- Мышонок, а мы успеем? Зеленый замигал, милый, жёлтый, - чернобровая и кареглазая, миниатюрная блондиночка Алина перевела взгляд со светофора на любимого мужчину, критически нахмурилась, правой рукой машинально дернула ремень безопасности со стойки, быстро пристегнулась.
- Успеем. Твой Мышонок всегда успевает! Не веришь? Боишься? - Петя передвинул стопу с педали тормоза правее, и резко поддал газу. - Не ссы, прорвемся!
Старая "девятка" натужно взревела двигателем, накренилась немного влево, входя в левый поворот фактически уже на красный свет. Противно заскрипела лысая резина об отсыревшую за ночь поверхность асфальта.
Машина, как живая, затряслась лёгкой дрожью вибрации.
- Ух-ха! Видала, да? - Удерживая руль одной правой, левой Петя весело крутил "весло" стеклоподъёмника. - Говорил: не ссы!
- Ну ты, Спиди-гонщик, летаешь, милый, - выдавила из себя подобие улыбки Алина, качнула нерешительно головой и потянула руку к магнитофону в попытке покрутить рукоятку настойки радиоканалов. Лихая дорожная песня Гарика Сукачева "Эй, шофёр, поворачивай к чёрту!" ей совсем не нравилась, хотелось безмятежной и бессмысленной попсы.
Петя совсем отвлёкся от дороги, ему вдруг страшно сильно захотелось закурить. Порыскав глазами по приборной панели, он вспылил:
- Где мои сигареты? Ты убрала? Вот теперь брось все дела, и найди мне сигареты и зажигалку, я их не вижу, тёмно!
- Они у меня, - пошарилала по карманам куртки Алина, - держи!
Несмотря на утренний сумрак, на какое-то мгновение влюблённые встретились взглядами, Петя даже успел игриво усмехнуться одними глазами, хитро, с любовью, по-кошачьи сузив зрачки так, как это умел делать только он, Петя.
"Девятка", едва коснувшись правым передним колесом обочины, глинистой и вязкой, сразу изменила траекторию движения, заскользила юзом в кювет, глухо ударилась боком о бетонный столб освещения и, брызнув фонтаном битого стекла, теннисным мячиком подскочила на полметра вверх. Перевернувшись в воздухе, легковушка рухнула на крышу. В поле, на узкую тракторную колею, засыпанную щебнем. Почти с трёхметровой высоты.
Алина потеряла сознание от страха перед неминуемой смертью еще в полете, за секунду до звонкого удара машины о покрытые инеем утреннего морозца камни щебёнки. Получив сотрясение головного мозга, перелом левой ноги и многочисленное количество ушибов, Алина выжила, благодаря ремню безопасности, не пустившему девушку в свободный полёт. Практически смерившись со смертью, она вдруг осталась жива.
Пете так не повезло. Он не был пристёгнут. Он вообще никогда не пристёгивался, считал это слабостью и поклонением перед "мусорами" - падкими на лёгкие деньги ГАИшниками. Даже перед стационарными постами ДПС Петя, с едкой миной на лице, лишь накидывал ремень на пару минут, пока его автомобиль находился в зоне видимости стационарных видеокамер. "Не по-пацански - мусоров бояться, но денег я им не дам!" - обычно говорил в такие моменты он вслух сам себе.
Петя грудиной сломал твёрдый пластик рулевого колеса, вышиб головой лобовое стекло и сломал позвоночник. Боль открытых переломов обеих ног Петя не почувствовал совсем, он умер мгновенно.
Через минуту после трагедии очкастый водитель автобуса "КаВЗ" с нефтяниками, возвращавшимися с ночной вахты, доставал молодую пару из покорёженной "девятки", пока его пассажиры кричали в панике, звонили со своих сотовых телефонов в ГИБДД и скорую помощь, крыли матерным словом первый октябрьский гололед, и зачем-то выламывали заклинившую дверь багажника.
Автобусник Богдан Чупин не сразу узнал в окровавленном бездыханном теле своего одноклассника Петю и долго, до самого приезда медиков, пытался делать неопознанному трупу искусственное дыхание. Позже, когда врач из бригады скорой помощи констатировал смерть, едва коснувшись Петькиного запястья, и отвернулся, дабы заняться осмотром впавшей в беспамятство Алины, Богдан долго не мог успокоиться и надрывно поскуливал, уткнувшись перемазанным кровью лицом в поданную кем-то из рабочих промасленную фуфайку. В старших классах Чупин и Петров просидели за одной партой почти два года и сильно сдружились, чтобы потом, после службы в армии, разойтись по разным кампаниям и не встречаться до этой ночи более пяти лет.
Двадцатисемилетний Михаил Петров, молодой и сильный мужчина, погиб за рулем личного автомобиля в тихом провинциальном посёлке. В своём родном посёлке. Погиб, после неуспешной попытки преодолеть на недопустимо большой скорости единственный оборудованный светофором перекрёсток.
Нелепая смерть человека, около года крутившего баранку армейского грузовика на самых сложных дорогах Северного Кавказа в любую погоду и нередко под обстрелом, потрясла всё местное ветеранское сообщество, и ещё раз доказала - не мы выбираем смерть, она выбирает нас. И забирает без предупреждения.
- Вы все знаете, что несколько месяцев в Дагестане идёт контртеррористическая операция против чеченских боевиков из Республики Ичкерии, вероломно напавших на соседнюю республику, входящую в состав Российской Федерации, - командир автобата подполковник Сидоркин, горбатый, седой и сморщенный как засохший гриб, внимательно оглядел вытянувшихся по стойке "смирно" солдат своего батальона. - Знаете, и, конечно, чувствовали, что в скором времени на эту операцию, а на самом деле - настоящую войну, скоро попадёте и вы. Вот, знайте, именно сегодня Родина даёт вам этот шанс, шанс войти в историю своего народа героями, очистившими землю Северного Кавказа от международного зла. Я, совместно с офицерами штаба батальона, подготовил списки сводной роты добровольцев, которые завтра присоединяться к мотострелковому полку, отправляющемуся в Буйнакск.
Строй, до этого момента словно вросший в плац зацементированным металлическим столбом, напрягся, зашевелился, зашумел. За последние три недели несколько водителей "Газонов" - бортовых грузовиков ГАЗ-66 - с десяток раз выезжали в мотострелковый полк для перевозки цинковых гробов с погибшими в Дагестане офицерами. Цинки забирали с вертолётной площадки, что действовала у расположения части, и перевозили в город для передачи родственникам и последующего захоронения. Естественно, водители "Газонов" обо всём увиденном, услышанном и подслушанном у мотострелков, бурно рассказывали своим сослуживцам, не забывая добавлять некоторые жуткие несуществующие подробности о погибших. Вглядываясь в невзрачное, морщинистое лицо комбата, каждый стоящий в строю человек хотел побыстрее остаться наедине с самим собой, либо стремился срочно перекинуться парой слов с лучшими корешами. Всех, естественно, волновал вопрос: где я буду завтра.
- Скрывать от вас не буду, - опытный Сидоркин предвидел недовольное шевеление батальона и, как бы невзначай, поперхнулся, взял короткую паузу, вытер горячими от волнения ладонями лицо, - на войну поедут только те, кто замечен в неблаговидных делах, говоря по-простому, находится "в залёте", а бойцы, нёсшие службу исправно, продолжат службу в батальоне. В знак благодарности. Но, мои дорогие, расслабляться нельзя, гарантии, что послезавтра на войну не откомандируют всех нас вместе взятых - нет!
Батальон загудел растревоженным ульем, да поделился на три неровных части: тех, кто был уверен, что находится в фаворе отцов-командиров и на войну не поедет; тех, кто понял, что за прежние сомнительные заслуги завтра отправиться воевать; и тех, кто лихорадочно вспоминал, участвовал ли в каких-либо неблаговидных и порочащих честь российского военнослужащего делишках.
Михаил Петров - "черпак" из третьей роты, шустрый и "шаристый" водитель водовозки, был твёрдо уверен, что он-то точно никуда не поедет, в батальоне водовозки были на ценном счету. Но Миша ошибся, мотострелки тоже хотели пить и пузатый, коротконогий усач подполковник Аношин, командир полка, попросил у командования округа четыре водовозки, так что ГАЗ-66 Петрова, как и сам Миша, были в списках Сидоркина на самом первом листе.
Вопрос о командировке Петрова командиром роты капитаном Коневым перед Сидоркиным даже не поднимался - Петров, известный офицерам батальона как "Петя", прилежным поведением никогда не отличался, залётов имел кучу, в основном именно за то, что отказывался выполнять приказы Конева. Вот Конев и отомстил - оставаясь в батальоне, на войну отрядил самых злостных нарушителей режима своей роты.
Вообще, Конев рукоприкладством среди подчинённых не занимался, во внутреннею жизнь роты особо не лез. Доверял "слово и дело" парочке оборзевших "дедов" - своих земляков-ставропольцев, лишь изредка довольствовался тем, что ставил нарушителей дисциплины в наряд по парку в самую отвратительную погоду, а потом въедливо проверял качество проведённой ими уборки территории.
Весь следующий день Аношин, Сидоркин и группа незнакомых Пете офицеров в новых камуфляжах, формировали колонну: расставляли технику, рассаживали людей, налаживали связь, руководили погрузкой оружия, боеприпасов, разнообразного имущества и провианта.
Полковая колонна, в итоге, еле-еле наскребла батальон личного состава. Откровенен был Сидоркин, на войну отобрали не самых лучших людей, не самую лучшую технику. Да, команда подобралась та ещё! Самые жестокие и беспринципные старослужащие, самые отъявленные лодыри из "черпаков", самые забитые и униженные "чижи".
- Как управлять нашим сбродом, да ещё и в боевой обстановке? Не попёрло этому подполу счастье, - слишком искренне пожалел было Аношина Конев, но быстро привёл свои мысли и чувства в порядок: "Пусть хоть кто туда едет, лишь бы не я".
К ночи техника всё же была расставлена в нужном порядке и загружена, но люди валились от бессилия с ног, поэтому Аношин благодушно дал личному составу отдохнуть до пяти утра.
- В пять - построение, поверка, инструктаж, в шесть - выезд на войну, жёстко резюмировал он.
Дорога до первой большой стоянки заняла двое суток. Сорок восемь часов, за которые колонна понесла первые потери. Сначала, в первые же часы пути, двое солдат-осетин пустились "в самоход" - сбежали от войны подальше, затем неповоротливый и вечно сонный боец со смешной фамилией Игошков пал жертвой собственной халатности.
Игошков, во время краткого ночного пит-стопа, когда ушедшая вперёд часть колонны остановилась подождать свой отстающий "хвост", лихо сиганул с брони крайнего бронетранспортёра и пристроился справлять большую нужду тут же, на дороге, под защитой стальной машины. Механик-водитель вырулившего из-за закрытого порослью кустарника поворота БПМ в темноте не заметил стоящего на дороге с приспущенными штанами солдатика и на большой скорости припечатал его к асфальту. Тело от мощного удара переломилось пополам, подлетело высоко вверх, перевернулось в воздухе и шлёпнулось далеко на обочине.
Накатом, по инерции, БПМ ударила и бронетранспортёр. Слава Богу, десант бронемашин отделался небольшими ушибами, а водилы - выбитыми зубами и сломанными носами. Как командиры заминали сей пренеприятнейший инцидент - Петя не знал, но понял отныне, что внимательность - лучший друг солдата, а тем более - солдата-водителя.
Смерть Игошкова в сознании Пети полностью изменила восприятие жизни и смерти. Всё прежнее почудилось беззаботным беззубым детством, беспечной игрой, а будущее - опасным путешествием в неизвестный, почти потусторонний мир, наполненный багряной кровью, размазанными по асфальту кишками, размозженной вдребезги головой. Ошеломленный страшной, абсолютно нелепой гибелью знакомого человека, почти друга, Петя, не желая думать о дальнейших негативных последствиях протекающих рядом процессов, вдруг согласился "покурить травы", любезно предложенной, для быстрейшего снятия стресса, старшим машины - сержантом Серёгой Горячевым, употреблявшим "дурь" ещё со школьной парты. Обычного солдатского "стрессоснимателя" - водки под рукой не было, и Петя решил, что "дурь" обязательно поможет. Взял у Серёги разожженный "косяк", торопливо затянулся, покашлял, немедля затянулся повторно.
- Спокойно. Без суеты давай. Дунь как следует, - наставлял опытный Горячев, - поможет!
И ведь помогла, зараза! Напряжение в мышцах как рукой сняло, сонливость прошла, появилось хорошее настроение, потянуло на анекдоты и байки скверного содержания - "из подштанников". Крутить баранку "шишиги" стало неожиданно легко и комфортно.
Довольно улыбаясь, Петя тупо пялился на красный свет габаритных огней впередиидущей машины, да фыркал от удовольствия. Удовольствия развязности. Такой, словно осушил бутылку водки под сытную закуску.
- Ты это, дистанцию соблюдай, Петя! Аварий не надо, одного обезбашенного нам на сегодня хватит! А-хо-ха, - хохоча во весь голос, Горячев, доказывая актуальность сказанного, постучал по лобовому стеклу кулаками, привстал на долю секунды над оббитым войлоком сиденьем и громко испортил воздух.
- Га-га-га, - загоготал Петя.
- Ага, бля-буду, идиот Игошков, штаны снял, да кровью обосрался!
На удивление военнослужащих, ни в какой Буйнакск колонна не шла, а судя по указателям на дорогах и придорожным сёлам, двигалась немного в другую сторону - в Ингушетию. Вскоре Аношин, через командиров взводов передал, что войны в Дагестане большое нет, и колонна проследует в Назрань через Нальчик и Беслан, туда, куда обгоняя мотострелков, и не на минуту не останавливаясь, пропылила небольшая, а оттого юркая колонна десантников на десятке свежеокрашенных, а может быть и новеньких БМД.
- У меня радио в машине. Слышал, что из Дагестана бандитов выдавили. Война теперь вовсю гремит в Чечне, наши бомбят склады и укрепрайоны ваххабитов, - устало объяснил подчинённым лейтенант Сушков, - вот туда нам и дорога.
Через двое суток отстоя, отдыха и перерасчёта сил, полковой колонне пришла новая команда: присоединиться к Н-ской мотострелковой бригаде и двигать с ней через Ингушетию насквозь, быстрее к невидимой границе с Чечней, проходящей по реке Асса.
- Бригада в пути, а мы, ребята, ожидаем их, наших новых хозяев, здесь. Потом будем прикрывать административную границу между Ингушетией и Ичкерией, чтобы боевики, под напором группировки войск, действующих с дагестанского направления, потихоньку по горам из своей Чечляндии в Ингушетию не перетекли, - Аношин говорил медленно, терпеливо взвешивая каждое слово. - Осторожно действуйте, аккуратно, друг друга берегите. Помните: лучше сто раз перебздеть, чем нового Игошкова заполучить в "двухсотые".
Пока Аношин ещё двое суток ждал "свою" колонну из бригады, мимо расположившегося в открытом поле, и ночевавшего как попало полка, бесконечной и разношёрстной вереницей всевозможной авто и бронетехники, тянулись колонны десантников и воинов внутренних войск, спецназовцев различных ведомств и милиционеров из разных городов. А навстречу новичкам громыхали другие колонны, и лица возвращающихся в Большую Россию бойцов были совсем не такими открытыми и беспечными, как у их необстрелянных пока товарищей.
Петя - единственный и долгожданный сын трудовой семьи потомственных сельчан. Мама - воспитательница старшей группы детского сада, подрабатывала вечерами в Доме пионеров, папа - водитель самосвала сельскохозяйственного предприятия, гонял после смены в домино во дворе с мужиками, под воблу, пивко, и что покрепче. Воспитанию сына время, конечно, родители уделяли, и не меньше, чем соседи, но мальчик сызмальства рос в дворовой среде, со всеми вытекающими из дворовых компаний последствиями.
К выпуску из девятого класса Петя входил в команду вышибал дворовой банды, скомплектованной "старшаками" для мелкого вымогательства у ребят поскромнее и послабее. Пацаны действовали по принципам, скопированным у бандитов из популярных тогда видеофильмов про китайскую мафию. Фильмы эти, по рублю за сеанс, крутили по чёрно-белому телевизору "старшаки" в подвале многоэтажки.
Повесив в углу своей комнаты украденную из школьного спортзала "грушу", Петя, широкоплечий и длиннорукий от природы, ежедневно "избивал" её так, как на экране это делал Брюс Ли. Вскоре, овладев некоторыми боксёрскими навыками и включив в скромный подростковый лексикон "каратистские" термины, Петя стал неформальным лидером учебной группы профтехучилища, куда был переведён из общеобразовательной школы за слабую успеваемость и плохое поведение.
Дискотеки, самогон, девчонки, драки, приводы в милицию - три года протирания штанов в ГПТУ не прошли даром. Правда, на водительские права для управления транспортными средствами категорий "А", "Б" и "С" Петя сдал с первой попытки. "Лучше водителем ездить на машине, чем автослесарем лежать под ней", - справедливо рассуждал он, поступая после окончания ГПТУ на работу в контору, в которой уже почти двадцать лет работал его отец.
Повестка из военкомата лежала в почтовом ящике Петровых несколько дней, пока её случайно не заметил Петров-старший. Поздравив вечером сына с повесткой, папа распил "чекушку", и сам поутру отвёл сына на приём к райвоенкому.
Служить в армии у дворовой братвы не считалось зазорным, скорее было одним из обязательных этапов суровой мужицкой жизни, через "730 дней в сапогах" прошло большинство "пацанов-в-натуре", поэтому всего через неделю после первого посещения военкомата Петров устроил большие торжественные проводы на службу. Проводы прошли удачно: в попойке приняло участие почти тридцать лбов, в драке - почти двадцать, в больницу обратились около десяти. Так, осенью 1998 года, в полубессознательном состоянии от количества принятого на грудь спиртного, Петя попал в армию.
- Везение на войне - первая вещь! Особенно, когда навыков ведения боевых действий нет. Только на одно везение и надежда, - всегда трезвый и рассудительный юморист Гена Веслов, обстрелянный впервые в Баку, а затем, тремя годами позже в Карабахе, а потому один из самых опытных в колонне воинов, наставлял водителей перед второй вылазкой автобата с ПВД, наскоро размещенного в пригороде Назрани, в горы. - Будьте предельно внимательны к себе и своим товарищам! Соблюдайте дистанцию, не торопитесь, не спите на ходу, и не дрейфьте лишнего! Тупо следуйте за впереди идущей машиной, и всё будет хорошо! Пять часов ходу, и вас ждёт незабываемый романтический вечер в горах! С тушёнкой, галетами и горячим чаем! Ради этого стоит потрудиться! Но с начала - поспим! Шесть часов на сон выделяют, потом - вперёд. Ну, с Богом, орлы!
Старшина роты прапорщик Веслов знал, о чём говорил. Тремя днями ранее первый выезд автобатовцев в горы закончился подрывом одной машины и гибелью её водителя, чьё бездыханное обгорелое тело продемонстрировали всему личному составу в целях повышения боевого духа и осознания степени ответственности за своё, обычно не лучшее, поведение. Тотчас, после тесного общения с "грузом-200", настроение бойцов опустилось ниже обычного минимума и Веслов, с начальником завтрашней колонны капитаном Благодаровым, отобрали себе в команду самых, на их взгляд, психологически устойчивых типов.
Петя в число психологически устойчивых попал, и перед вторым своим выездом в зону боевых действий, спал плохо. Он то проваливался в короткий сон, то внезапно пробуждался. И всю ночь, раз за разом, кадр за кадром, прокручивал в голове сюжет с подрывом "шишиги" Коляна Евлампиева, наехавшей задним правым колесом на врытый в край узкой колеи фугас прямо перед машиной самого Пети и, естественно, на его глазах.
Машина Коляна шла в колонне из девяти единиц техники пятой, и почему взрыватель не сработал раньше - неизвестно. То, что фугас не был радиоуправляемым, понятно, после подрыва грузовика, вставшую минут на двадцать колонну никто из стрелкового оружия не обстреливал. Неоткуда обстреливать: слева - отвесные скалы, справа - глубокий овраг. Может, взрыватель глубоко в щебень был зарыт, и первые четыре машины, пошевелив потянутые тонкой коркой льда камни, его только обнажили, а пятая...
"Шишигу" Коляна, под тент набитую коробками с сухпайком, подбросило в небо так, будто её из-под земли пнул под зад невидимый великан. Коробки из кузова полетели во все стороны, задний мост, карданный вал и колёса оторвались, кабина откинулась от креплений ещё в воздухе. Шансов выжить у Коляна не было.
Грузовик с грохотом приземлился, ударившись в скальную породу дороги кабиной. Воткнувшись металлическим бампером между двумя породистыми валунами, ГАЗ-66 шатнулся маятником влево-вправо, да завалился влево, на дорогу. Почему он не рухнул в противоположную сторону, в отвесный обрыв, непонятно.
Выжав из тормозов всё, что смог, Петя развернул машину поперёк дороги и остановился прямо у дымившейся "шишиги" Коляна. Он не видел, но услышал, как его машину осыпало мелким градом осколков из льда, камней, металлических частей подорванной "шишиги", упаковок с сухим пайком.
От страха, что потерять свою жизнь он может так же легко, как Евлампиев, Петя затрясся в ознобе: дыбились под шапкой волосы, бегали по шее мурашки, ползла между лопатками струйка холодного пота, вылетало из груди сердце. Петя сжал челюсти до боли в зубах, пересилил страх, рывком выпрыгнул из кабины, подскочил к искорёженной "шишиге" Коляна и обжигая ладони выдернул рывком висевшую на одной петле дверь.
Дальше он себя не помнил. Не помнил, как с подоспевшими пехотными офицерами вытаскивал Евлампиева из кабины, как впервые в жизни пытался оказать медицинскую помощь бездыханному товарищу, как в бессилии рухнул на камни у дороги и застонал от бессилия.
Помог, конечно, Горячев. Похлестал шапкой по лицу, подал руку, подставил плечо, доволок до машины, затолкал на сиденье.
Подошёл офицер-медик. Сунул под нос нашатырного спирта, протёр влажным носовым платком лоб, заглянул в зрачки:
- Всё путём, боец! Хорошо?
Петя словно очнулся ото сна, выпучил глаза, выпрямил грудь, улыбнулся:
- Звиздец, все охеренно хорошо!
- Вот и молодец, раз звиздец, - и медик поспешил к следующему пострадавшему.
- Там Вован Кутепов - корешок Евлампиева, в истерике, у трупа, - крикнул уходящему медику в спину Горячев, - его бы в чувство привести!
- Ты видел, а? - кивнул Горячеву Петя. - Видел эту хероту? Бух, и нет нашего Коляна!
- Видел, - мрачно ответил Горячев.
У Пети неожиданно закружилась голова. Он скис, обмяк. Валясь вперёд, обхватил руками руль, прислонился щекой к баранке звукового сигнала, прикрыл глаза.
Оклемался через минут десять, похорошело от знакомого запаха раскуренной травки.
- На вот, - протянул косячок Горячев, - я засмолил.
Петя молча засунул самокрутку в рот. Затянулся. Выпустил дым тонкими струйками из ноздрей. Не взяло. Затянулся сильней.
- Не переборщи, - Горячев выхватил косяк из цепких пальцев сослуживца. - "Шишигу" Коляна скинули вниз, в ущелье, в реку.
- Нахера?
- А где её здесь держать? И с собой не утащить, - закашлял Горячев. Голос после затяжки изменился, стал бархатным, объёмным. - Сейчас уже трогаться будем. Думал, если ты глазки не откроешь, самому вести придётся.
- Ссышь? Не ври мне, признайся, - оскалился Петя.
- Да, ссыково, гололёд, бля, обрыв. Сам свою баранку крути! - Горячев, обжигая кончики пальцев, почти бросил окурок в приоткрытый рот соседа. - Последний затяг!
В животе потеплело, засосало в поджелудочной. Только сейчас Петя заметил, насколько неуютно и холодно в остывшей машине. Поёжился. Втянул голову в плечи:
- Дубак. Ты чего не прогрел?
- Я знал скока стоять? Сказали бензин без приказа не жечь!
- Жрать хочу!
- На, жуй! Для друга не жалко, - Горячев выудил из-за сиденья полиэтиленовый пакет, туго набитый съестным из сухпайков сгоревшей машины Евлампиева.
- Благодарю, - захрустел галетами Петя.
- Коляна Благодаров с медиком закутали в спальник, обернули куском брезента, затянули верёвками, положили в кузов "шишиги" Аскерова.
- Так у него там хлеб!
- Хлеб. А вот как мясная закуска Колян к хлебу и лёг.
- Не пори чушь! Колян стал первым из нашего автобата, который на войне дуба дал. Правда и Игошкова на боевые списали. Наверное, правильно сделали. "Иго" - не СОЧник, пусть его героем захоронят, жалко что-ли...
Получив команду продолжить движение, укороченная колонна капитана Благодарова двинула в конечной цели - горной заставе пограничников, и приданным им в помощь мотострелков, замерзающих без продовольствия третьи сутки. До них оставалось часа два ходу.
Доехали, слава Богу, без новых потерь. Разгрузились, переночевали, собрали хворых и больных защитников границы, поспешили вниз, в предгорья.
Больше Петя со своей водовозкой Аношину ни разу не понадобился. Воду наверх, на заставы, подполковник решил не возить, погранцы сами раскопали и обустроили себе хороший родник, попросив продолжить снабжение исключительно продуктами, да изредка - боеприпасами. Каждую ночь заставы вели беспокоящий огонь из минометов по склонам, откуда к ним теоретически могли подобраться боевики.
Так, весь месяц до перевода автобатовцев под начало другого командира и его подразделения, Петя занимался хозяйственными работами по улучшению бытовых условий на ПВД под бдительным оком лейтенанта Сушкова. Днём парни работали, вечером пили спирт или курили "дурь", расслабляя организм тем, что раздобудут в соседних селениях за день.
Пропустив БТР охранения и первый УРАЛ армейской колонны снабжения через низенький мост за крутой поворот на окраину леса, высокий бородатый араб, комфортно упакованный в кожаные ботинки с высоким берцем, зимний камуфляж и чёрную вязаную шапочку, поднялся из-за придорожных кустов во весь рост. Не таясь, сделал рукой отмашку:
- Атака! Аллаху Акбар!
Нажав на кнопку взрывателя, араб преподнёс самый неприятный сюрприз, который только возможен на военной дороге - он подорвал радиоуправляемый фугас, заложенный на въезде на мост между бетонными плитами дорожного покрытия и размытой дождями грунтовкой. Мощный взрыв подкинул бортовой ГАЗ-66 на полметра вверх, снёс узкую металлическую трубу ограждения и опрокинул его в реку. Небольшая часть моста обвалилось следом. Куски арматуры, бетона, камни и промёрзлые куски земли, миновав высшую мёртвую точку, градом хлестанули по машине, превращая кабину в решето и уничтожая раненый экипаж.
Порядка двадцати боевиков, рассредоточенных на заранее подготовленных позициях вдоль дороги, одновременно открыли огонь из автоматов и ручных пулемётов по пяти грузовикам с продуктами и БРДМке замыкания, на большой скорости подлетевших к мосту, столкнувшихся друг с другом и образовавших пробку у провала дороги.
Первым проснулся и огрызнулся ответным огнём пулемёт броневика. Пока грузовики, толкаясь бортами, пытались развернуться, съехать с дороги и форсировать неглубокую речку подле моста, пулемётчик полил свинцовой очередью заросли, откуда стреляли боевик. Но он стих уже через два десятка секунд, когда араб привёл в действие второе взрывное устройство.
Араб - профессиональный воин, солдат удачи, обладатель богатого боевого опыта и железных нервов, выждал момент и, когда неглубоко прикопанный заряд оказался прямо под днищем БРДМки, нажал на красную кнопку пульта.
Броневичок тяжело оторвался от поверхности земли, развернулся в недолгом полёте на сорок пять градусов и повалился в речку. Шлифовавший стылый грунт в метре от эпицентра взрыва ГАЗ-66 под действием взрывной волны опрокинулся на бок.
Боевики влупили по искореженной БРДМке, беспомощно вращающей колёсами лёжа на пропоротом осколками боку, из одноразовых гранатомётов. Металлический корпус машины, после попадания гранат дважды вздрогнул и, качнувшись, отполз немного назад, будто под стволами бандитов скончалось живое существо, раненное, и медленно испускавшее дух.
Не смотря на взрывы и шквал огня, два "шестьдесят шестых" сумели заползти на противоположный берег речушки и скрыться за поворотом, в густом лесу, остальные три машины застыли у воды. Брезентовые тенты их горели, колёса чадили, из приоткрытых дверей вываливались на землю полуживые бойцы.
Боевики прекратили огонь. Преследовать ушедшие машины они не планировали, предстояло быстрее добить оставшихся.
Пригибаясь, заячьими петлистыми перебежками преодолели тридцать метров, приблизившись к крайним зарослям низкорослого кустарника, отделяющего их от горящих машин. Убедившись в безопасности дальнейшего манёвра, араб первым, вскинув автомат стволом вверх, продрался сквозь кусты, и неспешным шагом побрёл к ближайшему грузовику. Раненый в руку водитель "шишиги" увидел боевиков и, свернувшись калачом, просунул голову под руль, надеясь остаться незамеченным и позже спастись бегством. Он еле воздерживался от крика, наполнившего лёгкие острым, приторным чувством страха.
Не доходя до "шишиги" пяти шагов, араб резко опустил ствол и вспорол тонкий металл кабины короткой очередью. Не прицеливаясь, от бедра. Первая пуля попала притаившемуся водиле в левую ногу, вторая прошила грудь, третья снесла челюсть.
- Проверь, быстро, - не поворачивая головы, скомандовал араб кому-то из столпившейся за спиной банды, видимо адъютанту.
- Один погиб тут, больше никауо, командир, - вынырнув из-за спины араба и мельком заглянув в кабину "шишиги" через выбитое взрывом лобовое стекло, доложил, по-детски разведя руки в стороны, молодой двухметровый чеченец с зелёной повязкой поверх тёмно-зелёной лыжной шапочки.
- Они по одиночке не ездят. Я вас сколько учу! Сколько машин? Значит, сколько должно быть кафиров? Никто не мог далеко уйти, найдите их! Не стойте, давайте, быстрее, быстрее! Тащите всех сюда, трофеи сюда! - Араб сурово повертел головой. - Мёртвых, живых, автоматы, гранаты. Сюда!
Боевики, разбившись парами, ринулись осматривать подбитую технику, только здоровяк-адъютант, да совсем юный чеченец, вооружённый ручной полупрофессиональной видеокамерой, остались подле командира, откинувшего задний борт кузова и неспешно обследующего содержимое ящиков с продуктами.
Через пару минут, собрав брошенное противником оружие в кучу, да подкинув четыре дымящихся солдатских трупа к ногам араба, гордо восседавшего на зелёных ящиках, вынутых из "шишиги", боевики принялись подводить итоги короткому бою.
- Автоматы... пулемет... гранаты... из машин всё. А на БРДМ не лазали, чего там пачкаться. Этот хавчик с машн брать не бум, тащить некому, - отчитывался перед командиром чеченец в зелёном армейском ватнике. - Всё!
- Живые где? Люди где? Не понял? Нет их, собак? - Нетерпеливо высказался араб.
- Тама они, кзлы, лежат за поваленным деревом, - ответил чеченец с повязкой. - Без сознания, оба лежат, кзлы! Как подарк на последк!
- Поднимите их, пусть очухаются уже! Сюда ведите их, и ищите лучше, может, кто ещё есть там живой, прячется, - араб стянул с голову шапочку, потер вспотевшую, густую иссиня-чёрную шевелюру искалеченной ладонью.
- Стауай! Стауай! Замёрзнешь, - четверо безбородых моложавых боевиков, довольно гогоча и подначивая друг друга, щедро раздавали пинки и подзатыльники пленным, поднимая их за воротники ватников рывками. - Давай, шагай! Быстро!
- Вот тебе, собака, - ударил одного пленного коленом под дых адъютант. - Знай, собака, ты сдохнешь сгодня за моего двоюрдного брата, под вашими пгаными бомбами он позавчера в Пригородном шахидом стал, Инша Аллах! На тебе ещё, собака,- и боевик влепил застонавшему от боли пленному подзатыльник.
- Мама, - только и прошептал тот, сгибаясь от новой боли.
- Вот, контужные, не сабржают вроде они, - вымесив злобу над обезоруженным противником, доложил адъютант арабу, - нашатырь понюхали, поднялись кое-как.
Перед арабом, тяжело дыша и топчась босыми ногами на месте, предстали двое солдат автобата. Оба, как на подбор, курносые блондины с голубыми глазами. Фуфайки рваные, грязные, штаны обтёртые, шапок нет. Короткие засаленные волосы торчком, чумазые лица в пятнистых разводах, взгляды затуманенные, почти неживые.
- Ну что, защитнички Отечества, отвоевались? - адъютант наотмашь хлестанул ближнего к себе пленного по щекам. Звонко, с характерным звуком. Парень отшатнулся, едва не потерял равновесие, из глаз непроизвольно брызнули слёзы. Адъютант схватил второго пленного за ухо, потянул сильно вверх, дёрнул что есть сил вниз, отпустил.
- Тише, подожди, ты им сказать не даёшь, - остановил своего не на шутку разгорячённого помощника араб.
- Во имя Аллаха, милостивого и справедливого, я встал на путь джихада, - недоумённо дёрнул что есть сил вниз, отпустил. ул вверх, скручияи слёзы. пожал плечами адъютант.
А солдаты молчали. Что могли они сказать?
- Что молчите, где ваша гордость? Будьте солдатами до конца! Срочники? Контрактики?
- Да, - ответили оба тихим хором, - срочники.
- Какое подразделение? Сколько вас человек? Офицеры в колонне были? В какой машине? Откуда часть? Секретные документы в машинах были?
- Автобат мы...
- Ничво они не знают. Что могут сказать? Нах нам они, водилы эти? Не будем возиться? - адъютант дёрнул затвор РПК, и подал готовый к стрельбе пулемёт арабу.
- Нет, возиться не будем. Уходить пора, - араб взглянул на часы, - время вышло!
- Селард, - что-то скороговоркой застрекотал на чеченском оператор, обращаясь к командиру и включая камеру, - снимать этих буду.
Араб встал с ящика, потряс пулемётом у лиц остолбеневших пленников:
- Вам, собакам - собачья смерть!
Оператор, направив объектив камеры на солдат, окликнул своих по-чеченски:
- Отойдите, отойдите!
Бандиты отпрянули от места расправы. Подальше, подальше. Выстроились в цепочку поодаль. Зачем пачкаться чужой кровью?
- Аллаху Акбар! - Крикнул араб, и одной длинной очередью сразил сразу обоих солдат, фактически порубив их тела напополам. - Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!
- Аллаху Акбар! - вскинула к небу оружие банда. - Аллаху Акбар!
Подобрав трофейное оружие, боевики поторопились уйти в лес, в укрытие. А к месту бойни на всех парах неслась группа из боевого охранения командования штаба дивизии. Неслась во всеоружии на пяти бронетранспортёрах.
По обычному для нашей армии сценарию, командование не нашло времени и людских ресурсов для полноценной и своевременной охраны колонны, а теперь отправило вооружённый до зубов десант фактически лишь для констатации факта гибели личного состава и техники Н-ского автобата.
Пете крупно повезло. Как никогда в жизни.
Когда началась пальба, Петя первым сообразил, что уходить от смерти надо, форсировав реку вброд. Круто вывернув руль вправо, он протаранил застывшую "шишигу" Толика Сбруйского, убитого осколками первого взрыва, объехал, отколов левое зеркало заднего вида, завязнувший в глинистой каше ещё один ГАЗик и, поборов наледь невысокого склона, выкарабкался на противоположный берег речки.
Когда боевики подбили БРДМ, Петя, утопив педаль газа в пол, на ревущей на второй передаче машине входил в спасительный поворот за пригорок, невидимый боевикам. Горячев, пока Петя вытворял чудеса в экстремальном вождении по пересечённой местности, от страха прикрыл голову в каске одной рукой, а другой, намертво вцепившись в поручень на панели, неистово бормотал, закрыв глаза: "Твою мать, твою мать".
Вслед за Петей, повторяя все его маневры, сумел спастись и Ваня Федотов, по кличке "Неудача". С того дня Ванина кличка трансформировалась в "Удачу".
Через два часа после бойни, Петя, Горячев и Федотов участвовали в процедуре опознания тел погибших однополчан. Десантники, отправленные командирами на подмогу бойцам уничтожаемой колонны, всего лишь собрали тела автобатовцев, и не нашли в округе ни одного боевика. Ни мёртвого, ни живого. Да боевиков, честно говоря, никто и не искал. Приключений на свои задницы десантники не хотели, постреляли наобум по обступающим место расстрела колонны кустам, покидали на броню трупы, погнали прочь от греха подальше.
Расписавшись в поднесённых медиками документах, успевшая успокоить расшалившиеся нервы спиртом троица собралась, было, продолжить выпивать за упокой павших, но в палатку ворвался замполит роты старший лейтенант Хрустов.
- Мужики, - взволнованным голосом произнёс Хрустов, - вас контрразведчики к себе вызывают. Показания будете давать. Лишнего не болтните, притянут за трусость или ещё чего. Лучше вы им кроме: "не знаю" и "не видел" ничего не говорите, смотрите, как бы худого чего не вышло. Бегом к контрикам, бегом!
- Черти, пьянку могут приписать, - Горячев оглушительно рыгнул, сплюнул от досады на ладони, обтёр мокроту об штаны, - нарушение устава, дисциплинарный проступок.
- А, чё нам будет-то? Или сдохнуть там надо было? Да? - Петя нахлобучил на голову шапку, поправил воротник ватника, застегнулся на все пуговицы. - Плюс, мы же сразу, как приехали, доложили подробно все обстоятельства ротному. Он и бумаги какие-то написал, вышестоящим докладывал. Чего евошние бумаги контрикам не почитать? Чего им мы?
- Ну, не кипятись, братва! Покажем им, блин! - Неуверенно вякнул Федотов. Его белое-белое лицо покрылось красными пятнами. - Пошли сами... Пока конвоиры за нами не пришли.
Контрразведчики, однако, опрашивали народ не скопом, а по-хитрому, по-отдельности. Первым, как самого слабохарактерного, на разговор вызвали Федотова, а Петю и Горячева развели по разным углам предбанника своей хижины - двухкомнатного садового домика и приставили охрану, чтоб парни не подслушивали, не разговаривали и не могли разработать совместную стратегию ответов.
Федотов вышел в предбанник в приподнятом настроении. Даже слишком весёлым. Молча кивнул товарищам и отправился восвояси.
- Рядовой Петров, - крикнули из-за приоткрытой двери, - войдите!
Посреди тёмной комнаты, с занавешенными тряпьём окном, на деревянном табурете за ободранной школьной партой сидел сухопарый мужичок лет сорока. В полевой куртке без опознавательных знаков: ни погон, ни нашивок, ни петлиц. Поди, догадайся, кто такой. На маленьком невыразительном лице выделялся крупный, с горбинкой, нос.
- Садитесь, Петров, - незаметно пошевелил он тонкими губами, указывая на табурет напротив. - Рассказывайте, как всё было на самом деле. Откровенно, не торопясь. Ничего не скрывайте. Вам, лично вам, ничего не угрожает, будьте уверены.
Присаживаясь, Петя молчал, внутри всё горело: "Неспроста он такой вежливый. Выпытал у Удачи что-то мутное, гад".
- Колонна продуктовая у нас была, сюда мы ехали с Ханкалы, хавчик везли. Бэтэр впереди, БРДМка последняя. Бэтэр с УРАЛом оторвались немного. Потом взрыв и стрельба. Я по тормозам, и в речку свернул, прямо у самого моста. Переехал речку, она узкая и неглубокая, в принципе для моего ГАЗ-66 - не преграда, да сюда на всех парах. А здесь знали уже, кто первым приехал, доложили, - Петя замолчал, пожевал губы, - всё.
- А как это ты сразу догадался через речку в брод? А если бы утонул? - спросил голос за спиной. Твёрдый, уверенный в своём превосходстве, командирский голос.
От неожиданности Петя вздрогнул, не ожидал, что в помещении есть кто-то третий. Обернулся, пошурудил глазами в темноте. Заметил, наконец, высокого широкоплечего мужчину, прислонившегося спиной к двери.
- Не знаю, интуиция, наверно. Если бы я остановился, убили бы, наверно. Наверно, бессознательно. Взрыв, одна машина в речку летит, стреляют. А жить мне, и всем, хочется.
Мужчина вышел из тени, присел на корточки подле Пети. В горном свитере, удобных ботинках, чёрных широких штанах с карманами. На ремне пистолет, нож, наручники.
- Я гляжу ты шустрый слишком, Петров! А если я тебе в морду, за трусость? - Спросил строго, с вызовом.
- Считает трусом - бейте. Только я себя трусом не считаю. Я за свою жизнь боролся!
- Знаешь, там двое живые были, сразу не погибли. Боевики их в упор расстреляли, казнили. Хорошо, головы не отрезали. Знаешь, как это бывает?
- Нет...
- Ладно. Боевиков-то видел? Хоть одного? Видел, какие они бывают? - контрик смягчил тон. - Видел?
- Нет.
- Петров. Ты - пьян? Пил?
- Пил, меньше половины кружки спирта на троих выпили, не скрою.
- Выпили? Нехорошо, товарище-то сдавать, - улыбнулся громила. - Молодец, что не соврал про алкоголь. Если бы соврал, пошёл бы в яму на сутки, отсидеться, подумать о будущем. А так - свободен. И запомни, Петров, на войне - нельзя врать. Ни командирам, ни товарищам, ни самому себе. Это главное.
Оказалось, Петрова на улице поджидал Хрустов.
- Ну как, Петя?
- Спасибо, тащ старший лейтенант! Ко мне претензий у Родины нет.
- А, очень хорошо. Тогда пойдём, Петров, бухать будем, - в сердцах махнул рукой Хрустов. - В кунг моей машины пойдём, посидим, выпьем, поговорим!
Бухтели, как и полагается, всю ночь напролёт, до рассвета. Сначала вдвоём, потом втроём с ротным, потом вчетвером с Горячевым. Говорили как угодно и о чём угодно, только не об обстреле и общении с контрразведчиками.
- А ведь меня они, контрики, чуть под суд не отдали, - неожиданно признался под утро пьяный Хрустов. - Суки паршивые, шесть часов у себя продержали, доказывали, что у меня в роте кто-то травкой балуется, и не только сам её курит, но и распространяет. Кому-то за так товар отдаёт, а кому-то - за бакшиш. Хотели, что бы я сознался, что я - главный наркобарон Ичкерии. Только вот, шиш им в репу, я чист. Чист, как и вы.
Петя аж поперхнулся бутербродом с килькой и луком. Жадно, в полный рот откусанная долька лука встал поперёк горла. Чуть не стошнило. Покашляв, выплюнув лук, переведя дух, Петя отрезвел и притих. Вот дела, это ведь он, Миша Петров, продавал служакам самокрутки с "дурью", откуда-то доставляемые Горячевым. Значит, Хрустов их прикрыл. Но почему? И почему контрики сегодня за травку не предъявили?
Ответы на ночные вопросы Петя узнал утром. Сухопарый контрик снова вызвал Петрова на разговор. Трудная трёхчасовая беседа закончилась капитуляцией Петрова перед военной контрразведкой, Петя согласился собирать и передавать через посредника всю информацию о состоянии дел в роте сухопарому.
- Во время отсутствия офицеров, когда солдаты обычно расслабляются и ведут себя развязно, ты должен контролировать ситуацию. Необходимо запомнить, а позднее записать самое важное: кто о чём говорит, кто чем живёт. Необходимо выделить лиц, призывающих к самоходу, суициду, сдаче в плен или совершению иных преступлений.
- С поля боя сбежал, в нетрезвом состоянии грубил офицерам, травкой баловался, - загибал пальцы контрик. - Продолжить?
- Никак нет!
- Иди, солдат, служи!
- Так точно!
Четыре следующих месяца Петю война не тревожила. В состав колонн он со своим ГАЗоном больше не попадал, в основном стоял в караулах, затем почти на месяц превратился в "вечного" дежурного по роте, затем заделался порученцем ротного. Родному коллективу, однажды заподозрившему неладное, удалось навязать мнение, что Петя болен - резко ухудшилось зрение, и за руль садиться смертельно опасно.
Обо всём подозрительном или интересном из жизни роты Петя своевременно докладывал "куда положено", временами получая за особо ценные донесения поощрения со стороны командира роты или сухопарого контрразведчика.
А война шла своим чередом. Кого-то убивали, кто-то погибал, кто-то попадал в госпиталь с ранениями и болезнями.
Вялая двухдневная перестрелка десантников с боевиками за село А., закончилось бегством бородатых в сопредельный с селом лес. В страхе попасть под огонь реактивной артиллерии, около половины мирных жителей, похватав небогатый скарб и побросав разрушенные дома, потянулись вон из села ещё во время боя. Они уходили на юг, к родне в малонаселённое высокогорье, пока неконтролируемое никем, боевиков ещё не оттеснили с равнины высоко в горы, а у федералов не хватало сил наступать сразу со всех сторон и занимать горы без боя.
В селе остались те, кому бежать от войны было некуда, старухи с малолетними внуками, плюс старики, чьи дома и приусадебные хозяйства менее других пострадали в ходе схватки горстки боевиков с десантниками. Несчастные, одетые в черные лохмотья и выглядевшие не лучше наших чумазых ободранцев-десантников, вышли на главную улицу - дорогу, пронзающую село насквозь и смотрели на военную колонну, медленно втягивающуюся в село.
Трое аксакалов в тюбетейках, осторожно переступая по камням через жидкую слякоть раскисшей дороги, торопились к головному танку. Согласно ранее достигнутым соглашениям, они несли на палке кусок белой простыни как священное знамя нейтралитета, и послание к командиру на скоромном клочке бумаги, в котором клялись в нейтралитете и просили русских без надобности не входить в жилые дома, не обижать женщин и детей.
Когда старики поравнялись с танком, из ближнего к ним дома прозвучал выстрел. Десант сразу слетел с брони и открыл беспорядочный огонь по всему живому. Затрещали пулемёты БТРов, грохнул выстрелом танк, разведчики, пешим ходом сопровождавшие технику, ринулись к дому, откуда стреляли. Через полторы минуты, когда разобрались, что опасности бандитского налёта нет, пальбу прекратили, а разведчики выяснили, что стрелял по танку девяностолетний дед, обезумевший еще в 1995 году, когда танковым снарядом разрушило дом его сына, обломками кирпича насмерть завалив всё его многочисленное потомство.
На деда, увидевшего в окно танк, нахлынула сумасшедшая ярость, он извлек из подвала ружьё времён второй мировой, и саданул по махине в надежде отмщения. Итог его атаки плачевен - шальными пулями десанта убило четырнадцать человек из мирно глазевших на колонну сельчан. Аксакалы-переговорщики извалялись в грязи, но не пострадали. Сам "террорист" умер от сердечного приступа в момент своего драматического выстрела.
Через час у окраины села закружили вертушки. Оказалось, в двух километрах от разыгранной пенсионером трагедии, в распадке реки, разведка десантников нарвалась на засаду боевиков. В результате короткого встречного боя разведчикам пришлось отступить, унося с собой троих пострадавших, один из которых скончался от большой кровопотери.
Петя видел, как садится МИ-24, как усталые десантники торопятся передать в руки медиков безмолвных раненых на носилках, как бережно укутывают в одеяло погибшего. Вот они, думал Петя, унимая внезапно накатившую дрожь в коленях, воины России. Воины, рискующие жизнями, здоровьем, своим будущим ради Родины. Настоящие солдаты, видящие настоящую войну вблизи себя, нюхающие войну, живущие войной, погибающие с ней в охапку. Герои войны, не то, что какие-то водилы, вечно отсиживающиеся поодаль от боёв.
От праведных мыслей на глаза навернулись слёзы, Петя загорелся желанием пойти и попросится в поиск с десантниками или, на крайняк, на зачистку с ОМОНом.
- Не тупи, - сказал Горячев, выслушав предложение товарища пойти повоевать, - не гони волну. Не рвись подставить задницу под пули. Успокойся, покури, пожри.
- Ты чего, бля, там пацаны...
- Да, десанты эти герои, - резонно кивнул головой Горячев, подавая другу распаленный косячок, - реальные пацаны. Но ради кого они там рискуют? Явно не ради Родины. Тебе ли не знать. Родина - понятие размытое, хитрое, придуманное тыловиками. Посмотри, там, в тылах наград больше, чем здесь, на передке, а живут там лучше, жопой не рискуют, в банях моются. А в Москве и Питере? В Волгограде и Самаре? Многие и знать не знают, что здесь война грохочет! Страна? Да стране посрать на нас, на героев и не героев, на то, что здесь какой-то парниша сегодня копыта откинул! Люди повсюду заняты своими делами, своими проблемами. Половина страны пашет, чтобы на еду хватило, чтобы пожрать и не сдохнуть с голодухи. Вторая половина пилит страну на куски, продаёт их за границу и жирует. Детей своих по парижам и лондонам жить отправляет, в ресторанах за вечер проедает больше, чем на наш бат выделяют в год. Срать они хотели на нас, наш долбанный героизм и всю эту сраную Ичкерию! Думаешь, эти люди оценят твой подвиг? Хера с два!
Посмолив травы и поев, Петя угомонился, закрылся в кабине, уснул. Долго ли спал, он не понял, проснулся от страха. Ему показалось, что машину качает землетрясение, что почва движется под воздействием стихии, и его машина полетит в пропасть.
Петя выпрыгнул из кабины, нырнул под колесо, съёжился. После очередного толчка из-под земли, он поднял голову. И обомлел. Ночью наступил день: артиллерия "включила над горами свет". Масштабы ночного ответа группировки войск боевикам впечатляли. Порядка десяти залповых установок "Град" утюжили горы снарядами около двух часов. Грохот стоял неимоверный. Земля стонала, гудела и уходила из-под ног, небо над батареей сияло фейерверком как над центром крупного города. Яркие вспышки разрывов хорошо было видно с места расположения автобата, и пацаны не спали, высыпав в прохладную ночь поглазеть на далёкие вспышки. Шутить по поводу канонады не хотелось никому, офицеры курили молча, мрачно поигрывая желваками, солдаты перекидывались фразами о несчастной флоре и фауне, много больше людей страдающей от такой зверской бомбардировки.
Погибший ранее разведчик, как рассказали близкие к штабу пацаны, был не то сыном, не то племянником популярного в войсках генерала. Впав в ярость, тот приказал обстрелять стену горного массива, куда, по его мнению, могли бежать боевики. Бежать, чтобы спрятаться, отдохнуть, и атаковать вновь.
После освобождения от ваххабитов следующего села, известного благодаря описаниям поэтов 19 века своей древней историей, всю дивизионную технику разместили на восточной его окраине, на большой ровной поляне, высившейся над узкой стремительной речкой, уносившей свои мутные воды вниз, к подножию горного хребта, полукругом опоясывавшего один из главных ичкерийских городов.
Поляна - господствующая высота над тремя полуразрушенными сёлами внизу за рекой. Сёла, больше похожие на небогатые среднерусские деревеньки, вытянулись вдоль единственной центральной улицы, и почти срослись между собой в один длинный и тонкий червяк, постепенно заползающий в садово-огородное товарищество пригорода райцентра. Несмотря на разгар боевых действий в этом районе, мало кто из жителей покинул свои дома: бежать некуда, да добро жалко - растащат свои же соседи, потом скажут, что вояки ограбили.
Танки и БПМ командиры грамотно расставили так, чтобы любой чеченец снизу мог увидеть стволы пушек, смотрящих прямо на него, и понять, что любая несогласованная с российскими военными инициатива может закончиться для родного села крайне плачевно.
Однако, несмотря на опасность бомбардировки, боевики позволил себе обстрелять позиции русских из миномётов и гранатомётов в первую же после передислокации ночь. Осколками мины ранило двоих военнослужащих.
Бить по пуляющимся минами сёлам из танков ночью наши не решились. Кишка тонка. И велика вероятность разрушить редкие уцелевшие дома мирных граждан и прикончить их самих. Зато к обеду следующего дня, после приезда в Д. двух отрядов ОМОН и роты ВВшников, старший группировки скомандовал провести во всех трёх сёлах одновременную зачистку по проверке документов, выявлению и задержанию лиц, задействованных в незаконных бандитских формированиях.
Петю напрягли довезти до села взвод ментов-срочников из внутренних войск, и дожидаться там, на отшибе у садов-огородов, вкупе с остальными водилами и выставленным милиционерами боевым охранением, завершения операции.
Время ползло медленно-медленно. Петя уже и поспал в кабине, и сожрал припрятанный обед из сухпайка, и выцыганил у сердобольного седовласого прапорщика милиции пачку сигарет про запас, а зачистка никак не заканчивалась. Изредка из села доносились приглушённые женские крики, иногда перерастающие в паскудное завывание, лай собак, да редкие хлопки одиночных выстрелов в воздух.
- Если найдут вахабов живыми, они у тебя в кузове поедут, лёжа. А мужики наши прямо им на спины сядут, чтобы удобней было. Мы так уже делали, - беспристрастно рассказывал прапорщик. - Только вряд ли найдут. Надо было сразу ночью херануть в ответку, эффекту больше было, чем вот это лазанье бабам под подол.
Петя заметил, что парочка ментов сновала туда-сюда от крайнего дома к своей машине. И, всё время, хлопцы торопились к УРАЛу не с пустыми руками. Не долго думая, Петя выпрыгнул из машины, накинул автомат за спину, метнулся к постройкам.
- Я посрать, - бросил он прапорщику через плечо, - прикроете, если чё.
- Давай, тока на мину не наступи, пока свою откладывать будешь!
Постройка, в которую Петя вошёл, осторожно ступая по дорожкам между грядок и озираясь по сторонам, назвать домом было очень трудно. Слепленный ещё в советские времена из чего было - самана, валунов, кирпичей разного цвета и длины, одноэтажный садовый домик с разбитой шиферной крышей с наружи смотрел намного богаче, чем оказался внутри. Крошечная, метр на метр, прихожка, заваленная ржавым садовым инвентарём - мотыгами и лопатами, затем комната, поделённая грязной занавеской надвое, спальню и кухню, напоминали заброшенный бомжатник. На полу спальной, у обвисшей сеточной койки валялись рваная обувь, видавшие виды стёганные рабочие фуфайки и брюки, пожелтевший дырявый матрац, захарканная подушка. Опрокинутый деревянный стол и три стула, груда алюминиевых кастрюль и тарелок, ложки, вилки и половник составляли убранство кухни. Всюду хрустело битое стекло банок и обломков посуды.
Попинав тряпьё, Петя откопал пластмассовые детали большой игрушечной машины - мощного иностранного грузовика с полуприцепом. Борта откидные, колёса съёмные, дверца открывающиеся: мечта любого советского пионера! О подобной игрушке Петя мечтал всё детство, а у родителей не было денег на покупку такой тачки в подарок единственному чаду.
- Гады, - Петя проворно спустил штаны, присел, наложил вонючую кучу посредине матраца, накрыл кастрюлей, сверху бросил подушку, - а вот и подарок вам, вахи драные!
Выйдя на улицу, оглядевшись, не заметив никаких изменений в оперативной обстановке, Петя, внимательно глядя под ноги, подошёл к следующему домику. Дверь оказалось запертой на навесной замок.
- Не понял, - и Петя с первого раза сбил замок прикладом автомата.
В домике было пусто. Абсолютная пустота, ничего, кроме толстого слоя пыли, внутри. Ни гвоздя, ни хлеба. Раздосадованный неудачей, Петя зло выругался, помочился посреди комнаты, разбрызгивая мочу как можно узористей, поспешил к машине.
- Опа-на, смотрите-ка, братцы, - грузный мужчина в серой ментовской форме звонко хлопнул в ладоши, - явление Христа народу! Ты кто? - Пошевелил он густой рыжей щетиной на лице. - Откуда?
- Рядовой Михаил Петров, автобат.
- А какого хера ты машину свою покинул, рядовой Петров? Команды "машине не покидать" не слышал, да?
- Я по нужде...
- По нужде водилы на колёса ссат! - Отрезал милиционер. - Охерел совсем! Куда ходил? К кому? Для чего? - Он достал из нагрудного кармана записную книжку, графитовый карандаш. - И почему живым вернулся?
- Я...
- Молчать, харя твоя наглая. Ты посмотри, стервец, грубит майору милиции, начальнику штаба ОМОН! Данные твои запишу, вечером у твоего командира разбираться будем, какие у тебя там дела были, ссал ты или информацию духам сливал, щегол.
- Вы послушайте, я..
- Ну-ка, Халямин, обыщи-ка его, видится мне, у него что-то есть! - Майор обратился к прапорщику, угощавшего Петю сигаретами. Тот послушно выполнил задачу: грубо прохлопал Петю от подмышек до пят, вывернул карманы, прощупал шапку.
- Чисто, нет ничего такого.
- Какого "такого"? - лицо майора побагровело. - Мы тут шутки шутить приехали или бандитов бить? Ты видел, Халямин, пока мы дело делали, этот щенок или на мародёрку сходил, или того хуже! - Майор вдруг круто повернулся и сочно вмазал Пете кулаком в челюсть.
Петя пошатнулся, но на ногах устоял.
- По машинам, - раздалась команда старшего колонны.
- Сейчас вернёмся, и разберёмся, - погрозил кулаком майор, уходя к своей машине.
На ПВД, слава тебе, Господи, майора затянули другие дела, к Пете претензий никто не предъявлял, к ночи всё забылось.
Оказалось, не один Петя лазил по огородам в поисках счастья. Часть братьев-водил тоже время зря не теряла. Один надыбал гуся, второй нашёл мешок картошки, третий разбогател на два трёхлитровых баллона с соленьями, четвёртый разжился банкой мёда, пятому пожилой чеченец сам подарил бутыль самогонки.
После отбоя парням не спалось, хорошее настроение било в голову, да радостно мурлыкало в желудке от предвкушения праздника. Столько трофеев!
Наконец, под напором Горячева, сговорились отметить удачный поход и замутили праздничную вечеринку. С едой, питьём, музыкой и плясками. Благо, брезентовая палатка спасала от посторонних глаз и ненужных вопросов, а ротный, после недолгих уговоров, негласное разрешение на пьянку выписал. Всего за стакан спиртного, пачку сигарет и тёплый чеченский шарф.
Жирный гусиный бульон с луком и картошкой, сваренный в чугунном котле на костре, под семидесятиградусный самогон и холёные солёные огурчики ушёл на ура. Только кости на зубах хрустели! Потом на гусином жире Петя мастерски поджарил картошку. Её слопали с маринованными помидорами и капустой. А чай, как десерт, пили с мёдом, толстым слоем намазанным на сухари.
Самогона, как обычно, не хватило, но Горячев, парень способный и пробивной, быстро выклянчил у соседей-пехотинцев две бутылки вина взаймы.
Когда молодое красное вино, конфискованное утром в деревне у древней полоумной чеченки, чёрствый чёрный хлеб, сочный чеснок и солёное сало прекратили своё существование в природе палатки, народ находился в самом разгоряченном состоянии. Но нового бухла не нашлось. И началось. Вставай, страна, в колхозе утро!
Пьяные водилы, потеряв чувство страха, ответственности и вообще любого другого чувства, полезли в драку. Друг с другом. Набивание морд до кровавых соплей проходило в три неравнозначных этапа: все против всех, Петя с Горячевым против остальных, все против ротного, поднятого дневальным по тревоге для наведения конституционного порядка.
В куче-мале, под общий крик: "Бей предателей, спасай Россию!", Горячев выхватил у ротного из рук нож и, с размаху, вогнал его в ладонь хозяина. Брызнула кровь, перемазала и перепугала всех, помирила в попытках наложить повязку любимому командиру.
В итоге, на непрекращающийся шум и гам автобата откликнулись соседи-менты во главе со знакомым Пете майором.
Разговор трезвых ментов с нетрезвыми водилами был короток: пара зуботычин, пара пендолей, контрольный удар в висок, и алкоголики, со связанными позади руками и в невменяемом состоянии, были брошены в яму для нарушителей дисциплины. Раненого ротного менты забрали до утра к себе - выслушать объяснения и совместно распить бутылку водки из НЗ незадачливого автомобилиста.
В микроскопической яме, вырытой пленными ваххабитами рядом со своим зинданом, в ожидании лучшей жизни томились пять пехотинцев, два десантника и один мент. Но яма, размером три метра в кубе, сверху накрытая деревянной крышкой, запертая на амбарный замок и круглосуточно охраняемая солдатиком с автоматом, приняла в себя ещё семерых служак автобата. Ладно хоть руки парням развязали!
Пете, плотно прижавшись к соседям, пришлось простоять в яме около трёх часов. Руки и ноги онемели, хотелось в туалет. Но туалет - десятилитровое ведро с наполовину истлевшим и отвалившимся дном, итак был переполнен фекалиями сверх всякой нормы и страшно вонял. Пришлось терпеть.
