# Старик

Иван Донецкий

Старик

Глубокий старик, спрятавшись от холода мартовской ночи и шквального ветра, налетевшего на Донецк, спит в одноэтажном доме и не помнит во сне, что живёт на улице Ахромеева, тамбовского крестьянина, поднявшегося, службой и ранами, до Маршала Советского Союза. Этот Маршал, убивший себя со словами: "Не могу жить, когда гибнет моё Отечество", сделал бы честь любому государству, но, видно, судьба его - это зеркало. Теперь след Ахромеева, у которого украли не только Отечество и жизнь, но и маршальский мундир, вскрыв могилу в ночь похорон, стирают с земли вместе с домом донецкого старика, точно бьют зеркала, чтобы не отражаться в них, не видеть дел своих...

Пока старик спит, одни целятся в него и стреляют, другие брызжут слюной на паспорт ДНР, который получил, минуя очередь, длинноволосый мужчина, в рубахе с черепами, с пальцами в металлических перстнях. Этот мужчина хрипло кричит, что Донецк - это душа Украины и сапогами не вытоптать душу. Старик же спит и не слышит его, не ведает о российских писателях, которые в уютной студии спорят о Русском мире. Спит и Донецк под прицелом. Через минуту человек нажмёт кнопку и убьёт другого человека, уничтожит его квартиру. К счастью, смерти дончан, как и насильственные смерти сельскохозяйственных животных, не напрасны: о них талантливо напишут, расскажут, споют, снимут фильмы и накормят в Киеве, Москве, Париже жён, детей, любовниц.

Этой ночью старику с седой щетиной повезло, его не убили. Утром он говорит на ломанном русском о том, как вышел из разбитого дома и ничего в темноте не увидел. Жена его, тоже подслеповатая от старости, сказала, что-то горит. "Соседи побежали... пожарный машина приехал... потушил... у нас на том сторона ещё больше завалили... а мне восемьдесят семь лет... я не могу что-то сделать". Пока старик говорит, а молодые люди в камуфляжной форме ремонтируют его разбитый дом, камера привычно скользит по развалинам, по выбитым стёклам, по зазубренному минному осколку длиной с ладонь. В этот раз он остыл вне тела человека. Звучит музыка и всем донецким кажется, что эта музыка, точнее, канитель будет вечной. Уже как-то стыдно напоминать миру, что пока мы спим, в нас целятся и стреляют, убивают наших стариков и детей, называя это политикой.

Все знают, что каждый снаряд имеет фамилию, имя, отчество, знают людей, стреляющих, знают и говорят с ними в студиях, пожимают им руки, дают награды. На обвинения в убийствах эти люди отвечают: "Это не мы". Наглое враньё их принимается, словно мир вернулся в докриминилистическую эру, словно снаряды - это мухи, прилетевшие невесть откуда, загадившие портрет в заброшенном доме и невесть куда улетевшие.

Впрочем, пока старый армянин плачет у разбитого дома, а другие донецкие старики ждут своей очереди, третий год, хлебая бедствия земной жизни - кто-то ведёт переговоры, репортажи, торгует, богатеет, пишет книги, получает ордена, премии, делает карьеру и совершает кучу нужных и полезных дел, которых без убитых стариков и детей не было бы.


1