Лето 2007 года - а вернее, его начало - выдалось жарким...
Подобным образом начинаются романы и повести, и даже некоторые длинные рассказы. Но здесь не тот случай. Я просто привел температурный факт, чтобы читатель представил не только микро, но и макроклимат моего существования на момент получения мною пакета с рукописью...
Что до микроклимата, то летом 2007 года, в самом его, лета, начале, я жил один. Почти один - впервые за всю мою жизнь, если не считать отдельных дней и недель, беспорядочно раскиданных по моей, прежде такой упорядоченной, плотно упакованной положительными зарядами жизни - зарядами заботы о ближнем или видимости этой заботы (с какой стороны посмотреть).
Однако сейчас период отрицательной заряженности, а, значит, и отталкивания затянулся и даже упрочился. Я, как ядро ореха, был заключен в маленькую - 3х4 метра - комнатку, в которой умещалось все необходимое для бытия (как в рассказе "Перед снегом"): стол, стул, кровать и книжная полка. Да еще на стене над кроватью - заглядывающий в комнату из рамы как из окна робкий Христос - след пребывания в комнате моей сестры, которая, несмотря на всю свою восторженную эзотеричность, сбежала ото всех в Италию и теперь шлет из вечного города смски и деньги своим взрослым детям, находясь в состоянии перманентного замужества с девяностолетним профессором, который и умереть не решается, и жениться на русской сиделке тоже не спешит. А тем временем жара в Италии подбирается к пятидесяти, и я даже боюсь писать, как такой климат неблагоприятен для старых и больных - не дай бог с моим вороньим пером... Но продолжим о бытии редактора.
В мае вышла моя книжка.
Выдержав паузу и подумав, добавлю: которая похожа на случайное дитя...
Нет, сравнение неверное, получите выговор, те, кто подбирал его.
Ребенок растет и меняется, а книга, которую ты взрастил и долго жил с ней, умирает, когда выходит в тираж. Книга - это гроб, в который кладут и закрывают кусок твоей жизни.
...А в книжном магазине она стоит на полке под рубрикой "Российский детектив". Бред. Брось ее сейчас же. И вообще, если бы это не смахивало на обычный фарс, я должен был бы сжечь весь тираж - выкупить и сжечь. Не потому что плохо, а потому что не нужно сейчас. Пусть другие, вон их сколько. Но даже гонорара не хватит, чтобы выкупить. Пусть будет. А деньги мы потратим - об этом чуть ниже.
И вообще,выход книги настолько мало повлиял на мою жизнь, что говорить о ней в этот момент не стоило вовсе, если бы у меня нашлась более важная тема.
Впрочем, такая тема есть. Поговорим о ней.
Да, это намного важнее. Хотя бы потому, что бумагу марать я начал давно, а вот лишние деньги в связи с неожиданной свободой и гонораром за книгу появились впервые за двадцать лет. И вдруг, на переходе из весны в лето, сбрасывая теплую шкуру и обнаруживая, что другой нет, поскольку свобода была, повторюсь, неожиданна (бежать пришлось, в чем был, даже без шапки - мела новогодняя метель, мягкая, теплая, вся в огнях и надеждах)... О чем это я? Ах да, - и вдруг...
Мы переходим от несостоявшейся души к телу.
Мы начинаем банально одевать нашего героя, рожденного к новой жизни. Точнее, он, не обращая внимания на наши гримасы, сначала робко, потом все смелее заходит в закуточки, увешанные штанами и рубашками, перебирает, щупает, нюхает (почему бы и нет?).
Сейчас смешно вспоминать, с чего начинал, и во что превратились через неделю эти польские, бежевые, пся крев, сандалии. Зато две оливковых футболки и сейчас вполне приличны ("Вы не знаете, что такое Savage? - наигранное удивление бровками верх. - Это означает "дикий", стыдно не знать!" Ах ты, сучка (в мыслях, как вы заметили, я совершенно свободен в выражениях!), как ты смеешь умалять твоего короля и благодетеля - его величество покупателя, у которого в кармане шуршат зеленые тысячи (ну, не совсем зеленые, а морской волны)? Но я молчу, только усмехаюсь - учите меня, учите, юные голопупые животные, обитающие в тесных каморках и огромных залах, освещенных ледяным светом ламп. Такова теперь участь престарелого Кая, сложившего заветное слово, но все еще не переписавшего его на чистовик, - вот и бродит он, перебирая тряпки, уже брезгливо морщась и цедя в ответ на удивление: "Разве это штаны? В них долго штукатурили, потом застирнули. Покажите мне нормальные! Нет, посмотрите на крой, они на табуретку сшиты!". И то ему не так, и это не этак, - а ведь раньше вообще все равно было, что носить, лишь бы подешевле.
Постепенно, обойдя все магазины большого города, он выходит из них без денег, с новым знанием женщины, которой всегда нечего надеть, и полностью (пока по-летнему) обмундированный. Девушки со спины провожают его одобрительными взглядами, а те, что на улице, встречные, заглядывают в черные зеркала очков, как-то нерешительно склоняя головы, и от этой странной нерешительности сердце его замирает...
Но он не останавливается. Он идет вперед, - и в этот момент ему наперерез возле крыльца гостиницы "Б..." что на улице Л. кидаются какие-то люди в черном, они открывают тяжелые двери, а из пролетки таксо выскакивает негатив с веревочными косичками, и в окружении белых девочек-припевочек пересекает тротуар (по совпадению на данный момент - мой путь), заставляя меня замедлить шаг и всмотреться в негра...
Ба, - думает пешеход, - да это тот, кто меня вовсе и не волнует. Вот сейчас, когда пишутся эти строки, я слушаю в ночи хит действительно всех времен и народов - Angels At My Gate - и мне нет никакого дела до этого хваленого доктора. Он великий и ужасный, супермегазвезда ушедшего десятилетия, о которой шумят все радиоканалы крайнюю неделю, почетный гость нашего города. Но я узнаю его только потому, что в городе все еще ничтожно мало негров, а особенно в белой панаме и со свитой. Это может быть только обещанный нам доктор Албан.
- It"s my live... - говорю я, продолжая идти, и доктор и вся его свита замирает, поворачивая головы к единственному пешеходу на раскаленном тротуаре улицы Л. возле крыльца отеля "Б...". Что думает он, услышав свои слова и увидев того, чьи уста их произнесли - коротко стриженого человека в якобы швейцарских поляроидах, в небесно-голубых расклешенных джинсах, мягких шузах-рейкерах, в батничке навыпуск цвета ветхого доллара и той же благородной измятости, - может, француз, а может дикий русс, жаждущий черного автографа, - а то и маньяк, после автографа достающий из своего италокитайского шоколадного Bolinni что-нибудь 45-го калибра и превращающий афрочудо в окровавленный кусок горилльего мяса...
Ты бредишь, доктор, посторонись, я просто пройду - я и так уже отнял много времени у читателя, который ждет то, ради чего он вообще заглянул сюда.
Хотя... Сюда заглянул читатель, знакомый с моими текстами, а я собираюсь предложить ему чужие. Вот и тяну, думая, как бы представить. Между прочим, мог бы вообще ничего не выпускать в свет, - пообещать как всегда: рассмотрим, ждите ответа, - и забыть. А забыть на моем рабочем месте легко, бумаги прирастают с быстротой бамбука, и вчерашний пакет погружается в глубину отложений.
Да, как раз вчера, когда я, включив свой рабочий компьютер и налив стакан чаю, приготовился работать, - а за окном сияло июньское солнце, оно звало надеть темные очки и выйти на голоногую улицу - о, наконец-то вернулись короткие юбки, как мы соскучились! - вот в этот острый момент фельдъегерь, в смысле, вахтер, и принес пакет.
Редактор вскрыл его, вынул пачку листов и пробежал, щурясь, первую страницу. Нацепил свои желтые антифары, всмотрелся. Даже не понимая, что там было написано, решил, что это стоит публиковать.
Только потому, что написано было пером и фиолетовыми чернилами, а кое-где на бумаге виднелись следы от восковых капель.
Он вдруг увидел, как скользит тень от руки пишущего по бревенчатой стене, почувствовал, как холодна левая сторона листа - та, что была ближе к заледенелому окну...
- В набор, - сказал он, передавая пакет. - Потом рукопись и файло - мне...
Так вот и появился этот электронный вид рукописи, подписанной псевдонимом. Так пожелал автор.
...Ну а то, что редактор уделил место в предисловии себе - так это исключительно для того, чтобы читатель представил, в каких условиях эта рукопись попала к редактору, и почему он пропустил ее в печать, почти не читая. Цензора отвлекли собственные обстоятельства.
И добавим к этому - он давно и хорошо знаком с автором рукописи. Который в своем предисловии обращается непосредственно к редактору. Но это вовсе не значит, что публикую сей труд по блату. Я даю его авансом, потому как, дочитав, понял, что это - всего лишь вступление. Главное будет во второй части. Которую автор пришлет только после публикации первой.
ОТ АВТОРА
Дорогой друг!
Чтобы не повторяться полностью, вместо "никогда" скажу "очень давно". Это вместо эпиграфа. Надеюсь, узнаваемо. Если нет, еще немного:
Очень давно бедняга писатель не возлагал так мало надежд на предисловие, как возлагаю я. И не потому, что ты слишком оторвался от друзей и не захочешь сделать для меня услугу, которая в твоей власти. Знаю, - сделаешь все возможное. Но знаю так же, что возможностей у тебя очень мало. В этом виноват я, как автор этих записок, - никому, кроме тебя, они не нужны.
Да, забыл, как и подобает, упомянуть, что пишу я эти строки не в самом сердце нашего королевства, - доме с гремучей крышей, которую мы чистили с тобой от снега не одну весну, и с этой крыши, между прочим, герой одного из твоих рассказов услышал, как уходит из города последний поезд. Ты думал, я так и живу в этом доме, отслеживая его и свою жизнь, воспроизводя ее снова и снова? Так знай, - когда Записки сии попадут тебе в руки, это будет означать, что нет ни дома, ни меня в нем. Или наоборот - нас нет, но мы остаемся вместе, только где-то рядом, за углом твоего времени. А может быть, дом превратился в один из бесчисленных вагонов, в котором я еду сейчас - обязательно на закате, когда солнце тает, проваливаясь за горизонт казахской степи, и ни одного домика еще сто лет пути, да и тот мелькнет, не останавливаясь, - с одинокой собакой во дворе, с ее длинной тенью...
А может быть, это едешь ты, тем более что почти собрался - дело за хорошей дорожной сумкой - купи Nike - видел приличную рядом в спортивном.
(От редактора: Щупал я эту сумку. Дрянь лощеная. Лучше куплю рюкзачок - пусть некоторые смеются, и даже ржут, а мы продолжим выработку собственного стиля.)
...Слишком жарко сейчас в степях, слишком. Поэтому я тем временем - вот в этот момент, когда ты, читатель, кто бы и когда бы ты ни был, читаешь эти слова, - я сижу на самом краю земли.
Это похоже на берег одного из морей Ледовитого океана, - я сижу в маленькой избушке, грею руки о железную кружку с крепко заваренным чаем, смотрю в окно на летящий весенний снег, совершенно особенный снег, потому что кругом уже проталины, и чернеет далекая вода залива, и чьи-то следы на свежем снегу набухают как капли чернил сквозь промокашку, - этот вид так умиротворяет, что я вижу его, даже закрывая глаза, сквозь веки.
Разве ты еще не убедился, что смотреть в этом мире не на что, кроме апрельского снега, который белыми хлопьями на черную гарь весны? Я сижу на краю земли и смотрю в окно, выходящее на этот самый край. Здесь я полностью свободен, могу писать все, что хочу и как хочу. Но на пути в твой мир рукопись моя должна испытать преломление при пересечении границы двух сред. Роль границы играет редактор, поэтому ты и можешь делать с моим текстом все, что тебе покажется необходимым: менять имена, обстоятельства, дописывать, изменять, - словом, все, что предусматривают сегодняшние односторонние договоры издательств с авторами.
Но я согласен на все, потому что прекрасно знаю - ничего кроме ущерба от общения с моими Записками ты не вынесешь. Читатель будет думать, что все непотребства героя придумал, или даже, что еще хуже, осуществил автор. Автором, по законам мениппеи, в которой ты кое-что понимаешь, назначат тебя, и возложат на твои плечи ответственность за все, что творил герой. Особенно удивятся близкие и друзья, - неужели это все он? Тот, который рассказал о войне с доброй усмешкой, прославляя подвиги, но и выбивая из этого старого ковра пыль пафоса, - и вдруг он - вот так?! Ужос! Гнать его сцаными тапками из пантеона мужественных и смелых! Нет, вернее, отважных, - как там написали на обложке твоей книги - "отважный офицер"...
Здесь, на краю Земли хорошая большая библиотека. Она располагается в отдельной избе. Там есть все для чтения - кресло, печка, чайник. Но вот беда, я уже не хочу читать. Разве что если нужна справка или цитата. Уже некогда читать длинное. Некогда читать плохое. Все определяется краткостью. Если в первой строке или в первой попавшейся нет краткости и нового, откладываю как плохое. Это совершенно нечестно по отношению к автору. Но ничего не поделаешь. Самое лучшее все время повторяется. Самое лучшее проявляет себя, когда исчезает из поля твоего зрения навсегда.
Мне хочется писать кратко и хорошо. Но где взять такую смесь в собственной голове? Раньше ты находил спасение в словоплетении, а сейчас тебе даже некогда подбирать слова. И неохота ставить точки и запятые, искать аллегории, и прочие тропы. Да и вообще, писать неохота.
Хочется сидеть вот так и смотреть в окно. Просто смотреть на мир, состоящий из покоя - пасмурное небо, сопка над городом, ползущие по ней домишки... Смотритель на краю света. На самом его краю.
А вместо этого - вдруг записки. Зачем они? Не знаю. Оказывается, невозможно все время смотреть в окно. Ты смотришь, смотришь, и вдруг замечаешь, что это уже другое окно. И вид из него другой, и дом... Остается взять ручку - деревянную, с пером, которые еще лет двадцать назад были на почтах для написания телеграмм, - подвинуть чернильницу, положить чистый лист, и написать: "...А началось все совсем недавно...".
А перо-то - царапает...
Это не литература. Это - запоздалый дневник, который я взялся вести спустя энное количество лет. И ничего героического, что оправдывало бы их написание, кроме попытки проявить и зафиксировать эти фотографии моей жизни. Просто эпизоды, из которых складывается моя память о тех годах. Дни, ночи, мужчины как друзья и враги, женщины - как женщины...
Поэтому сразу предупреждаю читателя - дальше можно не ходить, ограничьтесь предисловиями. Кстати, наш народ суров, но справедлив, оценки при чтении в узком кругу были очень низки - за аморальность или еще за что - я так и не понял. Наверное, далеко мне уже до народной нравственности, потому что я - негодяй, и записки эти - записки негодяя. Так бы назвал я их, и предлагаю то же сделать редактору.
А теперь те, кто не боится пить из козлиного копытца, - вперед! За мной, читатель! - как воскликнул один писатель... Нет, этот бодрый клич нам не подходит. Здесь, на краю Земли, уместно сказать - располагайтесь поудобнее, уже вечереет, я зажгу керосиновую лампу, чай заварен, можете наливать. И слушайте.
(От редактора: Минуточку, я только должен сразу внести правку. Авторское название мне не нравится, я его меняю после первого прочтения, не задумываясь. Пусть будет иное.)
Ну, пусть будет. Начнем же.
А началось, собственно, все совсем недавно - этой затяжной осенью. С лица города (да что там города - с лица Земли!) исчез Дом. Именно так, с большой буквы. Пафос здесь уместен, несмотря на то, что Дом был маленьким двухэтажным особнячком сталинского времени. Как положено - высокие потолки, лепнина, рыхлая штукатурка, рассохшиеся оконные рамы... Здесь прошли несколько лет жизни нашего героя, здесь он закончил одно тысячелетие и вступил в новое.
Теперь же, когда Дом снесли, и это место придавлено строительными вагончиками, - пришло время вспоминать. И грусть, которая предваряет, не противоречит веселью, царившему в темных коридорах Дома, в его светлых комнатах, в маленьком дворе - то заснеженном, то усыпанном хрустящими листьями, - грусть по той эпохе, которая, как казалось обитателям и гостям, никогда не закончится... А она и не закончилось, - успокаиваю я всех, кто собрался - даже тех, кого нет уже на Земле, как моего Дома, - она только начинается. Прямо сейчас.
(От забегающего вперед редактора: хотите представить настроение и ритм той жизни, прослушайте песенку некоего Моряка "Девочки, девочки, девочки". Все, к счастью, на английском, ныне понятном всем...)
ВСЕМ СПАСИБО, ВОЙНА ОКОНЧЕНА
Однако не лепо, братия, начинать с места в карьер, - нужна же какая-то, пусть и формальная, связка между двумя циклами. Не можем же мы вот так запросто, забыв о преемственности, взять, да и начать с чистого листа.
И то верно. Отложив на день это самое начало, вернемся и заново войдем в дверь, соединяющую и разделяющую две эпохи одного героя.
Сентябрь 1987 года. Перед нами - не по-советски загорелый старший лейтенант Военно-воздушных сил. Он возвращается. Точнее, он уже вернулся, и настоящее открывается дверью самолета, первым глотком забытого воздуха, запахом дождя и листвы, мокрого асфальта, - получи, распишись и пользуйся. Автобус-экспресс поглощает дорожную ленту, впереди разворачивается город на высоком берегу, и встающее солнце бежит, вспыхивая в тысячах его окон, стекает в свинцовую реку, плавит ее, - и сразу за мостом тень домов накрывает тебя...
Как вы заметили, герой пока без имени, - автор уже знает, как обозвать его на новом этапе, но в этой истории он заново родился, и не будем торопиться задавать ему судьбу. Он сам ее найдет - вернувшись туда, откуда ушел два с половиной года назад. Чтобы продолжить.
Война была позади, жизнь - впереди, она предлагала широкий ассортимент удовольствий, но сейчас главным был роман, призванный вытолкнуть начинающего писателя на высокую орбиту, закинуть его из своей мощной пушки если не на Луну, то хотя бы в Переделкино.
Однако, прошло два года, пошел третий, и ничего не изменилось. Единственное, - у нашего героя (обозначим эту переменную через Х.) иссякли заработанные войной деньги. За два года тунеядства он совсем расстался с мыслью о постоянной работе. Нужно было место, где платят, но не заставляют работать.
И слепая удача вскоре наткнулась на него. Предложение судьбы огласил друг нашего героя (назовем его Шамиль, и для смягчения непопулярности этого имени добавим инициал У.), чья мама заведовала поликлиникой, при которой открылся дневной стационар, требующий ночных сторожей. Так появился тот самый Дом, приютивший нашего героя на несколько лет.
Это была настоящая находка. Двухэтажный уютный особнячок в центре города, но спрятанный во дворах, укрытый от глаз густой листвой дворового сквера, на окнах первого этажа - решетки, кабинеты с кроватями, ординаторская с диваном, телевизором, электроплиткой и самое главное - хорошей пишущей машинкой. И ко всему этому за дежурство через день бездельнику полагалось 90 советских рублей - плюс еще 30 за расчистку дорожки у крыльца от снега зимой и подметание летом!
Правда, было одно неудобство, но об этом - позже. Пока же охранная деятельность протекала относительно благополучно, - а немногие неприятности вроде ночующих на чердаке бомжей только подчеркивали невыносимую легкость бытия сторожа Х.
Тут впервые он и распробовал вкус ночи: сидеть в комфорте при бубнящем телевизоре, закипающем на плитке чайнике, печатать или писать перьевой ручкой, вставать, ходить туда-сюда по длинному коридору, думать, возвращаться, снова писать, курить (утром откроем окно и проветрим - никто и не учует), - а то и привести случайную гостью (разложенный диван широк и удобен, как спина кита, держащего Землю, и его ножки подломятся спустя многие циклы) - и снова назад, к рукописи, в которой всегда стоит жара, и гарнизон накрывает пыльная буря...
Какая гадость эта ваша повесть, - бормочет автор, вспоминая. - Разве можно писать по горячим следам? Нужно, чтобы все ушло и кануло, - вот тогда все и засверкает...
Так все и началось - хорошо. Поскольку рассказывать про первые дни - то есть ночи - вроде и нечего, то обратимся к тем, кто сопровождал нашего героя в его счастливом уединении.
В АВГУСТЕ 91-ГО
В окружающем особняк мире раскручивалось новое непривычное бытие. Под стукоток пишущей машинки наступили смутные 90-е. Мы не будем впускать в наш двухэтажный мирок все, что бурлило на улицах, разбивалось и теряло силу у подворотни - арки между поликлиникой и гостиницей, - докатываясь до крыльца нашего особняка мелким прибоем. Но кое-что из этой мелочи до сих пор позвякивает в кармане памяти...
Был август 1991 года. А точнее - то самое его число, когда в телевизоре стучали пуантами маленькие лебеди. Почти каждый из нас помнит этот день, поэтому о его сути мы рассказывать не будем, а просто напишем на голой стене сзади эту дату - и символическая декорация готова. Хотел я рассказать, как наш герой, услышав по радио призыв сдать оружие и боеприпасы, закопал коробочку с патронами от ПМ, - и про то, как эти патроны к нему попали, - но передумал. Лучше сразу перейти к послеобеденному времени
Обсуждая методы народного сопротивления, оба сторожа, забравшись на крышу своего особняка, шарили по листам кровельного железа, ища щель, через которую недавний дождь залил один из кабинетов. Они сидели на теплой крыше, прихлебывая пиво. Наступал вечер, краснели облака, ветерок шевелил кроны дерев у их ног.
- Хорошо! - вздохнул сторож У. - Но что теперь со свободой-то будет? Заставят на работу устраиваться, опять эти комскомитеты, месткомы, овощные базы...
- Ну! - поддержал Х. - А главное, нахрена я все это писал? Теперь точно не напечатают! А с другой стороны - сами виноваты, сидим тут, вместо того, чтобы под танки бросаться с привязанными гранатами...
- С криками: "За родину!"...
За смехом они не услышали, как заскрипела лестница, но когда по крыше загремели шаги, замолчали и переглянулись:
- Уже идут...
Это и в самом деле был гэбэшник. Но бывший - да еще из той категории, что любима народом, - тянул службу на Амуре пограничником. Он был миниатюрен, красив, шутлив, доверчив и добр, - сейчас бы я сравнил его с капитаном Воробьем, - и, как это часто наблюдается в природе с мелкими самцами, любил общаться с большими самками. Вдобавок, он был напичкан самой разнообразной информацией - где, что и почем можно достать, - даже вертолет (понижая голос: несколько машин в Сумгаит прошли через наши руки). А еще он любил рассказывать о своих предпринимательских планах - скоро мы развернемся, я построю дом для своих сотрудников, там будет подземный гараж, бассейн на крыше, на первом этаже - весь бытовой сервис - люди должны работать и жить в кайф... Дело пока было в самом начале, и фирма не имела даже своего офиса. Вот по этому делу Камиль (назовем его так) и вскарабкался на крышу в столь суровый день.
- Привет, еле вас нашел, - начал он, выползая из-за печной трубы на четвереньках (крыша была крутой и скользкой). - Ну как, Шамиль, говорил с мамой? Дает она мне в аренду комнату под офис?
- Камиль, глотни пива, хватит метаться, - сказал сторож Х. - Какая аренда, забудь это слово уже!
- Не разрешили? - приуныл Камиль.
- Да при чем тут... Не видишь, что в стране творится? Усе пропало, гипс снимают, клиент уезжает...
- Ничего не понимаю - что случилось-то?
Сторожа переглянулись.
- Ты откуда упал на нашу крышу? Танки в Москве! Максим Соколов сейчас кричал - танки, танки, прощайте, господа! Комендантский час, Горбачев арестован, - реакционный переворот, Вандея, блин!
И глядя на недоверчиво улыбающееся лицо товарища, они рассказали о событиях. Сторож Х. добавил:
- Странно, что ты ничего не знаешь при твоих связях с конторой. А, может, ты нас вербовать пришел? Так мы согласные! А если и правда ты в неведении, то строй легенду для своих - мол, внедрялся в бизнес, чтобы развалить изнутри...
- Ну ни хрена себе, если, конечно, не шутите, - сказал Камиль. Он сел на конек верхом, глотнул полбутылки пива и закурил. - И ведь что, сука, обидно - целый день с народом, - с самым разным! - и хоть бы одна сволочь сказала! Всем все похуй! Вот и борись тут за их счастье...
Вечерело. Трое сидели на крыше и смотрели, как заходит солнце свободы...
ЧТО ПОЗВОЛЕНО БЫКУ
У нас есть еще пара дней и ночей, пока так названный путч срежиссированно умирает на сцене. Пользуясь этим антрактом, введу еще одного героя, который в следующих двух историях действует в связке с Камилем. Назовем его Лис. Впрочем, это сокращение фамилии не отражает истинного положения дел с представляемой внешностью. Когда первокурсник Х. впервые увидел первокурсника Л., он сказал на ухо рядом сидящему: "вылитый бык ассирийский". Через два дня Лис подошел к Х. и спросил, мрачно глядя сверху: "Это ты ассирийским быком меня назвал?". "Ну", - не смог соврать кролик Х., с тоской опуская глаза на вражьи кроссовки 47-го размера. При этом он думал не о том, как его сейчас будут бить. Он думал о предательстве ближнего. Впрочем, о том ближнем мы еще не раз вспомним...
- Говорят, - сказал Лис, - ты в шахматы играешь?
В изобретательной голове Х. пронеслись все варианты наказаний, связанные с шахматами - от "Ухи-ухи!" до прыжка с завязанными глазами с верхних нар на расставленные фигуры. Ни один из вариантов не радовал.
- Ну... - буркнул Х.
- Что - ну? Сыграем? У меня с собой магнитные есть. Садись со мной на лекции...
Это уже потом, когда начнется "военка", преподаватель строевой подготовки на плацу крикнет: "Правый фланг, хуи валять кончаем! Это я тебе говорю, парень! Да-да, ты, который на негра похож, как твоя фамилия?".
Теперь, я думаю, образ Лиса стал более отчетлив. Кудрявая голова, толстые губы, стандартные в таких случаях шесть футов. О габаритах говорит следующий диалог, состоявшийся уже в новое время, те самые смутные 90-е. "У тебя оружие-то есть? - как-то спросил Х., когда они вдвоем шли по ночной улице. - Ну, хоть баллончик газовый?". "А на хера мне баллончик? - усмехнулся Лис. - Я сам как баллончик...".
Художнику осталось добавить к внешним данным такое же объемное раздолбайство - и вчерне портрет готов. Ну, разве что еще пару штрихов...
Лето 1983 года, студенческий отдых, Планерское (Коктебель до и после). Студент Х. со студентом У., сойдя с трапа теплохода, отправились в дом-музей Волошина. Лис и Камиль обещали подойти чуть позже, после посещения легкого павильончика на берегу, в котором автоматы цедили стакан сухого белого за 20 копеек. Понятно, что первые двое вторых двоих в гнезде культуры так и не увидели. Когда они вернулись с экскурсии на берег, парочка сидела на бетонном парапете над пляжем. Рядом с Лисом лежал пакет с креветками. Камиль сидел чуть поодаль, отвернувшись.
- Чего это с Комой? - спросил Х., очищая креветку.
- Это он типа обиделся. Видишь, даже креветок ему купил, а он не ест, гордый. А че обижаться, ну перепутал я. Выпили пару стаканов, смотрю, пропал он из павильона куда-то. Вышел я на улицу, осмотрелся, не нашел, решил отлить. Захожу в туалет, смотрю, Кома стоит, ссыт в писсуар, а подмышкой, прикинь, зонтик торчит. Где он его взял, не было же! И зачем вообще в такую жару зонтик? Клоун, бля! Я был возмущен! Подхожу, беру зонтик за ручку, даю Коме пинчер, зонтик остается у меня в руках. Кома выползает из писсуара, поворачивается... Смотрю - епт, не Кома это! Мужик какой-то, вообще не похожий, но со спины, бля буду, одно лицо! Молчит, глаза на меня пучит. Я молча зонтик ему отдаю и ухожу. На улице отлавливаю Кому и выписываю ему подсрачник...
- А ему-то за что? - хохоча, спросил Х.
- Как - за что? Из-за него же мужика обидел... Ладно, Кома, не дуйся, можешь мне поджопник дать. Если дотянешься...
Но при чем тут Коктебель, когда мы в августе 91-го? А ни при чем. Всего лишь штрих.
Что касается августа... Лис фарцевал, начиная с института, и по окончании продолжал расширять свою деятельность. Когда старлей запаса Х. пришел с войны, одетый с ног до головы в модную "варенку", с запасом джинсов, кроссовок, с часами-калькулятором, Лис, оглядев его, сказал:
- Снимай все прямо сейчас, плачу наличными. И чеки все беру один к трем, тебе они все равно не в коня, - ты ж купишь какую-нибудь хрень типа малайского магнитофона и духов девкам. Лучше я их в дело пущу. Хочешь, за проценты?
Х. отказался, мотивируя тем, что покупал не корысти ради, а чтобы в ближайшие годы не беспокоиться об одежде.
Через месяц "Березки" закрыли, и нерастраченную половину чеков пришлось обменять на рубли один к одному. "Дурак ты, Брат. Ни себе, ни людям", - вздохнул Лис.
И сейчас, в августовский вечер, после пива, сторож Х. решил позлорадствовать.
- Что намерен делать? - спросил он в телефонную трубку. - Бизнесу-то кранты. Иди к нам третьим сторожем, все не тунеядец...
Ответом был смех:
- Ты до сих пор ничего не понял, Брат. По мне все одно - что красные, что белые. При красных даже спокойнее было, цепь шею не натирала. Я любой власти нужен. Вы лучше ко мне приезжайте, пока комендантский час не наступил. Посидим, закусим, чем бог послал, балет досмотрим, молодость вспомним...
ТРУСЫ
Ах, Коктебель, Коктебель! Прибежище последних поэтов и первых ракетчиков! Раз уж мы вспомнили о тебе, то, пока балет продолжается, не стоит так стремительно покидать гостеприимное побережье и такое же прекрасное время, когда трое (или четверо - в зависимости от вспоминаемого года) студентов отдыхали там. Нет, не в Коктебеле. Любимым городом советского Крыма у них была Феодосия, остальные пункты посещались ради путешествий по морю. Это было время, когда стакан белого сухого, как мы уже упоминали, стоил 20 копеек, а килограмм холодной жареной рыбы всего 14, и ее можно было есть за круглым столиком под ветреным тентом, запивая каким-нибудь красным прямо из горла, стоя босыми ногами на вечернем остывающем песке, и смотреть, как синеет изумрудное море... Вам (вы можете представить?!) 18, 19, 20 (озноб по коже), а дочери хозяйки дома всего 15, но, проходя по двору мимо, она так смотрит из-под челки, что мое старое сердце замирает... А в хозяйском саду поспели огромные янтарные абрикосы (какие классные девчоночьи попки!) - пока их не собрали, ешьте, мальчики, сколько хотите... - А пойдемте на море ночью? А пойдемте рано утром, на самом восходе?.. - Эй, вставайте, сони, я только что с утреннего пляжа, там Айвазовский на камне сидит, смотрит на море, пока никого нет... - Кома, придурок, дай поспать! А лучше сбегай за пивом, шланги горят!..
Неправда, что молодость - счастье. Таковым она становится много позже. Только сейчас. А тогда...
...Студент У. выполз на берег после длинного заплыва и сказал:
- Я хочу покататься на водном велосипеде. Чтобы забраться подальше и понырять с него. Там такие огромные косяки рыб, руками буду ловить...
- Придут Лис с Камилем и не найдут нас, - сказал студент Х.
- Ждать уже бесполезно, они уже явно опохмелились. Пойду, паспорт возьму, иди пока к прокату, выбирай понадежнее...
Когда они взяли велосипед и выкатили на нем в море, У. задумчиво сказал:
- Там возле нашего лежака два подозрительных парня толклись, явно ары. Они у меня наш "Советский спорт" попросили почитать. Я дал.
- А сосед-грузин с женой там? Мы ж уговорили их присмотреть за вещами. Так что не порти настроение подозрениями, давай нырять, смотри, вон твои косяки рыб...
А через час наступил катарсис, о котором студент У. пытался предупредить студента Х. Усталые, но довольные, они подошли к своим лежакам. На лежаке У. не было газеты "Советский спорт", но главную остроту в мизансцену вносил тот факт, что вместе с газетой исчезли новые джинсы студента Х. с конгруэнтно вложенными в них семейными трусами.
- Блин! - взвизгнул Х., перетряхивая вещи. - Ты куда смотрел, велосипедист херов?
- А хули я-то? Хотя, кажется, рядом с ними уже лежали твои джинсы, свернутые в рулончик... - виновато сказал студент У.
- Да-да, они их потом в газету завернули и ушли, - сказал интеллигентный сосед-грузин. - Сразу после вас, молодой человек. А мне представились вашими друзьями. Сказали, что вы попросили принести джинсы. Армяне, что вы хотите. Я еще удивился - у таких приличных русских ребят такие друзья...
Купаться и загорать больше не хотелось. Надо было идти домой, но проблема была в том, что стояли суровые пуританские времена. Особенно твердо они стояли в приморских городках, где даже шорты не приветствовались. Дом был не в самой Феодосии, а в пригороде Нижние Камыши, куда автобус Љ 2 добирался за полчаса. В общественный транспорт голого не пустят, значит нужно было идти пешком. Студент У., чувствуя свою вину, проявил солидарность (правда, под легким нажимом) и тоже был в одних плавках. Сколько возможно, они прошли пляжем, потом свернули в лабиринт маленьких пыльных улочек. Там на них бросилась маленькая злобная моська.
- Уберите собаку! - защищаясь пакетом с покрывалом, крикнул студент Х. бабке, лузгающей семечки на скамейке у ворот.
- Нехай лает, - сказала бабка, махнув подсолнухом. - Она не любит, когда голыми ходют...
Выбравшись на улицу пошире, они наткнулись на милиционера в белой форме.
- Вы откуда, ребята? - ласково спросил он, подходя.
- Из столицы нашей родины, Москвы, - соврал Х.
- А вы по столице тоже так ходите?
- Бывает. Если джинсы, извините, спиздят, как сейчас на пляже. Поставили бы лучше пляжного участкового, чем на ограбленных наезжать! - распалялся голый Х.
- Наглые вы, москвичи, - вздохнул милиционер. - Идите, и больше так не ходите. И нечего на пляж дорогие вещи носить.
Когда добрались до дома, Кома спал, а Лис бродил по саду и жрал абрикосы, стреляя косточками по воробьям. Выслушав историю, сказал:
- Брат, извини, деньги за Ливайсы я тебе не верну, а то и мне удачи не будет. И, прошу тебя, не ходи так, у нас тут голых не любят. Кома опять же проснется, облает, - захрюкал он. - Давай лучше сегодня в картишки с соседями, - мы с Комой подписались на вечер, ставки нехилые будут. Ночку помаячим, на штаны заработаешь.
- Мне сегодня не везет, - сказал студент Х. - Я лучше затаюсь.
И он достал из сумки запасные штаны - голубые кримпленовые брюки, которые одолжил ему на море муж его сестры. Брюки фрезеровщик на все руки сшил сам из жениного материала, и студент Х. тогда смеялся про себя над вкусами родственника. Но когда собрались на море, оказалось, что ничего подходящего в гардеробе студента Х. не было, - ну не брать же с собой стройотрядовские штаны, как это сделал студент У.!
Всем известны южные вечера. Коротать их в комнате - преступление перед этим звездным небом и шелестом акаций, перед музыкой, доносящейся с далекого моря. Особенно, если ты уже разбавил горе пивом.
- А поехали в город, - кинул на табуретку карты студент У. - На дискотеку сходим, - на площадке под генуэзской башней по пятницам дискотека. Может, девчонок подцепим.
- В таких штанах - девчонок? - с сомнением сказал Х. - И потом, хозяин дома говорил, что там одни урки собираются. А впрочем, не везет мне в брюках, может, повезет в любви? Но сначала винца для расслабухи...
"...Над тобой встают как зори нашей юности рассветы", - пел магнитофонный Антонов. Пятачок у подножия башни был набит народом и залит светом прожекторов.
- Ноль-и-пять-эс-о, - прочитал Х. над сценой неоновые буквы. - Что за херня?
- Да ты, братец, нарезался, - удивился У. - Это же ДИСКО по-английски!
Они влились в толпу и подергивались под музыку, оглядываясь. Шел процесс изучения женского контингента, представителей которого они обсуждали, наклоняясь друг к другу и смеясь. Длилось это всего несколько минут. Вдруг вокруг их пары образовалась пустота, тут же возник какой-то вихрь из людей. Когда танцора Х. толкнули в спину, он подумал, что они оказались рядом с дракой и нужно отойти в сторону. В следующий момент он уже споткнулся о чью-то ногу и полетел на бетонный пол. Он еще не успел коснуться ладонями пола, когда его начали пинать несколько пар ног, мешая друг другу. Ничего не понимая ("перепутали, пьяные морды!"), вскочил и, пригибаясь, юркнул в толпу, которая расступалась по мере его продвижения. "Вот он!" - услышал он крик, и снова был сбит с ног. Свернувшись ежиком, покатился по замысловатой траектории, подгоняемый разъяренными футболистами, пока не уткнулся в чьи-то твердо стоящие ноги. Чья-то рука помогла ему подняться, и спокойный голос сказал:
- У вас какие-то вопросы, ребята? Нет? Ну идите, танцуйте... А ты, сынок, умойся и давай домой...
Он сказал "спасибо" в огромное пузо, но к выходу пошел не сразу - все же нашел в себе смелость обежать по кругу в поисках студента У. Не найдя, спустился по лестнице на темную улицу, и шарахнулся от выскочившей из-за дерева фигуры.
- Где ты был? - зашипела фигура, хватая его за руку и утаскивая во тьму. - Я тебя везде ищу!
- Это ты где был? - возмутился Х. - Меня там пиздят по-всякому, а он тут бегает!
- Откуда я знаю! Думал, ты сбежал. Меня схватили двое, прижали к парапету и говорят - стой тихо, пидор! - и под дых! Я двинул одному головой в глаз, - нашли пидора! - а меня в ухо, кажется, кастетом. Голова чуть не оторвалась! И третий подбегает, по яйцам целится! Я вывернулся и бежать, думал ты уже внизу. Рвем отсюда, пока не добили!..
Они приехали в свои Камыши, вышли на пустой остановке. Лицо студента Х. было в крови, текущей из рассеченной брови. В крови была рубаха и голубые брюки, разорванные на обоих коленях. Из тьмы вдруг возник человек. Он вгляделся в лицо Х. и тихо сказал:
- Ребята, мак нужен?
- Какой еще мак?! - не заметив вопросительной интонации, раздраженно сказал Х., сплевывая кровь. - Ночь на дворе, все магазины закрыты!
Они шли домой. Шок проходил, начинали болеть все отбитые места.
- Какой-такой мак ночью? - бормотал Х., плюясь и морщась. - Это который в картонных голубых коробках продается, что ли, булочки посыпать? Мы что, похожи на людей, которые ночами спекулируют маком для булочек? Придурок...
- А-а, - сказал У., - я, кажется, понял! Это он нам опиум предлагал. Из мака же делают. Представляешь, на живого наркомана наткнулись!
- Наверное, - помолчав, сказал избитый, и захихикал, держа пальцем разбитую губу. - А я ему - магазины, мол, закрыты! Оказывается, это я идиот. Он сейчас, наверное, в недоумении.
Они захохотали, насколько могли. Стало легче, захотелось курить. Х. пощупал карман - пачка "Интера" там отсутствовала - выпала в катаниях по танцплощадке.
- Земляк! - крикнул он темному силуэту, в головной части которого мерцал огонек. - Закурить не найдется?
Силуэт молча убежал в подъезд.
- И жадный же город! - сказал Х. с горечью. - Бандеровцы, бля!
Через три минуты их догнал мужик и сунул в руки новую пачку "Примы".
- Курите, ребяты, - сказал он и растворился в ночи.
- Бред какой-то, - сказал Х., распечатывая пачку трясущимися руками.
***
На следующий день отдыхающий Х. уже ходил в огромных желто-зеленых стройотрядовских штанах студента У., подпоясавшись под грудью бечевкой. Под глазом сиял фиолетовый фингал, и в совокупности с короткими выгоревшими волосами, это существо смахивало на волчонка из фильма "Красная шапочка".
- А-а, крокодилы, бегемоты... - бормотал Лис, натыкаясь утром во дворе на волчонка Х. Зато дочь хозяйки смотрела на него с бОльшим интересом, и даже зашла в комнату, когда он приготовился отгладить дирижаблеподобные штаны. Нахально осмотрев его волосатые ноги, сказала: "Утюг не дадите?". И он отдал, так и не успев начать.
Отпуск тем временем подходил к концу. Они тщетно пытались купить билеты на самолет, и устроили дежурство в огромной очереди к авиакассам. После обеда наступила очередь студента У. стоять в очереди. Он пытался отмазаться, жалуясь на температуру и головную боль, но никто не хотел уступать, и больной убыл на задание. Вернулся он через два часа и сказал студенту Х.:
- Город чудес в стране дураков. Я видел сегодня твои джинсы!
- Ну? - сказал Х.
- Вот тебе и "ну"! Стою в очереди, солнце печет, чувствую, совсем поплохело. Решил отойти, отдышаться. Пошел в сквер через дорогу, но до скамейки не добрался, - голова закружилась. Упал прямо на газоне. Лежу, все вертится, голоса слышу, люди рядом ходят. Детский голос говорит: "мама, дядя заболел?". Вот ведь, ребенок понял! А эта дура отвечает: "Нет, доча, дядя пьяный, не подходи к нему". Да я как раз пьяный-то никогда не падал нигде, всегда домой приходил! Ну отлежался немного, встаю, думаю, хрен с ними, с билетами, поеду домой. Иду, шатаясь. И вдруг из-за угла выруливает тот ара, что газету у меня просил. Увидел меня, развернулся - и бежать. Я смотрю, а джинсы-то на нем - твои! Пятнышко краски на жопе, как у тебя было. Попытался я погнаться, даже "стой" крикнул, да куда там, опять голова закружилась. Вот такие новости...
- Да, - вздохнул студент Х. - Обидные новости. Но обиднее, если он еще и в моих трусах был. Все-таки трусы - это не джинсы. Это святое...
КОЖАНЫЙ ПЕРЕПЛЕТ
1.
Но вернемся к берегам Лебединого озера. Как мы помним, недолго играла музыка Чайковского. Краткий бунт сошел на нет, и все надежды на скорое обогащение не только вернулись, но и стали еще острее. Однажды ночью, когда сторож с каждым ударом по клавишам приближался к своему Переделкино, в дверь постучали. Стук в дверь для сторожа - это стук в его сердце, сбивающий с ритма, - что случилось, блядь, кого принесло?! Нет, ну конечно, стуки бывают разные, - бывают легкие женские, от которых сердце замирает далеко не тревожно (в следующий раз кидай в окошко камешек - только не сильно и не большой, а то одна булыжником запустила), - но в этот раз стучали как поросенок, за которым гонится волк. Сторож, чертыхаясь, выглянул в окно, и при свечном свете фонаря сигнализации увидел Камиля, машущего ему нетерпеливой рукой.
- Радуйся, Брат! - врываясь в едва приоткрытую дверь, зашептал он. - Мы богаты! Из Прибалтики идет КамАЗ, под завязку набитый перчаточной кожей, это самый высший сорт, мягкая, нежная, ею девок можно обтягивать, ты не представляешь, сколько стоит дециметр! А перец в том, что водила гонит, не зная, что тот, кто должен его встретить и разгрузить, уже не может этого сделать по известным причинам - канал верный, мой друг в конторе инфу мне слил только что, мы с ним в Челябинской области на границе с Казахстаном скоро будем сеть информаторов плести, там намечается большой вброс наркоты, только никому ни слова, - а вот про кожу звони прямо сейчас, кто у тебя там бабками ворочает? Нужно тридцать кусков зелени, и вся кожа наша, мы ее пускаем на пошив курток, у меня есть мастер с технологией, и выручаем лимон баксов, понятно? Нет, ты понимаешь? Все на мази, только я умоляю, звони Лису, проси денег, обещай, хуй с ним, 30 процентов прибыли! Про меня не говори, а то не даст!
- Лис? Два часа ночи, он дрыхнет щас, а может, на пьянке какой! Да и мне не даст, капиталисты, они недоверчивые.
- Капиталисты в первую очередь рисковые, а тут дело верное. Ну ты пойми, машина уже днем будет здесь, я ее встречаю в условленном месте, разгружаю, все предупреждены. Дело за бабками, всю жизнь жалеть будешь, что не поднялся на случае!
Честно говоря, Камиль был убедителен. Глядя на него, легко было поверить в легкие деньги, - если в тот момент выключить в комнате свет, вы бы увидели, как загорелись глаза сторожа - он вдруг ощутил в руках до сих пор незнакомую шершавость зеленых бумажек. Он посмотрел на печатную машинку, на исписанные листки бумаги, и вдруг почувствовал, что вот-вот скинет с себя этот теплый, уютный, но маленький мирок, как старую фуфайку, и примет на плечи нечто сверкающее солнцем, морем, голыми спинами, коктейлями, автомобильным лаком...
- Заметьте, не я это предложил, - пробормотал он и снял трубку.
Везение продолжалось. Лис был дома, в трубке слышались музыка и женский смех в нескольких экземплярах.
- О, Брат, давай приезжай, меня тут на всех не хватает, - захрюкала трубка. - Да и голодный небось, хоть поешь как следует. Я недавно открыл классную закусь к водке - Бьёнти называется. Марс, Сникерс - херня. Не задерживайся, у меня тут уточка жарится. Бери тачку, я оплачу.
Но сторож еще с института знал, чем заканчиваются ночи у Лиса, а до сдачи дежурства оставалось каких-то пять часов, и метаться по городу в состоянии недопития он не хотел. Поэтому, перебив соблазнителя, он вкратце обрисовал перспективы "кожаного" дела.
Лис думал недолго.
- Ну, если не пиздишь, Брат, я сейчас подниму одного чела, кажется, он как раз собрал подобную сумму для своего дела. А твой человечек надежный? - и после всяческих уверений и упоминаний про глубоких бурильщиков, закончил: - Ладно, сиди на телефоне, позвоню.
Через час в ночи раздался звонок. Деньги были готовы. Условие: на встречу машины Лис пойдет лично, деньги передаст сам. "Но учтите, кидать нельзя, я сам подписался, а расплавленный свинец я не перевариваю".
Камиль, не дожидаясь утра, убежал (предварительно он куда-то позвонил и неожиданным басом сообщил, что все на мази).
- Жди звонка! - крикнул он уже в закрывающуюся за ним дверь. - И думай, как будешь тратить!
Прошли ночь, день, ночь, день - все было тихо. Лис звонить перестал - сторож даже встревожился, представляя, как двухметрового Лиса закатывают в асфальт челы в оранжевых жилетах с золотыми цепями на шеях. Потом ему пришла страшная догадка: а что если Камиль с Лисом просто кинули его, и уже делят добычу? Дружба - дружбой, но табачок-то нынче... И эта мысль была так проста, и так логична, что не испарилась полностью даже когда позвонил Лис и сообщил, что деньги уже изъяты из зоны ожидания и пущены в дело.
- ...И пусть твой человечек забьет этот КамАЗ себе в жопу! Ах, это Камиль? А чего ж ты сразу не сказал? Знал, что я на него не поведусь? Он, сука, опять мою репутацию подмочил, за такое кидалово знаешь, что сейчас делают? Ладно, ты лох, но я тоже лох, раз тебе поверил. И ведь был опыт, был - как тогда, на практике, на том же КамАЗе, когда мы рабочих в карты обували, ты все маяки перепутал, я еле выкрутился! Хорошо, стол полированный был, и та мразь в очках играла...
- Как? - удивился сторож, - разве не ты маяки перепутал? Извините, у меня все ходы записаны! Я ж тебе показал, что у меня два "лба", а ты решил, что три! Два пальца ко лбу было, два! А ты большой посчитал - так он в челюсть упирался!
- Ладно, ладно, чего теперь вспоминать. Может и я, но осадочек-то остался! - захрюкал Лис. - Заходи как-нибудь, только денег больше не проси для других...
А Камиль появился через полмесяца. На вопрос о КамАЗе с перчаточной кожей, он отмахнулся:
- А хрен его знает, потерялся КамАЗ, так и не прибыл. Да черт с ним! У меня новое дело - и верное, Брат! Это тебе не какая-то сраная машина на просторах нашей родины. Вот оно, в сумке, наше будущее. Звони Лису ...
2.
-...И не проси! - замотал головой сторож. - Мы уже подставили его, он еле выкрутился. Этот источник теперь закрыт, а другого у меня нет. А ты исчез и меня подставил - как я могу тебе доверять?
- Да ты посмотри сначала, всю жизнь жалеть будешь, если откажешься. Ты думаешь, я денег достать не могу? Я к тебе, потому что ты литературой занимаешься, мне нужна твоя консультация - насколько это ценно...
И Кома извлек из сумки две книги. Одна потолще, другая потоньше. В потертых кожаных переплетах с кожаными застежками, потрепанными, пожелтевшими обрезами.
- Вот, - сказал он с гордостью, выкладывая книги на стол. - У одной бабульки купил, почти подарила, я ей лекарства доставал. Чую, это редкость, как они там называются, раритеты, инкубато... Как там?
- Нет, это не инкунабулы, это много позже, - сказал сторож, рассматривая. - Псалтырь максимум, то есть минимум девятнадцатого века, ну а эта книжица постарше, тут нет выходных данных, листов не хватает, но... Возможно и 17-18 веков... Черт его знает, надо экспертов привлекать, я не спец...
- Ну привлекай уже! - воскликнул Камиль. - Сидишь тут как крот! Где твоя армия искусствоведов? Сейчас все иконами торгуют, а может это еще хлеще? Мне кажется, за десять штук запросто уйдут, только покупатель нужен. Вот я и говорю - толкни Лису, или через него какому-нибудь жлобу новорусскому.
- Ну, оставь их мне на недельку, что-нибудь придумаю, - сказал сторож. Он и сам заинтересовался книгами, больше всего их приятной древностью и возможностью покопаться в истории. А еще он опять почувствовал ту приятную зеленую шершавость на пальцах. - Сколько, говоришь, тебе нужно с них получить?
- Хотя бы десять - поделим пополам. А если больше наваришь - остальное твое. Ну или с кем-то делиться придется... Только не потеряй смотри!
И сторож приступил. Первым делом он просмотрел каждый листик, вчитываясь в церковнославянский, роясь в литературе, учась читать и считать. Он сидел в библиотеке, выписывая книгу за книгой, он уже понимал, что такое водяные знаки, сколько "бинтов" имеет обложка, у него был список типографий, которые могли отпечатать эти книги. Спустя неделю он определил даты выхода обеих книг. Дату Псалтыри он решил просто, но изящно: там было посвящение царской фамилии, в котором перечислялись все члены этой семьи от мала до велика. Но сравнение с полным списком в исторической книге выявило, что в этом списке отсутствует самая младшенькая княжна, которая родилась через два года после своей предшествующей сестренки (или братишки, не помню точно). А это означало, что книга вышла именно в этот промежуток между рождениями, а точнее, к разочарованию искателя древности, в 1908-9-м годах. С другой книжкой, более потрепанной, сводом церковных и бытовых правил русской жизни, дело обстояло сложнее. Но и эту задачку сторож решил, изучив водяной знак, найдя в литературе этот герб и время, в которое печатались книги на этой бумаге. Тут тоже была неглубокая старина - всего на полвека постарше Псалтыри. Утешало одно - судя по источникам, эта Псалтырь была отпечатана в типографии маленького монастыря в количестве всего ста экземпляров. Это означало, что сейчас, скорее всего, их осталось максимум десяток, - так прикинул ободренный сторож. На этом шатком основании он построил свою уверенность, что можно начинать торг. Лохов с деньгами на примете у него не было, и он отправился к единственному знакомому...
Лис открыл дверь и, оглядев сторожа с головы до ног, засмеялся.
- Брат, я тебе говорил, что я завязал? Я тебе говорил, что с лестницы спущу? Вот и не обижайся...
С этими словами он взял сторожа за воротник и втянул в квартиру.
- Перчаточная кожа? - он ткнул пальцем в сумку и залился смехом.
- Жлоб... - сказал сторож. - Тут действительно кожа, но это совсем другой коленкор. А я твой счастливый случай.
- Давай, мил человек, все-таки я тебя напою-накормлю, а потом и о делах наших скорбных покалякаем. Ты только обещай, что Мурку сбацаешь... - смеялся Лис, удаляясь на кухню.
Потом они сидели, закусывая самогон мясом по-французски.
- Готовит тут одна тетка, - говорил Лис, жуя, - она готовит, и четверть приготовленного забирает. Все довольны. Эта четверть от моей кабаньей порции всю ее семью кормит. А ты по-прежнему как птичка клюешь. Смотри, Брат, так никогда богатым не станешь, потребности нет у тебя. Ну, выкладывай, что в торбочке.
Сторож Х. вымыл руки, достал книги, положил на стул.
- Смотри. Знаешь о ценности икон? Это - такая же ценность. Берешь, продаешь коллекционерам - у тебя же кто-то антиквариатом торгует? - и весь навар себе. За исключением 12-ти штук - их я должен отдать. Ты же можешь сдать за тридцать...
- Все те же тридцать серебреников, - пробормотал Лис, разглядывая книги и читая напечатанное на машинке заключение сторожа.. - Ну знаю, модно это сейчас. Только без официальной экспертизы это ничего не стоит... Но я тебе верю, ты же мой друг, ты не обманешь. Разве что тебя...
Он вытер руки о штаны, встал, потянулся, начал ходить по большой кухне широкими шагами. Остановился.
- Вот что мы решим. Я забираю книги, а ты завтра приходишь в мой магазин и полностью одеваешься во все адидасовское. В придачу спортивную сумку и одну из продавщиц напрокат на ночь - на выбор. Я таких кисок подобрал, увидишь...
- Ну здрассьте! А что я владельцу скажу? Что штаны стоят 10 штук баксов?
Лис снова пустился по кухне, с грохотом двигая стулья. Остановился.
- А это не Кома опять, случаем?
Сторож отрицательно замотал головой. Лис посмотрел на него задумчиво и вышел из кухни. Сторож последовал за ним.
В комнате вдоль стен громоздились картонные коробки.
- Тогда так, - сказал Лис, озирая коробки. - Я даю тебе два телевизора "Панасоник" и сверху музыкальный центр "Пионер". А если выгодно толкну твою рухлядь, то возьмем двух кисок и хорошенько посидим...
- Как был фарцой, так и остался, - вздохнул сторож Х. - Ладно, передам твои условия владельцу, но думаю, он не обрадуется...
Камиль не обрадовался, потому что был настроен на пять кусков баксов. Перестроиться он не смог, забрал книги и ушел понурый, бросив на прощанье:
- Бить надо этих буржуев кувалдой, пока в меценатов не перекуем. Деньги, деньги, - хоть бы один о культуре подумал...
Через неделю сторож встретил его на улице. Камиль был оживлен и целеустремлен. На вопрос: как книги, за сколько продал? - Камиль махнул рукой:
- Я их телке одной подарил - в библиотеке работает, заинтересовалась. И, что обидно, все равно эта сучка мне не дала! "Мы же с вами кюльтурные люди"! - передразнил он. - Ну не забирать же подарок! Да херня, я сейчас пчелами решил заняться, - если бы ты знал, Брат, как на меде можно подняться...
