# Внук

Иван Донецкий

Иван Донецкий

Внук

-- Сергей Иванович, реанимация беспокоит...

Усталость, в ответ на вызов, выудила из подсознания Белова слова "я починил сегодня тридцать мудил", но, выслушав незнакомого врача, он ответил:

-- Хорошо, если надо, приеду.

Опустив руку с телефоном, смотрел в стену перед собой, вспоминая, в каком романе Селина прочёл их. Раньше, когда он думал обеспечить медициной достойную жизнь, коллега-мизантроп нравился литературным талантом и откровенным цинизмом. Постарев, почувствовав, что сил на изящное презрение к государству и пациентам нет, он перестал читать его романы и, точно загнанная лошадь, в мыле, с разорванными губами брёл по жизни, послушно реагируя на шпоры и удила. "Боже, как всё надоело. Когда и кем я проклят?" Еле заметная врачебная тропинка, обильная пустыми хлопотами, вилась под ногами через третье государство к могиле, запах которой он уже чувствовал.

-- Поесть, успеешь? - поинтересовалась жена и тон ее, участливый и заботливый, показал ему со стороны его врачебную судьбу, от блеска которой к вечеру его особенно тошнило.

-- Да, пошли они! - огрызнулся он. - Пусть ждут. Не подохнут, а подохнут - и хер с ними.

-- Не ругайся. А куда тебя вызывают?

-- В девятку. Там отмечают время приезда, отъезда, точно из своего кармана платят.

-- Ну и не спеши. Как платят, так и работать надо.

-- А сама приходишь за пятнадцать минут, - усмехнулся он.

-- Так мне смену принять надо, детей посмотреть.

-- То-то и оно.

Помолчали. Белов с тоской посмотрел на полки с книгами, до которых последние годы у него не доходили руки. "Тюрьма из врачебных обязанностей с ежедневными проверками и грамотой к празднику - вот наша жизнь. Даже не сахарок, а бумажка". Лицо его искривилось, как у плачущего мальчика. "Укатали сивку крутые горки, - подумала жена, взглянув на мужа. - Скоро мы тут все передохнем. Выжмут и выкинут". Но вслух спросила:

-- Купаться будешь?

-- Да. Искупаюсь, покушаем, серию посмотрим, и поеду, - ответил он, снимая потную рубашку. - Душно сегодня.

-- В тени сорок пять. Дождь обещали.

Вода смыла усталость. Выйдя из ванной, он увидел, что в комнатке, которую они называли "спальней", между кроватью и телевизором, их последними довоенными покупками, примостились два кухонных табурета.

Супруги Беловы, психиатр и педиатр, оба пенсионного возраста, последний год смотрели только российские сериалы. Под них они кушали и собирались на работу. Он закачивал сериал на флешку и ставил на паузу, чтобы почистить зубы или побриться. Серию, в отличие от фильма, можно проспать. Она не мешает думать о своем и отдыхать после работы. Врачи из Донецка разбежались, кто из страха, кто за длинным рублём. Беловым приходилось работать, как в партизанском лагере, за двоих, троих. "После развала Союза нас грабили, вынуждая работать по советским расценкам. Теперь грабят вдвойне, - думал Белов. - Не удивлюсь, если этот бизнес-проект растянут лет на сто".

Сергей Иванович посмотрел на жену.

-- Если тебе мало, возьми у меня, - сказала Любовь Ивановна, поняв по-своему взгляд мужа, и повернув к нему свою тарелку нетронутой частью яичницы.

-- Я наелся.

-- Что-то мало.

-- На работе поел, - соврал он.

Они не жаловались, но будущее было их постоянной болью. Не своё, на которое они махнули рукой, а детей и внуков. Молодёжь болталась, как неприкаянная, в донецкой, трижды проклятой жизни. Болталась, без малейшей надежды на просвет, под дурман парадов и концертов. "Я не верю, чтобы это было в двадцать первом веке, - роптали то тут, то там. - Это какой-то кошмар с пиром во время чумы". Кошмар этот скрывался, как постыдная социальная болезнь, и тянулся пятый год.

-- Светка звонила. Артём опять не ночевал, - сказала Любовь Ивановна.

-- Дело молодое.

-- Молодое-то молодое, но год уже пьет и не работает. Ты бы поговорил с ним.

-- И что я ему скажу?

-- Кто из нас психиатр? Найди слова для внука.

-- Пацан, один, после выпускного выжил, его девушку убили... Отец погиб...

-- Так, сколько времени прошло, пора бы уже...

-- Для застревающих личностей...

-- Делать-то что?

-- Обстановку сменить, работу найти...

-- Он уезжать не хочет. Обострения ждёт.

Судьба единственного внука отравляла их старость, загоняла в могилу. Они прокляли тот день, в далёком четырнадцатом, когда он пошёл посидеть с одноклассниками в беседке. Из шести нарядно одетых вчерашних школьников, трёх девушек и трёх парней, с красными лентами через плечо, с золотыми буквами "выпускник" - выжил один. Пятерых забили железными прутьями за отказ кричать "Слава Украине". Заезжие это были идиоты или свои, донецкие, никто не знал и не узнает. Пять могил, пять крестов, без суда и следствия, - и автомат в руках выжившего, который из больницы ушёл в ополчение, где уже мстили отцы погибших. Через год отца Артёма ранило, а он не смог остановить кровь. Ранение было смертельное, но сын винит себя. Сначала переводился из части в часть, "гонялся за войной и бендерами", потом послал командира, приехавшего в Донецк для соблюдения режима тишины.

-- Они едут сюда зарабатывать, и те и другие, а я отца с Настей прощать не собираюсь, - говорил Артём, всё чаще пьяный, с лицом до краёв залитым ненавистью.

Месяц назад он пришел ночевать к деду с согнутым вбок туловищем. Сказал, что нёс в правой руке тяжелую сумку, помогал девушке и потому не может разогнуться. Белов промолчал о диагнозе, а утром поговорил с внуком. Употребление наркотиков он категорически отрицал. От алкоголя и тяжёлой сумки не разовьётся серотониновый синдром, возразил дед, но внук стоял на своём. Хотелось не верить глазам психиатра, забыть свой опыт, но...

-- Доктор, я у вас под домом, - прервал незнакомый голос мысленную жвачку Белова.

-- Скорая? - спросила жена.

-- Угу.

Белов пожал руку шоферу, молча сунул в блокнот командировку и рапорт.

-- В реанимацию? - уточнил шофер.

-- Угу.

Очередной суицид мало интересовал Белова. Сколько он видел их? Он ехал по родному Донецку не за рулём и с интересом смотрел по сторонам. Пустынные улицы Киевского района с редкими светящимися окнами многоэтажек остались позади. Центр города не знал о них и не помнил. Здесь жили другой жизнью. "Пятый год одни убивают, другие пеленают ради крымских мостов, северных потоков, чемпионатов мира и прочей ерунды. Хижины дяди Тома стали многоэтажными. Рабство видоизменилось, но не ушло". Белов с грустью отмечал растущую заброшенность Донецка, провинциальность его. Казалось, что река жизни пошла в обход родного города, оставив плескаться в грязи старого, высыхающего русла обречённых обитателей его. "Нет, улицы освещены даже лучше, разметка свежая, но число спившихся, бомжевато одетых растёт. Почему подлость ведёт к материальному успеху, а честность и порядочность - к упадку? Неужели воры - двигатель прогресса, а воровское, капиталистическое общество самое лучшее? - спрашивал он. - Ведь мерзкая раньше жизнь была, всё продавалось и покупалось, а город, опутанный ею, цвёл..."

-- Приехали, доктор.

Белов позвонил в отделение, пригласил дежурного врача. Минут через десять пришла молодая женщина в белом халате и снова, вслед за медсестрой, предложила посмотреть больного.

-- Вы мне сначала расскажите о пациенте, о поведении его у вас, а потом я посмотрю, - возразил Белов. - Родственники у него есть?

-- Мать должна подъехать.

-- Отлично. В сознании?

-- Да.

-- Что рассказал?

-- Сказал, что всё надоело.

-- Что именно?

-- Война, бардак и прочее. Я с ним подробно не беседовала. В крови - алкоголь и наркотики. Суицид не отрицает.

-- Кроме суицида в состоянии опьянения, что необычное или странное делал и говорил?

Доктор пожала плечами. Белов одел синий, бумажный халат.

В палате, под капельницей с бледным, одутловатым лицом, с запекшимися губами лежал его внук, Артём.

30.06.2018 г.


6