# Акакий собирает пазл.

Ирина Васильевна Бауэр

Январь 2015 г (голова раскалывается, соседка, дура конченная, что-то орет в распахнутое окно, обстрелы не прекращаются, ухожу в запой).


Акакий собирает пазл.


Праздник Крещения не задался с самого вечера. Точно обреченные зэки, затылок в затылок, шаг в шаг, дыхание в дыхание, ложились снаряды на землю. А тут еще собака Пиксель в исступлении, если не войну отменить, то хотя бы обстрел, оглушает лаем ночь. Причем "истерит" песик из-под одеяла, улица крадет у него храбрость, жмется к моим ногам, ушами задевает лужи. В собачьей душе жива великая смелость труса!


Залп тяжелый

скрежещущий, ночь царапающий,

отвоевывая территорию, как

зверь свои железные иглы,

переворачивая землю,

небо наизнанку

калечил, ломал

тела, голоса и души.

Не подходить к окнам,

не выходить на улицу,

повсюду страх.

И в церкви

освященной воды, снарядом убитой,

не зачерпнуть.


Для меня Крещенская ночь, это великая хода ангелов, когда отворяются тайные двери, сшивая небо и землю воедино тонким серебряным шнуром. Просвет сияет, освещая дивные сады, из которых спускаются люди с золотыми крылами, с продолговатыми бирюзовыми глазами, то и дело вспыхивают среди звезд их развивающиеся знамена, наполняя ароматом. И ты задыхаешься даже не от сладости его, не от вида тонких босых ступней небесных див, нет, от безмерной любви, которая проливается звенящим потоком на твою голову.

С ними я ближе к бронзовеющим ликам, к свечению, из которого текут потоком Серафимы и Херувимы, и Бог, глазастый парень, смотрит на нас, людей, дерзких и жалких одновременно.

Звездность выпирает, прогибая тонкий звон колокола, подернутый прозрачным морозным ветерком, и в этот момент так хочется верить в сказку высокого неба, в торжественность Божьего промысла. И проповедь нагорная звучала гордая во мне.

Под утро в дверь настойчиво звонили, я открыл, а Наташку не узнал. Вдвойне обидно, что все эти годы я помнил, как мне казалось, запах ее тела. Наташка, из студенческого общежития, из нереальных летних вечеров, мягких голосов, сытого, обласканного мира.

Коса русая густая пахла яичным желтком и крапивой, невысокая, румянец во всю щеку, улыбчивая, приторно подвижная; потное, молодое, полное сил тело. Я, как последний болван, страдал по ней, писал эсэмэски в стихах, атаковал у подъезда. В ней было смешение жанров: похоть и стыдливость, желание и отторжение, искушенность и наивность. В ней было все то, без чего я не мог жить.

А сейчас передо мной стояла упитанная женщина, раздавшаяся в плечах, с крепкими мужскими икрами в сапогах цвета серой фольги, в полосатой вязаной шапочке. Осталась челка неизменная, не выцветшая за годы жития челка на щекастом лице. Все остальное чужое губастое.

- Я к тебе, - сказала она. - Сыграем в игру, соберем пазл! - Обожгла взглядом. - Ну, соглашайся.

- Почему я?

- Потому что все остальные отказались. Не думай, не из страха, - торопливо пробормотала она, - нет, просто они люди и этим все сказано.

- А я?

- Ты другое дело.

Я взял пальто и мы пошли. Наташка привела меня в подвал, где пахло плесенью, люди, сгрудившись, сидели на деревянных ящиках и тихо переговаривались. Мне отвели место, женщина присела рядом.

- Ждем, - сказала она. - Как только закончится обстрел, начнем собирать.


За горой.

За домом с трубой.

За лесом, за полем,

за улицей в три тополи

жил человек


После взрыва снаряда в доме.

Я его собирал.

Кружил по Наташкиному двору и собирал,

складывая в коробку.

Палец. Уши.

Руки, что били баклуши.

Следы, губы и зубы.

И в кого превратился,

как щебетал, когда брал игрушки в плен

целовал.

Я собирал пазл из Наташкиного сына,

а она, как шальная, смотрела на меня глазами пришибленной собаки

и не мог я понять ?

то ли молится мать,

то ли просит у ангелов небо повыше поднять.


А потом мы пили, и я похлопывал дрожащей ладонью по широкой Наташкиной спине.

Вот и весь пазл...