

Шпильрейн молчал.

- Но ведь мы все равно победили...

Профессор открыл портфель, достал пачку "Герцеговины Флор" и прикурил от большущей зажигалки.

- Зачем это вам, профессор? - дернулась щека Волкова.

- Тебя никто не осудит, если ты останешься. Судить уже некому. Ты не предатель, Алеша.

Волков выругался, выхватил пачку из рук профессора, вытащил папиросу, жадно понюхал ее, потом кинул на асфальт и растоптал каблуком. Потер разгоряченные щеки и глухо сказал, глядя на серый асфальт:

- Жене можно позвонить?

Шпильрейн иронично покосился на лейтенанта:

- Из телефона-автомата? Ты уже вернулся...

- Когда успел-то? - Залуженный учитель Российской Федерации снял со взмокшего лба пилотку и поправил портупею. Наган в кобуре тяжело задел ногу.

- Есть люди, которые изображают эмоции. А есть те, которые их переживают. Ты из вторых, лейтенант. Ты только подумал, и уже все решил. Вот как-то так.

- Мне однажды говорили, что я несколько раз попадал из сорок первого...

- Ага.

- Почему я тогда ничего не помню?

- Ну, тогда ты принимал неправильные решения. Знаешь, кто ты? Ты - память. И пока ты жив, живо и твое, и мое, и наше общее будущее. Помнить, чтобы смотреть вперед.

- А когда я погибну там, под Сухиничами?

- Кто тебе сказал, что мы вечны?

- Один... Один священник.

- Таки я скажу, он прав. И форма этой вечности не важна. В памяти мы вечны, или бестелесным духом, да хоть деревом над могилой. Когда ты носил пиджак, а не гимнастерку, разве не был ты лейтенантом? Вот так и тут. Мы, Алеша, вечно живые, хочешь ты этого или нет...

- А кости?

- А что кости? Набор микроэлементов. Не в костях человек.

- А расческа? Как же вот эта расческа! Она же...

Шпильрейн аккуратно загасил папиросу о каблук, встал со скамейки, вздохнул:

- А кто его знает? Может, ты ее дал той девице попользоваться.

- Какой еще девице?

- Да сестричке из медсанбата. Жди, за тобой сейчас спустятся.

- Кто? - не понял лейтенант.

- Жди, жди. А пока поспи, поспи...

Шпильрейн подошел к подъездной двери. Нажал на домофоне замысловатую комбинацию. Вошел внутрь.

- Здравствуйте, - кивнул он консьержке.

- Ой, Лев Моисеевич! А вас заискались уже!

- Гулял, знаете ли! Спасибо, я пешком, не люблю эти механизмы, знаете ли.

В этот момент остановился лифт. Решетчатые двери раздвинулись. Оттуда вышел полковник Карпов.

- Лева! Где тебя носит? Оксанка сейчас весь МУР на уши поднимет!

- Я гулял, - смиренно покаялся профессор. - Кстати, там на лавочке ухажер твоей Оли дрыхнет.

- Этот летеха из Одессы? Пехтура? - изумился Карпов. - А чего он домой не зашел?

- Ну... Неудобно под одной крышей с девицей...

- Ишь, цаца какая, - ухмыльнулся в усики Карпов. - Сейчас я ему полковничьего пинка дам.

- Ну, ну, - неопределенно ответил Шпильрейн и начал осторожно подниматься по ступенькам.

- Лева, лифт! - крикнул снизу полковник.

- Я еще в силах ходит, - ворчливо ответил профессор.

Хлопнула дверь подъезда. Карпов выскочил во двор, но на лавочке уже никого не было. Волков шагал по утренней пустой Москве на Белорусский вокзал. Он шел, улыбаясь чему-то своему. Переходя мост, вдруг остановился, достал из нагрудного кармана телефон, погладил экранчик, а потом... А потом швырнул его в воду и зашагал дальше, походкой уверенного в себе человека.

А Лев Моисеевич шагнул в просторы квартиры.

- Левочка! - кинулась к нему хозяйка. - Ну мы же волнуемся!

- Сейчас, сейчас, - слегка отстранился Шпильрейн от жены Карпова. - Я в уборную, ручки сполосну и к столу.

Зайдя в туалет, он сразу дернул ручку смыва. И тут же нажал ладонью на один из кафельных квадратиков. Стена вдруг растворилась в воздухе, словно горячее мороженое.

Выдохнув, Шпильрейн вошел внутрь большой, заваленной книгами комнаты. Скинул пиджак, бросив его на односпальную кровать. Подошел к окну, отодвинув занавеску.

По заснеженной улице несся красный "Феррари", обгонявший взвод красноармейцев, винтовки которых мерно качались на ходу. За взводом бежал стрелец, то и дело поправлявший сползающий с плеча бердыш. На углу о чем-то яростно спорил с казаком суворовский гренадер. Из конки выпрыгивали люди и бежали в метро.

Шпильрейн подошел к письменному столу, открыл ящик, достал оттуда ультратонкий ноутбук, открыл его.

- Они всегда возвращаются... - машинально пробормотал профессор, сел на стул, ткнул пальцем в клавиатуру... - Чужие сны всегда возвращаются домой. Стоит над горою Алеша, Алеша, Алеша...

"Волков Алексей Владимирович. Лейтенант. 1919 года рождения. Образование высшее. Группа крови первая. Адрес проживания неизвестен. Адрес семьи отсутствует. Группа крови первая. Призван Одесским горвоенкоматом. Пропал без вести в июне-августе 1941 года в районе Брест - Смоленск..."

...из камня его сапоги...

1.07.2011-17.06.2013

Киров-Санкт-Петербург-Москва-Киев-Одесса-Люстдорф.