- Плесни еще по одной, братан! - Ахметов одним пальцем пододвинул обе пустых рюмки к початой бутылке водки. Рюмки слегка ударились друг о друга, еле слышным, нежным звоном отметив это столкновение.
- Нет проблем, братан, - Закиров бросил обглоданную куриную ножку себе в тарелку, потянулся к бутылке, - между первой и второй - перерывчик небольшой!
- Новый год, братан, странный праздник! Я быстрее бежал с работы, думал, успею или нет пожрать немного приготовить, искупаться и, на свежее тело, встретить речь президента, а тут ты навстречу идешь! А я уже думал, что с бабушкой вдвоем встречать придется, под ее нескончаемые причитания и молитвы. Повезло, тебя встретил! Надо же, три года после выпускного вечера прошло, и мы не виделись ни разу, и тут такая встреча! Неожиданно! Как подарок к Новому году!
- Бывает, - Закиров до краев заполнил рюмки прозрачным напитком, - и не такое в нашей жизни случается.
- Ну, давай, братан, за нашу встречу!
Одноклассники влили огненную жидкость себе во рты, зажмурились одновременно, сглотнули, выдохнули громко, открыли глаза, посмотрели в окно, за которым этот момент прозвучали громкие взрывы.
- Эти хлопушки, блин, фейерверки, такие громкие, как будто из пушек прямо в нашем дворе стреляют! - Ахметов неодобрительно покачал головой. - Пугают детей и стариков. Бабушка только спать легла, наверно проснется сейчас. Китайцы, наверное, специально все российские магазины своими хлопушками завалили, хотят, чтобы мы оглохли и с ума сошли, а они потом наши территории займут. А? Я верно говорю?
- Ага, - Закиров закусил соленым огурчиком и черным хлебом. Отломил от копченой курицы крылышко, захрустел тонкой костью.
- Хорошо как, потекла водочка в желудок и тепло по телу пошло. - Ахметов провел ладонью по лбу. Его раскрасневшееся лицо покрылось малюсенькими капельками пота. - Ну, ты давай, расскажи, чем после школы занимался-то!
- Я три месяца в колхозе поработал, помощником комбайнера, и первым же рейсом, в первый день призыва, первого октября, в армию ушел. Два года там, - Закиров отломил от курицы второе крылышко, - отбарабанил. Когда дембельнулся, попробовал закрепиться в городе, где служил. Думал, большой город - большие возможности, да прогадал. Год почти на стройке девятиэтажки бетон мешал, жил в вагончиках вместе с таджиками, питался бич-пакетами, ну супами быстрого приготовления, деньги копил на будущее. Думал, приеду домой, машину куплю.
- А какую хотел? - перебил Ахметов.
- Машину? "Девятку" подержанную, трехлетку. А что? Пробег небольшой у них, музыка и сигнализация стоит, коврики и чехлы есть, а цена заметно ниже новой.
- Верно, ниже. Я тоже "девятку" хочу.
- А ты где работаешь?
- Ну, я техникум закончил полгода назад, летом! Причем, учился на очном! Дипломную работу сам писал! Теперь я специалист с красным дипломом! Техник-строитель! - Ахметов гордо выпятил грудь, задрал кверху нос и ткнул указательным пальцем в висок. - Мозгов гора! Устроился на стройку. Пока бригадиром работаю. У каменщиков. Пятиэтажку кладем из красного кирпича. В мае может мастером поставят, если нормально себя зарекомендую.
- Поздравляю!
- Спасибо! Боюсь только, что в амию заберут. У меня как раз весной отсрочка кончается.
- Так ты же с бабушкой живешь! - накладывал из кастрюли салат Закиров. - Таких, без родителей, на службу не забирают.
- Точно? - недоверчиво скривил лицо Ахметов. - Хорошо бы! - Он схватил бутылку, посмотрел сквозь стенки стекла на одноклассника, разлил по стопочкам. - А ты где служил? Десантник, небось?
- Не, я во внутренних войсках. "Вовка" я. В Новосибирске служил.
- А, - обрадовался Ахметов, - краснопогонник. У меня родственник один такой же. Значит ты тюремщик? Зону охранял? Страшно было с зеками?
- Не. Сейчас срочники зоны не охраняют, - дожевал бутерброд с колбасой Закиров. - Давай третью выпьем!
- Третью рюмку - за любовь! - опустошил рюмку Ахметов.
- Третью рюмку - за погибших! - выпил Закиров.
- За каких погибших? - занюхивал соленым огурчиком Ахметов.
- За наших пацанов, погибших в Чечне, - Закиров поискал глазами пепельницу. - У тебя курить можно? - и, не дожидаясь ответа, он вынул из заднего кармана джинсов початую пачку сигарет и "одноразовую" зажигалку.
- Я не курю. Но ты кури,- Ахметов встал, подошел к шкафу, порылся в полках, извлек блюдце с отколотыми краями, - вот тебе пепельница. Для окурков и пепла.
- Давай четвертую выпьем, чтобы за нас не скоро третью пили, тогда и покурим! - Закиров вылил остатки водки в рюмки, запрятал пустую бутылку под стол. Чиркнул зажигалкой, смачно прикурил от красиво подрагивающего в полутьме огонька, откинулся на спинку стула. Струйки дыма повалили из носа, изо рта.
Ахметов доел салат в эмалированной кастрюльке. Собрал куриные косточки в пакетик, туго его завязал, убрал в холодильник: "У соседа собака!", набросал грязных тарелок в раковину, поставил на плиту чайник, достал из холодильника слоеный торт в коробке, бутылку водки, пачку плавленого сырка и литровую банку малинового варенья.
Пока Закиров курил, а курил он долго и жадно, одну за другой подряд - полпачки, Ахметов успел перемыть посуду, разрезать на три неровных части торт, заварить свежий грузинский чай, сбегать в комнату - проверить бабушку. Бабашка проснулась от постоянного завывания и грохота петард, фейерверков и хлопушек на улице. Куда деваться, Новый год - праздник шумный, народ празднует, веселится.
- Девяносто лет ей в этом году исполнилось, - Ахметов развел руками, - ты не возражаешь, она скоро к нам выйдет чаю попить.
- Пусть выходит. Что я? Я - гость. Ща докурю, откроем окно и освежим комнату, старикам вредно табаком дышать, - Закиров пошарил по столу глазами в поисках ножа и, не найдя оного, вынул из правого бокового, накладного кармана джинс небольшой перочинный нож. Нажал на блестящую красную кнопку на рукоятке - откинул лезвие. Короткое толстое лезвие. Ковырнул пробку бутылки "Казанской", разлил. Нож затолкал в кармашек джинс.
- С Новым годом!
- С Новым, братуха! Пусть он будет лучше старого! Пусть добро возвышается над злом, правда над обманом и сила духа над слабостью тела, корыстью и соблазнами!
- Ну, ты и сказанул, зема! - Закиров резким движением руки, издали, сантиметров с пятнадцати, метко закинул водку в широко открытый рот, быстро наполнил свою рюмку по новой, и снова выпил.
- А-ах, - занюхал Ахметов. - Как ты так смог - две подряд?
- За такой красивый тост одной было мало! - Закиров распаковал сырок, нюхнул его, кинул в зубы и сладко зачавкал. - А где ты слов умных набрал и как запомнил?
- Бабушка каждый вечер читает Коран вслух. Молитвы какие-то шепчет. Заклинания. Брошюрки листает. Она когда маленькая была, в деревенской школе - медресе - при мечети немецкий учила и арабский, многое помнит до сих пор, и по-арабски тексты шпарит, только страницы успевай перелистывать! А английский она наизусть знает после универа, сорок лет в школе его преподавала. Она - образованнейший человек!
- Круто...
- Так ты говоришь, меня в армию не возьмут? Есть шанс, да?
- Может, есть, а может, и нет. Я в армии разных видел, всяких хватало - и калек, и детей из неполных семей, и вообще всяких, кому, по идее, в армии не место. Но они служили. Всех нас, знаешь, что объединяло?
- Что? - перестал жевать Ахметов.
- Мы были детьми из небогатых семей. Вот. Пацаны рабочих окраин и колхозные трудяги. Вот у тебя есть деньги откосить?
- А сколько надо? Знаешь?
- Ну, не знаю точно, тыщ пять.
- Пять? У меня зарплата пятьсот рублей! За год пять штук накопить могу!
- Блин, невезуха! А кормили вас хорошо? Ты не худой, вроде! - Ахметов грациозно наполнил рюмки сорокоградусным содержимым.
- Прилично!
- А что ты про Чечню говорил?
- Я? - Закиров кивнул на пустую тару, наливай мол, не задерживай.
Ахметов налил:
- Ты.
Выпили. Закиров закурил. Глаза красные, нос синий.
- Ничего!
- Нет, говорил! - ударил по столу Ахметов. - Я помню. Я еще не пьяный?
- Ты? - засмеялся Закиров?
- Я! - захихикал Ахметов. - Дай сигарету.
- На...
Допили вторую бутылку. Докурили вторую пачку.
- А хочешь про Чечню услышать? - толкнул в плечо погружающегося в пелену сна одноклассника Закиров.
- Да, - мямля, уронил голову на грудь Ахметов.
- А я ничего не боялся. Мне все по балде было, кто боится, у кого коленки трясутся, тот чмо болотное, портянки и носки нам стирали.
- А кто чмо? - немедля очнулся засыпающий Ахметов.
- Да, были, - неопределенно махнул кулаком Закиров, - в Новосибе в части понты крутили, типа мы, нах, крутизна, а в Чечне сдулись. Обгадились. Вот, мы приехали в Гудермес в ноябре. Тишина. Город так себе, небольшой, спокойный. Чего, кого бояться? Кто боевики? Не понятно ничего, деды какие-то бородатые по улицам шастают, бабки в шали закутанные, дети в резиновых сапогах под БТР лезут, пальцами тыкают, кричат... А в декабре бамс - пришли боевики, не знаю, откуда взялись, как с неба упали, и началась петрушка... Ну, был бой. Почти неделю стреляли. В окружении мы сидели дня три, снег ели, стреляли из окон, потом к нам спецназ прорвался. Это уже под конец месяца.
- И все? - встрепенулся Ахметов. - Не интересно...
- Нет? Не интересно? - вспыхнул Закиров. - Я видел девочку одну, ну лет тринадцать ей, под самый Новый год, под 96-ой год. После нашего окружения, после боев, дней через несколько. Девочка шла по улице, ногами передвигала через силу, еле ползла. Тащила за собой салазки самодельные, из железных полых трубок сваренные. В таких санях там навоз, лепешки коровьи, развозят по огородам. Девочка дергала за веревку, везла что-то большое, накрытое мешковиной. Подходит к блокпосту моему, там столб бетонный по середине дороги вбит, чтобы машина на скорости не проскочила, к ежу железному, к табличке "Стой! Стреляют!". А я стою возле шлагбаума, шагов десять до девочки и автомат навожу на нее, кричу: "Стой, стрелять буду! Что у тебя?". Вдруг у нее бомба? Кричу: "Стой!". Она останавливается, мешковину сдергивает, а там тело человеческое, горелое, скрученное, выкрученное, замерзшее на морозе в околесицу. В колесо смерти. "Что за гадость?" - кричу. Девочка, в черном драповом пальто до земли, в черной шали голова, по-русски мне отвечает, на чистом русском языке: "Смотри, это моя бабушка! Вы ее убили! У меня больше никого нет! Вы дом наш разбомбили! У меня и дома нет! И родных нет! Куда мне идти? Убейте меня! Стреляйте! Стреляйте!"
- Что ты сделал, сынок, ты накормил ее? Ты же не застрелил ее? - опираясь на ошкуренный до блеска многолетним использованием деревянный посох, в кухню медленно вошла бабушка. Обычная бабушка. Маленькая, худенькая, согнутая возрастом пополам. В темно-зеленом домашнем халате до пят, ярко-зеленом платке, зеленых тапочках на босу ногу.
Закиров привстал, затушил о пепельницу окурок, бодро пожал бабушке руку и пододвинул ей свободную табуретку:
- Присаживайтесь, апа!
- Ассалям алейкум! Спасибо, сынок. Так, скажи, ты накормил девочку? - тяжело сгибаясь, всем телом давя на посох, бабушка опустилась на табуретку напротив Закирова. Она повела глазами в сторону внука, безмятежно похрапывающего рядом, и неодобрительно покачала головой. - Вы зачем водку пили? Это грех!
- Апа, не ругайся, Новый год сегодня будет! - Закиров нечаянно заметил зеленый огонек электронных часов над холодильником, удивленно вскинул брови. - То есть, уже был, полчаса назад! А мы пропустили за разговорами! И телек не посмотрели, чего там Ельцин нам сказал.
- А ничего он не сказал нового! Счастья пожелал. Или ждали чего-то иного?
- Нет, апа, не ждали.
- Такой ваш праздник - с водкой и сигаретами - есть буйство шайтана, иначе не назовешь! Сколько алкоголя в эту ночь употребляют на земле? Как с ума сходят? Ради чего?
- Не говорите мне, апа, что раньше вы не справляли. По-молодости...
- Справляли! Но справляли в семейном кругу, а теперь что? Показали вам по телевизору, как на Западе, кафирляр, человечество изводит себя алкоголем и наркотиками, так вы решили к ним присоединиться, да сгинуть с неверными. Мохаммед сказал: "Кто подражает какому-либо народу, тот сам из них!".
- Сам?
- Ой-ой-ой, что скоро будет! Я понимаю, всё это бескультурье происходит из-за ломки вашего сознания. Я не шибко грамотная, но вижу, у вас больше нет выбора, вы - рабы голубого экрана. Телевизор вам вместо Аллаха! Вы, молодежь неразумная, напоминаете флюгер, - куда вас повернут заклинанием из телевизора, туда вы слепо и идете. Нельзя так!
- Нельзя...
- Я знаю, Аллах не любит Новый Год.
- А когда отдыхать и веселится-то?
- Чтобы люди могли славно отдохнуть, Всевышний дал нам, мусульман кешесеня, уразу и курбан-байрам. Ураза и курбан-байрам празднуйте!
- Угу...
- Что с девочкой случилось? Надеюсь я, не стрелял ты в малышку?
- Не стрелял я в девочку. Я просто... просто прогнал ее, стреляя поверх головы, в воздух. А что я мог еще сделать? Я был солдатом. Я выполнял приказы.
- Скажи мне, улым, ты был храбрым воином, достойным солдатом?
- Достойным? Не знаю, я никогда не был трусом, - слукавил Закиров.
- А за что ты воевал на Кавказе, улым? Ради чего ты убивал?
- За Родину воевал. Наверно, - ненадолго замялся Закиров, - за Родину. Защищал целостность государства. И не убивал я никого, почему сразу "убивал"? Мне не нравится это слово - "убивал". Ну, скажем, я стрелял в направлении противника - точно.
- Война - это убийство за идею, скажи, улым? - бабушка внимательно посмотрела Закирову в глаза, но, заметив смущение парня, отвела взгляд и, выждав небольшую паузу, ответила на свой вопрос сама. - Я долго думала, когда еще наша страна воевала с фашизмом и поняла, - бабушка, сама не замечая, плавно соскочила на татарский, - что война обозначает непременное присутствие двух факторов: наличие идеологии, превращающей людей в оружие, и наличие врага. Если врага нет, его можно придумать, создать или назначить. Сейчас цель войны - не выживание, не борьба за еду, воду и воздух. Это война за нефть, землю и ради утверждения своего самомнения, собственного больного эго. Отправляя убивать ради наживы, люди берут высокую идею и оправдывают убийства ее именем. Удобно и практично.
Посмотри, в микрофон на площадях скандируют лозунги и призывают к праведному гневу одни люди, машут знаменами и раздают оружие другие, а воевать идут совсем другие. Самые несмышленые, самые беспомощные, самые незащищенные. Молодые, неопытные, не обремененные умом, знаниями и жизненным опытом. А взяточники, рвачи и приспособленцы набивают свой карман на сотню лет вперед.
- Вы меня запутали, апа. Я выпил немного, не все понимаю, что вы мне объясняете. Извините, апа. Я по-татарски не очень.
- А надо знать родной язык. Каждый обязан знать! - расставляю по местам каждую буковку, старушка вернулась на русский. - Если молодежь начнет много учиться, будет изучать Коран и историю своего народа, тогда на смену хаосу и разрушению придет возрождение духовности, ибо без духовности народ мертв. Но не сразу так будет. Нельзя спешить - можешь насмешить. Умные неспешны и движения их спокойны. Последовательность в поступках, пытливость ума и настойчивость в работе - козыри умных. Впереди целая вечность и ищущий всегда найдет. Дурак найдет глупость, умный найдет еще больше знаний.
- Знаете, у меня был один хороший командир. Командир роты. Умные и правильные вещи говорил, как вы.
У Закирова разболелась голова, он сложил руки крестом перед собой на столе и спрятал в них лицо, а бабушка Ахметова все говорила и говорила, и речи ее становились все более нравоучительными.
"Да пошла бы ты! Надоела со своими... Не ты воевала, я воевал!" - подумал Закиров, смыкая веки...
Холодно и нудно сидеть весь день в окопе. А приказ - сидеть и ждать никто не отменял, идет спецоперация: отряд спецназа МВД выдавливает боевиков из села, проводя адресную зачистку, а рота Закирова в ожидании спешно покидающих село моджахедов мерзнет в окопе на высотке у реки, отделяющей село от лесного массива.
- Дудаевцы не полезут в сторону КПП и побегут от спецназа за речку, в зеленку, а там вы их и встретите огнем! Как доложила разведка, бородатых будет от пяти до пятнадцати рож, так что проблем у вас возникнуть не должно! Завалите духов - всех награжу, завалите дело - всех накажу! Учтите, мой план по ликвидации банд-группы обязан сработать! - наставлял командира роты Виталишина начальник штаба бригады за сутки до выезда на операцию.
- Так точно, сработает! - бодро козырнул старший лейтенант, прикидывая в уме количество поллитровок, необходимых для минимально комфортного обслуживания околевающих офицерских тел в здравом уме в мерзлом окопе на лысой горе при десятиградусном морозе.
Виталишин со спиртным не просчитался, водки на него и еще трех худых молодых офицеров и одного толстого престарелого прапорщика хватило. А вот солдаты намерзлись вдоволь и окочурились бы, но хорошо, опытные "дедушки" знают выход из любой жопы, и дембеля весь день баловались заранее заныканными самокрутками с марихуаной, этим поддерживая тусклый огонек жизни в своих вялых чреслах.
Спать нельзя, а глаза так и слипаются. Накурившись вдоволь, Закиров апатично бодрствовал у входа в единственную землянку, к тому же оборудованную печкой-буржуйкой для поддержания жизнедеятельности командования роты.
Дверь землянки со скрипом распахнулась и, обдаваемый толстыми клубами пара, на свет выполз лично командир роты. Выполз по малой нужде, которую и начал справлять на внутреннюю стенку окопа.
Закончив смелое дело, ротный, покачиваясь, развернулся и, без малого, воткнулся красной похмельной мордой в прокуренную пачу Закирова. Устало мигнув в глаза распаренному травкой подчиненному, Виталишин по-братски похлопал рядового по плечу:
- Братан, не грусти! Жизнь - достаточно сбалансированная штука, и не гони пургу, не загоняй себя в яму! Понял?
- Да не понял он. Он устал, змерз и бабу хочет! - знающе хохотнул хорошо разогретый алкоголем прапорщик Баринов, распахивая дверь землянки.
- Пошел вон, пропойца! - Виталишин погрозил прапору кулаком и, глядя на Закирова, продолжил поучительным тоном:
- Пойми, не бывает такого, что куда ни глянь - один беспросветный мрак, нет-нет приходит утро и встает на нашем небе солнце, и приходит с ним день!
- Я понял, - Закирову хотелось быстрее сбежать подальше от ротного и забиться мышью на дно окопа. Но Виталишин любил пофилософствовать после стакана самопальной чеченской водки, а тут его совсем на геройство потянуло, он вытянулся в полный рост, расправил плечи, смял в кулак шапку и подставил уходящему на запад солнцу молодую лысину:
- Запомни, Закиров, бывают моменты счастья, когда тучи разлетаются, как порванные в прозрачную вату, и ты видишь перед собой новые горизонты побед!
- Тащ старший лейнант! Ты бы башку свою дурью, лысую да пустую душкам не подставлял лишний раз! Иначе горизонтов новых не будет! - язвительно прогундосил Баринов, скрываясь в дверном проеме землянки.
- Чего?
- Душки, говорю, тебя завалят, придется мне и взводом, и ротой командовать, а мне такая ответственность ни к чему! Ком ту ми, продолжим дринкинг! - прокричал голос прапорщика из-за стены.
- Иду, - Виталишин поспешил к товарищу.
Закиров дотащился до какого-то дрожащего во сне тела в бушлате, тяжело засопел, закрыл глаза, сложился крючком рядом с телом в ямке, задремал.
Учеба в старших классах Закирову не давалась, что мог и хотел списать, он без затруднений списывал у ударника Ахметова, этого на троечку хватало, а остальное - не волновало. После уроков волновала проблема "где достать дефицитной жвачки "Бомби-бом" и как настрелять деньжат на сигареты", все. Какая, на фиг, философия?
Почуяв запах "Примы", Закиров очнулся. Солнце село. Усилился ветер. День подходил к концу. Удачно, обошлось без стрельбы. Боевики растворились в подвалах и землянках села, спецназ никого не нашел, никто не вышел умирать на позиции промерзшей до костей и обкурившейся до посинения роты Виталишина. Сам Виталишин погиб через неделю, в Гудермесе. Его насмерть придавило обвалившейся кирпичной стеной. Плита перекрытия, крышкой гроба рухнув на старшего лейтенанта сверху, расплющила всмятку уже бездыханное тело кавалера ордена Мужества (посмертно)...
- И мне пора, - зевнув раз десять подряд, Закиров чихнул, - у меня дома не знают, где я, я же за курицей пошел в магазин и пропал.
Он встал, уныло проводил мутным взглядом бабушку, шуршащую тапочками по полу, толкнул в плечо Ахметова, засобирался домой:
- Давай, Ахмет, спасибо, зема! С Новым Годом!
Ахметов на секунду приоткрыл глаза, пробубнил что-то несвязное и снова провалился в угарный сон.
Закиров, пошатываясь, держась за боковину холодильника и затем за стену в прихожей, доковылял до вешалки, снял ее с крюка куртку, с третьей попытки просунул руки в рукава, дернул молнию. Раздавил ладонью на затылке черную спортивную шапочку с красной армейской звездочкой посредине, надел теплые шерстяные перчатки. Провернул ключ в замке, снял цепочку, толкнул дверь, шагнул в темноту сырого подъезда. "Не, клево, что этаж первый, со второго хрен бы спустился, блеванул бы!" - порадовался успешному выходу в свет Закиров, выползая из затхлого подъезда на свежий морозный воздух.
Закиров шагал с максимальной скоростью, на которую был способен в нетрезвом виде, очень хотел быстрее попасть домой, умыть лицо холодной водой, сполоснуть ноги и рухнуть в теплую постель.
- Эй, со звездой во лбу! Куда прешь, чурка? Чуть в меня не врезался, падла патлатая! Не видел? - Закирова сбил с намеченного курса незнакомый голос и сильный толчок в спину.
Закиров начал падать вперед. Резко выдернув из карманов куртки руки, он вытянул их, чуть согнув в локтях и растопырив пальцы, чтобы смягчить падение, но каким-то чудом удержал равновесие и, отшатнувшись, встал прямо. Обернулся в поисках обидчика. Парень, толкнувший его, кривил рот в полуметре. "Вот сука!" - разозлился Закиров, и крикнул:
- Ты че толкаешься?
- Ни че! Хер в очко! - оскалился парень.
"Худой, хилый, мелкий, молодой!" - Закиров всмотрелся в неожиданного противника. Решение пришло само собой: "Я хоть и пьяный, я тебя щас раздавлю, салага!"
- Эй, а курить есть? - раздалось из темноты сквера, сбоку. - Курить дай! И ваще, ты попал, бродяга, нельзя на мою братву голос повышать!
Закиров напряг зрение. На скамейке, разложив нехитрую закуску, широко расставив ноги и ежесекундно сплевывая в снег между ступнями, сидели двое подростков.
"Старшеклассники, блатата дворовая! Базарить с ними, время терять. Не хочу!" - Закиров недовольно поморщился, ему не терпелось попасть домой:
- Ладно, пацаны, мир! Я пошел, мне на "хаус" надо! - извиняющимся, миролюбивым тоном негромко сказал он.
- А спички есть? А деньги? - один из подростков, в синем пуховике и норковой шапке, бросил в снег пустой пластиковый стаканчик, с довольным видом похлопал в ладоши, встал и, вальяжно подергивая плечами и подрыгивая ногами, двинулся навстречу Закирову. - Ты мне сам мани-мани отдашь или шмонать тебя придется? Я Новый Год отмечаю, а с бабками напряг. Ладно ты, добрый попался, желаешь поделиться с реальными пацанами своими бабосами!
- Вы че, типа, банда? Ха-ха, - весело и звонко засмеялся Закиров, у него поменялось настроение. - Со мной развод на бабосы не прокатит, шпана мокрожопая! Я в Чечне и не таких на хер бросал!
- Да что ты говоришь? Крутой, да?
- А кто ты? Педрила?
- Я не голубой и не мусоренок, шмон не люблю, давай, доставай из заначек денежку сам, добровольно! Бабло гони, сказал! - покинул скамейку последний участник ночного рандеву, насаживая на пальцы металлический кастет.
- Да ты, поди, "чеченец"? Герой, бля? - гопник в синем пуховике провел ребром ладони по шее, загоготал шипяще, схватил себя за промежность. - Ты за базаром следи! Забыл уже, как вас чечены резали, раком ставили и общаком драли? Я тебе ща свой кол в задницу вставлю, напомню! Герой долбанный!
Закиров взбесился. Побелел лицом, сжал скулы до боли в зубах, аж протрезвел. Забыл обо всем, возникло одно единственное желание - поставить зажравшихся гопотят на место:
- Ты что сказал, отморозок? - он немного нагнулся к наглой двоице вперед, закачал головой подобно кобре, уверенно шагнул вперед.
- Хер в очко!
Закиров совершил роковую ошибку, оставив первого шакаленка за спиной. Тот запрыгнул на ветерана сзади и ударил его по голове пустой стеклянной бутылкой из-под пива. Осколки брызнули в стороны, Закиров рухнул на колени. На него набросились со всех сторон, несколько раз пнули по голове и плечам, по груди и спине.
- Падла, будешь еще с нами пререкаться! - хором закричали налетчики. - Чечены тебя не замочили, мы тебя уроем, говно!
Закиров упал было лицом в снег, но быстро сумел сориентироваться и загнанным в подсознание армейскими тренировками движением перевернутся и, извиваясь, ловко вскочил. Поведя всем телом вниз и налево, он успел уйти от ботинок противника, метивших непременно попасть ему лицо и незаметно вынуть из заднего кармана джинсов нож.
Закиров нажал на кнопку на рукоятке, сверкнул лезвием. Гаркнул: "Ха!". Встать в стойку не получилось, кто-то засадил ему ногой в пах. Времени на раздумье не было, падая, Закиров, коротким ударом вогнал лезвие одному из нападавших в шею. Тому самому, мелкому и низкорослому, с которого все и понеслось...
Часа через полтора случайные прохожие - возвращающаяся с новогодней вечеринки немолодая семейная пара - наткнулись на два неподвижных тела на заснеженной тропинке в конце темного переулка. Трогать тела люди побоялись и, на всякий случай, неспешным бегом ретировались с места кровавой потасовки, мало ли что еще произойти может, но, войдя в стены родного дома, мужчина позвонил в приемный покой скорой помощи и в милицию, сообщил улицу и номер дома возле которого "по-моему, лежат трупы".
Закиров замерзал и терял сознание, а его мозг крутил по кругу одну и ту же картинку... Закиров видел себя там, где он однажды уже был. Он бежал по узкой сельской улице, по разбитой в хлам, некогда, лет тридцать назад, асфальтированной дороге. Двигался за бронетранспортером неуклюже, в перевалку, как медведь в цирке. Никак не мог догнать машину и запрыгнуть к своим парням на холодную броню. В тяжелом бронежилете, в каске и с автоматом, да по жидкой грязи в центре глинистой колеи особо не разгонишься.
Яркое декабрьское солнце слепило глаза, усталые солдаты кучно, спелым виноградом облепившие БТР, щурились в полудреме и не приметили тенью выскользнувшего из калитки одного из крайних домов гранатометчика моджахедов.
Недолгие манипуляции боевика с шайтан-трубой, и осколочная граната улетела точно в цель, да разорвалась, ударившись в башню. Народ кучно слетел с брони в грязь. Закирова, не добежавшего до БТРа метров пяти, сбило с ног прилетевшее сверху тело одного из бойцов. Группа боевиков, стремительно сваливая из села, мимоходом обстреляла замерший посреди дороги бронетранспортер из пулеметов и автоматов. У головы Закирова разорвалась граната, выпущенная из подствольного гранатомета. Повезло, податливое тело ранее погибшего бойца, накрывавшее собой Закирова, приняло большую часть осколков в себя...
Я неожиданно встретился с Закировым весной 2005 года у рабочей автостоянки администрации города. В душный солнечный полдень.
Я был злым, усталым, вспотевшим. Сорок минут слушать глупые речи о действии, а точнее, бездействии республиканской программы "Развитие патриотизма у молодежи" на совещании у мэра выдержит не каждый. Мэр много и часто говорил об этой программе, но ни черта для этой самой молодежи не делал, и не давал делать мне и моим друзьям.
Подойдя к машине, я открыл водительскую дверь и, нажатием кнопки, опустил все стекла, салон необходимо было проветрить. Включив магнитолу, отошел в тень неподалеку.
"Перевалы, лощины, под колесами мины. Словно загнанный, дышит мотор. Раскаленные ветры и ползут километры среди серых, пылающих гор..." - раздался из динамиков голос Игоря Морозова. "Мы в любых переделках не дрожали в коленках, мы ценили отчаянный риск. Нет ни бога, ни черта, только сдавит аорту промелькнувший в пыли обелиск!" - синхронно захрипел кто-то с напрочь отсутствующим слухом в припаркованной рядом с моей машиной тонированной "в ночь" черной "девятке". Я попытался разглядеть владельца незнакомого фальцета, но ничего не увидел - тонировка надежно скрывала лицо певца. Тут песня на диске закончилась, замолк и синхронист, а дверь "девятки" распахнулась, и из машины вытек высокий светловолосый парень с изъеденным бугристыми болячками лицом.
- Раяныч, ты? - протянул парень открытую для рукопожатия ладонь.
- Я! - я несмело пожал крепкую пятерню.
- Спасибо, зема за поддержку!
- Какую? - не понял я.
- Я когда на зоне парился, вы мне пару раз бабосы подкидывали. Подогревали меня.
- Закиров, ты? А, ну теперь все, я понял!
- Ага...
- Не за что, мужик, да и скидывались мы раза два-три всего.
- Там главное было не количество купюр, а то, что за забором у меня кореша есть. Пацаны, которые надо мной, - Закиров закатил глаза, - э, ну, со мной, э, короче, кореша, которые не бросают, как бросили некоторых фраеров в очко.
- Так ты сейчас где и как?
- Да я... Ну, я кое с кем на зоне побратался, э, вот ща вместе кентуем, дела проворачиваем. Если нужны будут бытовые электроприборы, ну, там бритва, пылесос, я не знаю, э, чайник или сотовый, короче, обращайся! Новые! - у Закирова зазвонил сотовый и он, спешно похлопав меня по плечу, скрылся за тонировкой "девятки".
Домой я ехал в тяжких раздумьях и несмелой тревоге, а Морозов все теребил и тревожил душу своими нехитрыми аккордами и великолепными стихами: "Когда мы на землю опустимся с гор, когда замолчат автоматы, когда отпылает последний костер, какими мы станем, ребята?"...
