Okopka.ru Окопная проза
Фарукшин Раян
День Защитника Отечества

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 8.63*22  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    так и живем


День защитника Отечества.

  
   Утром 23 февраля 2006 года, мы, собравшись толпой в человек пятнадцать, нестройными рядами бойца по четыре, двинулись в родную среднюю школу N1, пригласившую нас поучаствовать в мероприятиях торжественного открытия мемориальной доски нашему земляку и товарищу Айгизу Зайнутдинову, погибшему в марте 1996 года в Грозном, и посмертно награждённого орденом "Мужества".
   Пять лет назад, 23 февраля 2001 года, благодаря нашим неимоверным стараниям, была одержана первая трудная победа в битве с бюрократическим аппаратом - местным районным руководством, и мемориальная доска памяти Айгиза была установлена нами на торце дома, в котором живут его родители. Чего нам стоила та победа, знаем только мы, и я об этом ещё обязательно напишу. Обязательно!
   Зашли в школу, сняли верхнюю одежду и спустились в подвал - в раздевалку.
   В раздевалке - любопытная ситуация - каждый повесил свою одежду именно на тот крючок, который был за ним закреплён во время учёбы. Интересно, конечно, вспомнить школьные года, ведь выпускной был у кого-то уже десять лет назад, а у кого-то и все двадцать пять, но свои крюки каждый вспомнил абсолютно точно.
   В 8 утра мы вошли в актовый зал, который уже был полон учителей и одноклассников Айгиза, и заняли застолблённые для нас места в первых рядах от сцены, рядом с юношами из выпускных классов.
   Со стороны, наверно, смотрелось интересно: плечом к плечу сидят крепкие мужчины - ветераны афганской и чеченской войн, и худые, сгорбленные, обвешанные мобильными телефонами, плеерами и иными примочками старшеклассники, которым в самом скором будущем предстоит познать все тяготы армейской службы, и которые, с превеликим удовольствием, от этих самых тягот сбежали бы куда-нибудь на Марс, поближе к своим непутёвым фиолетововолосым соплеменникам.
   Новый директор школы - молодая симпатичная шатенка, хорошо поставленным командирским голосом открыла торжественное собрание, перечислив фамилии лучших ребят, вышедших из стен АСШN1 и с честью прошедших через различные горячие точки нашей неспокойной планеты.
   - Красивая женщина! - подвёл итог её выступлению мне на ухо Радис. - Вот из неё отличный прапор выйдет... То есть - прапорщица...
   Много выступали школьники, очень откровенно и чётко читая известные стихи о войне, они достучались до сердца каждого, кто присутствовал в зале, и многие, стесняясь наплыва эмоций, тихо прятали слёзы... Оглушительные аплодисменты выступавшим ребятам, подтвердили искренность мыслей всех присутствующих в зале. Лично я был в шоке от того, что среди обормотов-старшеклассников есть ещё нормальные люди, для которых было "не в падлу" выступать на сцене с не модным в своей среде репертуаром...
   По команде заместителя военкома все вышли в фойе, где у занавешенной белой тканью мемориальной доски стоял почётный караул... Пухленькая девушка из 11 класса, в строгом прикиде и почти не накрашенная, смущённо отводила глаза, когда мы пару раз нечаянно встречались взглядом, а коренастый, с взбученными волосами и плоским широким лбом медведеобразный парень слегка покраснел, когда почувствовал накал приближающегося момента...
   Однополчанин Айгиза, Мистер, и сам еле живой вернувшийся из Чечни, снял полотно...
   Минута молчания, возложение цветов, слова благодарности родителям и от родителей Айгиза...
   Через полчаса мероприятие переместилось в спортзал - завершался шестой баскетбольный турнир имени Айгиза. В финале турнира, организованном нами при поддержки дружественных нефтяных предприятий, встретились четыре сильнейших команды города и района. Финал расставил команды по своим заслуженным местам. Третьего места удостоились спортсмены-нефтяники, второе осталось у сборной студентов, а выиграла турнир, уже в пятый год подряд - наша команда, составленная из ветеранов боевых действий...
   После турнира, нас, победителей, изрядно подуставших, голодных, но радостных, ждал плотный ужин в местном кафе...
   Быстро сполоснувшись под тонкими струйками холодной воды единственного в спортзале душа, туда мы и устремились. Столики были заказаны заранее, и мы с удовольствием набросились на расставленную на них еду. Ели быстро, напористо, лихо. Не забывали и о водке, куда ж без неё, русской...
   Часа через два пошли домой к родителям Айгиза. Они знали, что мы придём, мы всегда ходим к ним по завершении турнира, и они неплохо подготовились к нашему визиту: пельмени, салаты, чай и водка против наших подарков, грамот и Кубка чемпионов смотрелись неслабо.
  
   Мать и Отец погибшего. Мистер, Валера, Фарид, Таджик, я. Остальные, откланявшись, разошлись по домам. Остались самые стойкие.
   - Третий...
   Третий тост. Встаём. Пьём не чокаясь, молча. Мышцы натянуты в струну, подбородок прижат к шее, взгляд устремлён вдаль. Мы всегда так пьём третий.
   Выпили. Зажмурились. Закусили. Все сели на места, и только Валера остался неподвижно стоять на месте. Мы смотрели на него снизу вверх, а он довольно долго не шевелился, лишь наполненная водкой рюмка дрожала в его богатырском кулаке.
   - Фу! - наконец он опустошил тару и поднял её, порожнюю, над головой, затем, быстрым движением, с силой, но достаточно аккуратно, чтобы не разбить, вернул рюмку на стол.
   Тяжело опустившись на табуретку, Валера обмяк, ссутулился. Приблизив лицо к столу вплотную, захмелевшими глазами он впился в дно рюмки и грустно молчал. Белки глаз покраснели настолько, что, казалось, покраснели и зрачки. Дышал он тяжело, и я, сидя прямо напротив него, слышал, как он натужно втягивает воздух носом и выпускает его изо рта с маленькими пузырёчками.
   - Всё... - Валера собрал пальцы в кулаки и упёр их в свои щёки. - Не могу! Не могу... - закрыв глаза, он внезапно затих, словно прислушиваясь к своим мыслям.
   Стало тихо и страшно. Как перед боем. Последним.
   - Простите меня, родители! Простите, отец, мать! Простите, что я пришёл живой, а ваш сын... - тихий шёпот Валеры разорвал тишину громом. - Простите...
   Валера соскользнул с табуретки на пол и встал перед Матерью на колени.
   - Мать, ты прости меня! Прости! Я больше не могу! Не могу так жить... Лучше бы я погиб! За что я жив?
   - Валера, сынок, успокойся! Что ты говоришь? Ты что? Вставай, сынок!
   Валера медленно завалился с колен вперёд и, ударившись лбом об пол, заплакал. Больно ударяя кулаками по полу, он застонал:
   - Зачем? Я же отвоевал своё! За что мне это? За что? Вот это вот всё... мне... у-у-у...
   ...Когда мои пацаны умирали, я ничего сделать не мог. Да, я стрелял, пулял из подствольника, швырял гранаты... А они всё равно умирали...
   ...Я помню... я всё помню! Всё! Тогда, в горах в мае 96-го, когда он смотрел на меня своими бездонно-голубыми глазами и что-то бессвязно шептал, я ничего не чувствовал, просто воткнул ему промедол и замотал культи тряпками. Я ничего не чувствовал, я, автоматически, бессознательно выполнял команды взводного, тащил его, раненого, к вертолёту. Когда я передавал его летунам, он, вдруг, на несколько секунд, пришёл в себя и проронил: "Вот и всё, Валер, я умираю... Но мне повезло - я умираю... А ты будешь мучится всю жизнь...". Тогда я ничего не понял. А сейчас - я всё понимаю. Я чувствую. Когда он ко мне ночью на этой вертушке прилетает - я всё чувствую. Когда я его кровь на своих ладонях вижу - я всё чувствую. Когда я вижу, как какой-то офицер, шакал подлый, отнимает у него броник и в панике забивается под БМДшку, закрыв броником башку, я всё понимаю. Когда он, с криком, подлетает после взрыва, я всё понимаю. Понимал бы тогда, я бы этого браного старлея урыл бы на месте, шакала! А там мне было двадцать лет, всего двадцать лет, и я ни хера не понимал. Сейчас понимаю. Сейчас чувствую. Когда я новости из Чечни смотрю - я всё чувствую. Я - живой. И я - мёртвый...
   Валера рыдал. Громко. Надрывно. Страшно. Катаясь по полу кухни, он бил кулаками себе по лбу, по груди, по ушам.
   - Суки! Суки! Что они с нами сделали? Суки! - Мистер рухнул со своей табуретки на спину и, упав рядом с Валерой, захрипел, выпуская изо рта пену.
   Глядя на них, не выдержал Фарид. Закрыв ладонями лицо, он тихо заплакал, запрокинув голову назад и спиной припав к стене. Таджик, выпучив пьяные глаза, затряс головой и до боли заломил свои пальцы назад. Не выдержал и я. Кухня в миг наполнилась несчастными, старыми людьми, выплеснувшими свою боль наружу.
   - Суки! Они же на нас бабки делали! На нашей крови! Мы же умирали там, пока они... Уроды вонючие! Уроды! - Мистер, поднявшись на колени, обхватил Валеру за плечи и приподнял. - Валера! Смотри, брат, что они со мной сделал! - Мистер ткнул себе пальцем в шрам на виске. - Я же чуть не сдох там! Я чуть не сдох!
   - Мы - жертвы, я знаю, мы - жертвы! - Валера встал на колени рядом с Мистером и обнял его. - Но я не хочу быть жертвой! Хватит! Хватит терпеть и молчать! Хватит быть бараном на бойне! Хватит слушать команды этих уродов! Я им отомщу! Я им отомщу!
   - А-а-а-а! - Мистер уже не плакал, а орал на весь дом. Сжимая Валеру в объятиях, он зашептал:
   - Ненавижу этих чёрных урюков! Ненавижу! Бляди, скупили всю страну! Валера, они же везде, они - везде! Купили себе паспорта, купили дома и машины, купили чиновников, и живут спокойно! Они живут, Валера! Они пользуются всем тем, за что мы воевали! А мы? Я работаю по 12 часов в сутки, чтобы дома была еда! Я не умею воровать! Я не умею быть бизнесменом! У меня голова болит, она каждую ночь колется надвое после миномётных обстрелов! Как мы можем спокойно смотреть на чурков этих, вонючих, когда они пацанам из моей бригады головы отрезали в Грозном?! Го-ло-вы! Резали, как животных! Кишки вырывали, вырезали глаза, отрывали уши! Живым! Пальцы выдёргивали! Суки, бля! Я до конца своих дней не забуду! До последнего дня... Мы не должны забыть... Надо помнить!
   У нас в августе ЗИЛы полные, до бортов полные, двухсотыми уходили на Ханкалу! Вздувшиеся, разодранные, разорванные трупы! Полные машины таких трупов! Это же чьи-то дети, чьи-то братья... и мои друзья! Я должен забыть? Должен простить? Я должен жить с чурками, этими бармалеями погаными, в одном месте... в обществе? Хер!!!
   На блоках пацаны сидели, десять дней в окружении бились! До последнего патрона бились! А потом взорвали себя! Чтобы духам не попасть в лапы, бахнули сами себя! Там же татары были, и башкиры, мусульмане! Документы выкидывали, погоняла русские друг другу давали, шифровались! Если кто из мусульман в плен попадал - хана, голову отрезали, потрошили, на всю улицу раскидывали останки! У русских, ну, у христиан, ещё был шанс быть обменянными на пленных духов, а нам в плену сразу пиздец!
   Крыши ехали повзводно! Жара, дышать нечем, пить нечего, жить не охота! Бродишь, как в параллельной жизни, как в игре компьютерной, тыркаешься из угла в угол, и глазам своим не веришь! Думаешь, сейчас зажмурюсь, а как глаза открою, так и исчезнет эта вся бредня!
   А госпиталь? Там пацаны пачками дохли, как мухи, дохли! Ни фамилии, ни имени, ни адреса! И всем похер! В Ростов! В лабораторию! И пиздец! Был пацан, и нет пацана!
   Кто мне скажет, кто докажет, что я забыть это должен? Кто? Хер! Пока жив, помнить буду, и придёт день, а я клянусь, что он придёт, и я скажу своё слово! Все получат по заслугам! Кто честен и чист - будут вознаграждены, а мразь и падаль - будут биты! Будут!
   - Суки, падлы! Я им напомню, я им напомню, как они нас резали! Я их сам зарежу, сволочей! - Валера вскочил и, размахивая кулаками, шатался из стороны в сторону, задевая плечами то косяк двери, то стену напротив. - Суки! Чёрные суки!.. Фарид, ты чего притих? Пошли на рынок! Чёрных резать будем! Я им сейчас за всё отомщу! Я их, падла... А-а-ам-м-м... Бляди, всю душу мне, всю душу извели... Они мне ответят, ответят... Фарид, пошли на войну, пошли на войну!
   Фарид, выйдя из оцепенения, встал:
   - Мать, ты извини нас, мать! Ты же знаешь, как мы тебя любим! Сейчас пройдёт, истерика пройдёт, и мы уйдём...
   - Ребята, вы что! Всё хорошо! Не беспокойтесь, всё хорошо! Лучше вы здесь оставьте всё дурное, что вас переполняет, чем на улице драки устраивать!
   - Бли-и-ин! У меня же братишка младший в Чечне! - Валера громко пнул кирпичную стену, только чудом не сломав пальцы правой ноги, пнул ещё раз левой, но потише. - Через десять лет после меня! Как сейчас мама моя спать должна, а? Двое сыновей - "чеченцы"! Я ей тут - псих долбанутый, и младший там - год уже служит! Писем нет - год! Как мама моя жить должна? За что?
   - Бля, что за хрень? Что за хрень? - рвал волосы на голове Таджик. - Что это, а?
   - Мать! Да я этих, мать! - Валера скидывал с себя пиджак. - ВДВ - круче всех! Слава ВДВ! Мать, слышишь, мать, мои сыновья, они вырастут, они будут служить в десантуре! Будут служить! И не этим пидорам-олигархам, а народу! Великому русскому народу! А этих ельцинских пидоров мы всё равно всех перевешаем! Мы... - он расстегнул, оторвав половину пуговиц, рубашку, и скинул её вслед за пиджаком, оставшись в одной застиранной тельняшке, - мы сражались за Родину, а не за жополизов-министров и их рублёвскую Москву! А за смерти пацанов - они ответят! И перед нами, и перед Господом! Эти все... министры эти... и чечены... они все за одно! Они вместе против России моей, против Родины, против моих детей!
   Мать, как ты? как? ты! терпишь этих уродов, когда они твоего сына убили! Они! Убили! Твоего! Сына! Мать! А ты сидишь, и ничего не делаешь! Мать! Ты что? Как ты живёшь? Почему ты, мать не едешь в Москву к президенту? Вас же много, целая страна, сто тысяч одиноких матерей, потерявших на этой войне своих сыновей! Почему вы все не едете в Москву и не требуете, не душите пидоров кремлёвских!
   Мать, тебе кто-нибудь из них помог? Помог? Нет! Хрен, не помог! Забрали сына здорового, вернули в консерве! На, забирай, хорони! И живи потом, плачь, и гордись, что сын твой за родину погиб! За какую, нахер, родину?
   Почему мы терпим, стонем, локти свои кусаем, ползаем, плачем, молимся ночами втихую, и молчим? Почему? Мы же можем объединиться - матери и ветераны, и затоптать сначала чеченов, а за ними и депутатов этих, генералов, губернаторов, всех сук можем сбагрить! Чего мы ждём? Кого боимся? Ментов, которые режим этот стерегут? А ОМОНы, мы же вместе в одной упряжке на духов пёрли! Неужто сейчас ОМОНы и СОБРы против нас пойдут, против народа своего? Не попрут! Если умные - не попрут! А менты, что нам менты? Сломаем! Сломаем, а, Фарид? - Валера, красный, потный, окончательно распарившийся, упёрся руками в стену и заплакал. Как дитя малое, беззащитное, чистое, невинное. Плечи заходили вверх-вниз. Валера рыдал.
   Фарид зарычал, и, не стерпев, схватив Валеру за запястья, отдёрнул от стены, выкрутил е руки назад, и потащил к входной двери.
   - Всё будет хорошо! Я его на улицу, мордой в снег, и он протрезвеет! Как миленький! Минут через десять мы зайдём!
   - У-у, суки-и-и! - надрывался Валера. Он попытался вырваться, не получалось, Фарид крепче сжал его запастья и Валера кричал в пол. - Мы замочим их щас. Раян, мы с Фаридом на рынок пойдём, завалим щас черножопых чурок! Они меня "за так" не возьмут! Я им! Фарид, ты, брат, со мной? Афганская десантура со мной? А? Ты же крутой рекс! Я же знаю, как ты машешься! Тебя же здесь никто не сломает! Да мы вдвоём роту чурок уроем! Ты же меня сам учил, помнишь, до армии учил?
   - Валера, братик мой, младшенький, родной, ты чего? Резать сегодня никого не будем! Поздно уже, рынок закрыт! И зачем их резать? Ты этим ничего не изменишь! Повяжут нас с тобой менты, и посадят. А у тебя трое детей. Кормить их - кто будет? Ты подумал? - совсем ласково нашептывал Фарид.
   - У, суки, менты продажные, твари, охраняют этих черножопых! Они нам спасибо сказать должны, за то, что их завалим! А они? Что эти менты делают? Ничего! Урюки торгуют наркотой! А менты эти их прикрывают! Суки, строят себе дома на наркоте! Пидоры! Завалим ментов вместе с чурилами!
   - Идём на улицу, пошли, Валер! - Фарид выволок Валеру в коридор, и оттуда на мороз, на улицу, трезветь.
   Мистер плакал, уткнувшись лицом в пол. Его трясло...
   - Скоро будет война... скоро будет война... Это всё неспроста, Ирак этот, Балканы, Иран, евреи мочалят арабов, в телеке сплошь и рядом секс и насилие, детям смотреть не на что! Это не просто так! Из нас делают зомби, чтобы окончательно прибрать Россию к своим грязным лапкам! Нашу, между прочим, Родину, Россию! У меня сердце болит, у меня...
   - Ты чего? - я похлопал друга по спине. - Всё хорошо?
   - Клянусь, будет война! И не известно ещё, встанем ли мы, встанут ли миллион ветеранов на защиту этого вонючего государства и этих вонючих правителей, или мы будем воевать по ту строну баррикад... Кто знает? - голоса Мистера почти не было слышно, он уткнулся носом в палас, но продолжал медленно говорить:
   - Я до последнего буду свою Родину защищать, до последнего! И моя Родина - это не Кремль и его гоблины, это мой дом, это моя жена и мой сын, это моя мать и мои братья, мои друзья... Вы со мной? Я спрашиваю: вы со мной?
   - Конечно... - я попытался перевернуть Мистера с живота на спину и привести в чувство, но не смог, сил не хватило.
   - Помоги ему, сынок! - Мать дёрнула Таджика за пиджак. - Помоги!
   Таджик, наконец-то вернувшийся со своей войны на землю, встрепенулся, встал на ноги и, сам качаясь маятником, помог мне поднять и довести Мистера до ванной комнаты и ополоснуть ему лицо. Мистер немного ожил и смог выйти на кухню сам.
   Усадив Мистера на стул, Таджик налил нам свежезаваренного чаю с лимоном. Шустро закусывая бутербродами, Мистер быстро выпил чай и обтёр покрасневшее лицо полотенцем. Громко дыша, он прошептал:
   - Извините меня, Родители! Меня просто как током шибануло. Извините!
   - Ничего сынок, мы всё понимаем. Всё нормально, не беспокойся! Я знаю, вам иногда нужна психологическая разрядка, и кто, если не мы, сможет вас понять...
   - Знаете, мне ротный столько много о вашем сыне хорошего рассказывал! Я же в Грозный прилетел уже после гибели Айгиза, и я был так горд, что у нас в роте лучшим наводчиком-оператором, лучшим - за всю войну, считали Айгиза! Ротный всегда ставил мне Айгиза в пример... И я старался не подвести его память...
   - А я хорошо помню его похороны! Столько народу собралось тогда! Я помню. Так было... грустно... ужасно...
   Я вспомнил себя, как я привёз в соседнюю деревню двухсотого из Душанбе. Как я заходил к убитому в дом и смотрел в глаза его родителям и сестрёнке. Сестрёнка мелкая совсем, глазками хлопает, понять не может, чего солдаты в дом пришли. Мать поняла сразу, кто и зачем приехал, головой замотала, запричитала: "Нет, нет, нет, ошиблись наверно, наш в Душанбе служит! Или заболел он, или что с ним стало?" Отец молчал, лоб в морщинах, глаза в пол, сгорбился весь, чуть не упал. Дед вышел из коморки какой-то, старый, кривой, ветеран войны, в тюбетейке, в носках шерстяных, с планкой наградной на потёртом пиджаке. Посмотрел дед на нас, плюнул, прошептал что-то, и дверью хлопнул. Я сам чуть от разрыва сердца не упал, когда он хлопнул!
   Поклонился я им, в сердцах так, до пола, а чувствовал себя так... не знаю, как сказать даже, паршиво так! Это ужасные ощущения, отвратительные, - привозить родителям их сына в цинке! Я боялся сильно, думал топором меня зарубят, за то, что я живой остался, а сын их - там в железке лежит... Думал, зарубят... А меня так хорошо приняли, накормили, в баню сводили, всё о сыне расспрашивали, о его последних днях. Офицер-то, сопровождающий, он ничего не знал, его в Душанбе уже к нам в самолёт из штаба подсадили, вместо нашего прапора, который со взлётки снова на заставу поехал. И офицер всё молчал, а я говорил. Два дня говорил, пока мы у них были... Потом меня отпускать не хотели, оставайся, говорят, у нас, не хотим, говорят, чтобы ещё один наш парень на никому ненужной войне на чужой земле погибал...
   - Вы пейте чаю, ребята, пейте... - Отец подлил заварки, достал ещё печенье, нарезал колбасы и сыра.
   - А мы и пьём, батя, пьём!
   - Ладно, я пойду на улицу, гляну, чего там с нашей десантурой делается. Лишь бы не грохнули на пару кого-нибудь! - я накинул куртку и вышел в подъезд.
   В подъезде было темно и скользко. Спускаясь медленно, чтобы не упасть, я выбрался на улицу.
   Что я увидел на улице? Ужас! Дубак, ветер, температура под минус тридцать, а наши добры молодцы, в одних джинсах и тельниках, в обнимку валяются на снегу, в самом сугробе. Куртки, шапки, пиджаки и прочая одежда, включая зимние ботики Фарида, были разбросаны десантниками и ветром по всему двору. Несколько пацанов, лет десяти, стояли поодаль и тыкали в непонятных дяденек пальцами, женщины и прочие люди обходили сумасшедших демонов в голубых тельняшках далеко стороной.
   - Вы чего делаете, мужики? Заболеете же!
   Фарид, привстав, приподнял Валеру за шкирку и бросил его через себя известным приёмом. Валера, приземлившись на спину, изловчился с прыжка вскочить и с размаху двинуть Фарида в ухо. Фарид покачнулся, но равновесия не потерял, качнув головой, приготовил кулаки к бою. Валера же, встав в оборонительную позицию, грозно водил раскрытыми ладонями вдоль лица пострадавшего.
   - Валера, ты чего, опух? - закипая от гнева, я бросился на него с кулаками. Фарид меня остановил:
   - Не лезь! Пусть парень пар выпустит, пусть здесь кулаками помашет! Мне он ничего сделать не сможет, а вот народ на улице покалечит, если его сейчас в таком виде домой вести!
   Валера ринулся в атаку. Фарид, блокировав прямой удар с левой, сам двинул другу в лоб. Валера удара не ждал и, приняв всю сила удара по полной программе, качнулся назад, чуть не опрокинувшись на спину, но тут же взял себя в руки и, изъёжившись, долбанул партнёра с левой в челюсть. Фарид ойкнул. Валера опустил руки и закричал:
   - Ой, что ж я делаю? Прости, брат, прости меня, молодого! - он упал Фариду в объятия и, хрустя пальцами у друга за спиной, снова завыл что есть сил:
   - Ум-м-м! что мы делаем-м-м-то?... Прости... Афган и Чечня, десантура, мы же вместе... мы сила... мы вместе... братья... навсегда...
   Пока я собирал вещи рукопашников, они опустились на колени, лицом к лицу, упёрлись лоб в лоб, и ударами средней силы наперебой били друг друга по плечам. Если бы они были девушками, то сейчас, наверное, они бы расцеловали друг друга в порыве чувств, а так, приходилось бить.
   - Раяныч, ты где ходишь? Иди сюда! - покрутил головой Валера. - Иди сюда, десантура! Ум, бля... Ты же знаешь, как я вас всех люблю! Да я за вас утоплю, любого сломаю!
   На улицу выбежал Мистер. Увидев десантников в такой позе, он не выдержал, и сам, голося, рухнул в их объятия.
   Подошёл и я, бросил собранные вещи рядом, наклонился к мужикам, Мистер дёрнул меня за ногу, и я упал сверху этой ревущей и стонущей пирамиды боли. Обнявшись, мы плакали, орали, клялись, говорили о новой войне, да мы все плакали, чёрт побери, так эмоционально говорили, так тяжело на сердце было, так тяжело, слов нет...
   Люди, выходившие и входившие в подъезды, с недоразумением и презрением смотрели на нашу четвёрку, на одежду, кучей громоздившуюся на снегу, на оторвавшиеся с пиджаков и лежащие вокруг нас медали... Они не понимали нас. Да и нужно ли было нам, чтобы нас кто-то понимал?
   На улицу вышел Таджик. Оглядевшись, он подошёл к нам:
   - Уроды, вы что натворили? Вы сами-то поняли? Такой концерт перед матерью устроили! Дебилы контуженые! Матери и так не сладко, ещё вы, то есть мы... Эх, мужики!
   Отряхиваясь от снега, мы поднимались на ноги, одевались и виновато молчали. До нас и до самих дошло, что мы наделали.
   - Ничего, ничего... Ведь не каждый день мы так... Один-два раза в год... - оправдывался Фарид.
   - Ладно, - в сердцах махнул рукой Таджик, - я извинился перед Родителями за всех. Они поняли, простили. Нам ведь важно, чтобы они нас поняли и простили? Вот именно!
   Обнявшись, в куртках и пальто нараспашку, в надетых криво и наспех шапках, неровной походкой и с песнями, мы шли по середине проезжей части. На душе стало легко-легко: ветер выветрил тягостные мысли, слёзы избавили от дурных предчувствий, водка выгнала дурь. Мы будем жить! Спокойно... Целых полгода... До дня ВДВ...
  
  
  

(март 2006г.)

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   5
  
  
  

Оценка: 8.63*22  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2015