Аннотация: Данное произведение - 1/5 часть целой книги и ранее уже было выложено в сети. Продолжение будет по мере возможности.
КОМЕНДАНТСКИЙ ПАТРУЛЬ
(издавался издательством "Эксмо" в 2007, 2010 году)
КОМЕНДАНТСКИЙ ПАТРУЛЬ.
ОТ АВТОРА.
Эта история случилась в десятое лето, как был разрушен Грозный.
Данная книга не является сведением с кем-то личных счетов. Как и люди, выступающие в ней, не могут быть причислены к тому или иному лагерю положительных и отрицательных героев. Все это - только мое, сугубо персональное мнение. Часто здесь больше негативных персонажей, чьи поступки я сужу по себе, но это не значит, что не было людей лучше меня. Были и много. И пусть никому не придет на ум, что чеченцы здесь обвиняются в трусости. Конечно, были и такие, но не большинство. Были и русские. И нельзя судить по одному или нескольким обо всей нации. Все же большая часть моих товарищей - это мужественные, бесстрашные воины. И этого не отнять.
Я - Ангара, лейтенант милиции, русский участковый контрактник одного из районных отделов города Грозного. Мои товарищи по оружию - русские и чеченские милиционеры - рядовые участники событий того ушедшего года. С огромной благодарностью всем, кто шагал со мной по пылающей земле Кавказа, посвящается эта книга. Моим, проверенным испытаниями друзьям, моим боевым товарищам.
Эта книга - не воспоминание. Она написана не сегодня и не вчера, а в тот тяжелый 2004 год. Эта повесть о человеческой низости, о храбрости, о дружбе, повесть о том времени, когда так тяжко давался нам следующий день, когда так часто рушились в нем наши надежды, когда так легко была потрачена наша молодость. Это рассказ о людях, ждущих только одного - мира. Идущих в этом ожидании бесконечными дорогами войны. Жестокими дорогами, научившими нас добру. Добру, за которое уже были отданы столькие жертвы, добру, за которое и мы, не скупясь, заплатим своими жизнями. Лишь бы оно было, это добро. Лишь бы все это было не напрасно. Лишь бы был мир.
Мир тебе, Чечня! Мир тебе, земля, задавленная человеческой болью!
"...Всякое царство разделившееся
само в себе, опустеет;
и всякий город или дом, разделившийся
сам в себе, не устоит"
Святое Благовествование от Матфея. 12:25
Чечня. Город Грозный. 6 мая 2004 года. Четверг.
В 05.00 утра я выхожу на пост. По двору отдела шатается толстая унылая фигура. Это местный участковый Неуловимый - видавший виды бездельник, трус и алкаш. Он ненавидит каждую минуту своего поста и горит большим желанием незаметно шмыгнуть в ворота и уехать домой. Но шмыгнуть Неуловимому никуда не суждено, так как на раннее утро намечена всеобщая зачистка.
Когда-то наше начальство объявило Неуловимому несколько выговоров подряд. Объявило их перед строем всего РОВД, при отсутствии самого виновного. Объявило в который раз. А после, в который раз, пыталось изловить его на рабочем месте, чтобы тот лично расписался под своим приговором. Чеченцы много шутили по этому поводу: "Эка, невидаль, - Неуловимому выговор объявили! Да ему плевать на ваш выговор! Вы его сначала хотя бы в отдел приведите, чтобы рассказать о выговоре..."
Я прислушиваюсь. Откуда-то с края земли тянется грозный тяжелый вой. Он подплывает к нашему КПП и сламывает сонную тишину утра.
Прикативший за обещанной ему вчера ратью комендантский офицер, лысый майор Перекур, теперь задумчиво оглядывает наш пустой плац. Он вынимает из кармана "афганки" заскорузлый палец и неуверенно машет им в сторону открытых ворот:
- Там зачистка уже началась... Нам бы войска побольше...
Мы с чеченцем поглядываем друг на друга и не знаем, что соврать. Мы-то, в принципе, готовы... Про объявленную Перекуром зачистку знают все. Однако никто и ухом не повел без приказа дежурного, которого, известное дело, никто не разбудил. А сам он проспал.
Шагая с Неуловимым по кабинетам и кубрикам, мы трясем и гоним на общее построение, валяющихся в кроватях товарищей. Ленивые и расслабленные, они, не спеша, застегивают на себе разгрузки, набивают карманы патронами и гранатами, матерятся и спотыкаются на проходе. Я на секунду заглядываю с собственный кубрик, в тощий мешок с продуктами. "Неизвестно, когда всё это кончится..." - говорю я себе, и пихаю в карман банку тушенки.
В ожидании милиции, расточает свое терпение, прилипшая к КПП армейская колонна.
Через пятнадцать минут после побудки на плацу строится грозное наше войско из целых шести человек. Остальные четырнадцать бесследно исчезли. Не смогли проснуться, или вообще еще вечером бежали домой. За нашими спинами нервно шагает Перекур, который тщательно рассматривает что-то на циферблате часов и втихаря материт чью-то мать.
- Нам хватит! - мрачно сообщает он заспанному дежурному.
Рассевшись по милиционеру на каждый БТР, мы автоматически, как представители местной власти, становимся провожатыми. На одном из перекрестков по разным дорогам расходятся свирепые наши машины. Каждая броня спешит к своему исходному рубежу.
...Один старый анекдот начинается так: "Встретились как-то военный и милиционер..."
Лишь два БТРа из шести, на которых рулили чеченцы, вовремя и без приключений добрались до своего места. Другим машинам, которыми командовали русские контрактники - контра, работенка отыскалась не сразу. Уж мы-то нарулили...
Мой БТР несется вперед... За штурвалом свои люди - русские. Только успевай считать перекрестки! Старший группы армейский капитан, с позывным "Безумный", кричит мне в лицо:
- Нам на 12-й участок, лейтенант! Где здесь у тебя 12-й участок?
Территория района поделена на несколько зон, которые в свою очередь дробятся на участки. И на каждый последний поставлен какой-нибудь участковый. Я участковый 20-го участка, был на нем один раз в жизни, ничего не запомнил, и дорогу показать не смогу даже под пытками. Про 12-й - соседний с моим участок - я слышал краем уха от местного участкового Толстого Бармалея. И тут же выкинул его из головы. Сейчас, кроме, как развести в стороны руками, я ничем не могу помочь:
- Я ничего не знаю! Я тут только четыре месяца работаю!
Дома за такие слова я был бы немедленно схвачен, отколошмачен, поставлен на ковер перед начальством и обеспечен немедленным выговором. Участковый, который за четыре месяца работы не знает, где находится кровный его надел, - неслыханное преступление там в России.
Безумный вытягивает из разгрузки потрепанную черно-белую карту без названий, тыкает в отмеченное крестиком место и говорит:
- Нам сюда.
Это хорошо, что хоть место известно, только вот, как бы его найти...
Еще около получаса Безумный гоняет свой БТР по каким-то кривым улочкам, между брошенных разбомбленных домов, у огромных мусорных свалок, по лесным аллеям какого-то парка. Навстречу нам катится грудой ощерившегося оружия, такой же заблудившийся БТР:
- Вы 56-й участок не видели?
Еще раннее утро и все нормальные люди спят. Разрешить нашу беду просто некому. Наконец мы останавливаемся на какой-то развилке, где Безумный копается в карте, пока не замечает идущую по дороге женщину. Он прыгает с брони и шагает к ней с целью выяснить одну важную деталь. Капитан сует ей под нос бумагу, тычет в помеченное крестиком место, и просит объяснить, как проехать в эти края.
Ну, разве можно женщине давать в руки военную карту?!
Однако та, ничего не смыслящая в этой самой карте, упорно старается не показаться глупой и обидеть нас своим безучастием. Оба склоняются над истрепанным листом и вперемешку водят по нему пальцами.
Кто-то, из сидящих на броне солдат, вспоминает армейскую байку, как военные приехали с картой в лес грибы искать.
Не меньше десяти минут капитан с чеченкой, вежливо перебивая друг друга, так и сяк переворачивают карту. Наконец, отдыхающий на башне сержант-контрактник, спрашивает женщину:
- А, вы, может, знаете, где здесь 12-й участок?
Женщина, которая только и ждала, когда от нее уберут эту заколдованную листовку, радостно отстраняется от карты и восклицает:
- Конечно, знаю! Мы на нём стоим.
В другой ситуации все бы рассмеялись, но мы, известное дело, люди серьезные, да и сама ситуация не повод для веселья. По рации уже несколько раз требовали доложить о начале операции.
Чеченка уходит, и Безумный, рассматривая боевой план, задумчиво поясняет:
- Значит, эта развилка, на которой мы сейчас стоим, и есть отмеченное крестом место. Так... Мы неправильно, не с той стороны, на него заехали...
Внезапно он оживляется и весело кричит водителю:
- Разворачивай машину! Гони к исходному рубежу!
Нормальные герои всегда идут в обход.
Нас выносит на перекресток, с которого на зачистку ушли остальные группы. Капитан считает повороты и диктует путь водителю. На пятом мы заворачиваем и выползаем прямо на покинутую десять минут назад развилку, но уже с нужной, правильной стороны. Довольный такой удачей, Безумный радостно сообщает:
- Приехали!
По общей команде "К машине!", мы валимся в мягкую пыль земли. Солдаты оцепляют развилку, кто-то остается охранять БТР, остальные, подтянув к груди оружие, тянутся тонкой цепочкой в глубину злополучного участка. По обе стороны дороги лежат на обочинах изрешеченные камни руин. Разбомбленные дворы полны свежей зелени, солнца и тишины. Редкие, уцелевшие от огня, или же залатанные уже после боев, жилища, встречают нас лаем собак и немногословными заспанными людьми.
- Слышь, куда так спешили-то? Здесь же никого нет... - встает за моей спиной русский участковый Бродяга.
Его группа в отрыве от нас чистит прилегающую к участку "зеленку". Там ничего нет, кроме корявых пней, лопухов и мокрых оврагов. Там одна тоска и не на чем остановить свой взор. А Бродяга не такой человек, чтоб что-нибудь пропустить. Он бежал оттуда, едва группа вступила в лес.
Вдвоем мы проверяем паспорта у уцелевшего населения участка. Солдаты, не торопясь, следуют за нами, но во дворы заходят редко, больше занимая оборону по кругу дома. Почему-то единственное, что влечет нас здесь - это не к жизни застоявшиеся развалины. Не нарушая их молчание, мы подолгу бродим в этих заплесневелых, позеленевших от времени стенах.
Бродяга был прав: здесь никого нет, и мы зря так спешили с зачисткой. Мы опоздали на несколько лет. Дома, где раньше кипела жизнь, давно опечатала смерть.
Мы даже не успеваем сбить ног. Слишком быстро заканчиваются короткие рваные улицы 12-го участка. Уже пришло время подвести черту под этой зачисткой. Но солдаты находят в одном из подвалов брошенных домов тайник с боеприпасами - схрон. Они вытаскивают наружу несколько новых гранат, кучу еще пригодных патрон и даже блестящую мину МОН-50.
Армейцы запрашивают по рации командование, и вскоре сюда подъезжает СОГ (следственно-оперативная группа) нашего РОВД. Освобожденные этим от бумажной работы, мы с Бродягой дрыхнем в тени БТРа.
СОГ долго собирает разные бумажки, протокола, опрашивает солдат, фотографирует боеприпасы, подвал, развалины дома. Но военные сегодня в ударе. Рассыпавшись по близлежащим хижинам, они, один за другим, вскрывают все новые и новые схроны. Их находят в тех же подвалах, в рассыпавшихся стенах, под прогнившими полами, в заваленных хламом колодцах. Следователь, старший милицейской группы, отказывается заниматься каждой находкой. На такое уйдет уйма времени, и не к чему, кроме лишней макулатуры, это не приведет. Мы делаем проще. Саперы комендатуры сваливают в одну кучу всю эту дрянь, подносят побольше тротила и, одним взмахом руки, обращают в дым бандитскую собственность.
Уже укатило за зенит солнце. Недвижная наша колонна стоит на пустом поле 20-го участка. Над зеленой его равниной встают заброшенные качели нефтяных вышек, рыжих от ржавчины, огромных и мрачных. Давно съедена, припасенная мной тушенка, выпита, оказавшаяся у Бродяги вода. Я сплю, забравшись в густые заросли майской травы. БТРы, то совсем исчезают, то заезжают прямо на меня и вдавливают в землю. Это автомат лежит на груди. Я сбрасываю оружие и вновь проваливаюсь в мертвую пропасть отсутствия.
Поднятый каким-то неуловимым чувством, я мгновенно просыпаюсь. Передо мною трет глаза, поднимающийся с земли Бродяга. Заметно оживились и, пересекая поле, стягиваются к машинам армейцы. Закончился в Грозном еще один несчастливый день.
Завтра придет следующий. С теми же зачистками, такой же невезучий, один в один похожий на прожитый.
12 мая 2004 года. Среда.
9-го мая на параде нашей Победы погиб Президент Чечни Ахмат Кадыров. Это был обычный теракт, где текла обычная человеческая кровь, где, как и везде, присутствовала смерть. Когда его тащили на руках с парадной трибуны, обожженного, пыльного и тяжелого, он был еще жив. Но это скоро прошло.
С оторванной до самого паха ногой, вынесли с парада командующего Северо-Кавказским округом генерала Баранова. Он еще жив, но мы не знаем, когда это кончится.
...Мы были там, на солнечном поле "Динамо", где оба еще стояли на двух ногах. Это нам - внукам советских воинов - звучали их слова благодарности, это нам желали они мирного неба над головой. Мы были там, мы проходили маршем перед их трибуной - русские и чеченские милиционеры Грозного.
Уже третий день мы подолгу торчим на пустых теплых улицах. Мы уже успели возненавидеть свою судьбу, начальство и этот город.
Для отражения атаки боевиков, что, по прочному мнению наших командиров, готовятся ударить по обезглавленной чеченской столице, нами заполнили каждую улицу, каждый перекресток района. Мы выходим сюда в семь утра и не возвращаемся в отдел до позднего вечера. До тех пор, пока не перейдет свой путь солнце, пока не начнет ломить все наши кости. Мы с ненавистью ходим сюда принимать мучительную муку безделья, а нас каждый раз напутствуют, как на неравный бой. Существует, кстати, и сам план этого боя, наскоро разработанный и пущенный в жизнь каким-то местным штабом. Выставленные в шахматном порядке, через сто пятьдесят - двести метров друг от друга сотрудники, обязаны взять под контроль любое дорожное движение, остановить каждую машину и проверить каждого пешехода. А на случай появления на дороге боевиков, в машине или пешком, соседний пост (цитирую слова начальства) "должен успеть принять меры безопасности и прицельным огнем уничтожить врага..." Почему соседний? Да, очевидно. Первый постовой, который их обнаружит (он же без прикрытия!), будет просто убит. И это вне сомнений.
Зато сколь выгоды для второго часового, если не прохлопает ушами!
После громкого этого теракта на некоторых наших сотрудников-чеченцев больно смотреть. Ходят, как побитые, а на устах одно: "Что теперь будет?" Зато ничуть не приуныла русская контра: "Что будет - то и будет!" Для нас смерть Кадырова - это лишь кощунственный повод успокоиться насчет собственных заработков: зарплата, которую по прочным слухам хотели вот-вот урезать, теперь точно не упадет не на рубль. Война продолжается.
Начальник нашего РОВД Тайд - старый седой полковник с громадным животом и красными пятнами на запитом лице - каждое утро лично гонит нас в город:
- Очень трудно стало у нас в Грозном. Очень. Разведка ежедневно доносит об активизации противника. Поэтому, считаю правильным, каждому назначить его судьбоносное место в этом городе! Каждому указать пост, с которого ни шагу назад! Стоять, как вкопанному! Ни влево, ни вправо!..
Между нами свое прозвище "Тайд" начальник получил в честь знаменитого стирального порошка, который и отбеливает, и отстирывает, и чего только не делает. Единственное, что запоминалось в его выступлениях, так это ежедневные угрозы в наш адрес:
- Я вас выведу на чистую воду! Я вас так ототру, что мама родная не узнает! Людей из вас сделаю вот этими руками!..
...Я уныло брожу по судьбоносному своему месту и не знаю, куда бежать от тоски.
Грозный - великое горе солдатской моей судьбы - выводит на солнце ослепительные свои развалины. Пущенные под каток войны, сбитые с ног, растерзанные и разбитые, лежат вдоль дороги забытые людьми дома. Проросшие зеленой травою крыши светятся крупными каплями ночного дождя. В загнивших оконных рамах нет ни одного осколка стекла.
Прямо передо мной стоит 31-й блокпост Приморского ОМОНа. На его гигантских, из древней рыцарской сказки воротах, болтаются рогатые буйволиные черепа - мрачная выдумка безвестного зодчего.
По ту сторону улицы, в сотне метров от меня, "ловит боевиков" русский участковый Ахиллес, - добрейший великан с белой лысиной над розовыми квадратами ушей, - самый здоровый среди контры воин. Дальше стоят посты чеченцев.
Не желая лезть на сырую обочину, я не ухожу с дороги. Подходит скучающий Ахиллес. Какое-то время мы стоим на бетонной полосе, пинаем мелкие камушки, и совсем не останавливаем машины. Беспрерывно чихает Ахиллес.
- Будь, - желаю я ему.
- Буду, - зажимает он нос.
- Долго будь.
- Долго буду.
- Надейся, надейся... - успокаиваю я.
Снялось с позиции и отмаршировало на запад утро. Поднялось в небо тяжелое солнце Кавказа.
Сбежав с дороги, мы отсиживаемся под деревьями обочин на огромной газовой трубе. Сюда не доходит солнце, но из лопнувших железных швов постоянно сочится вонючий газ. Не зная, как победить этот день, мы принимаемся за обсуждение самых свежих слухов и сплетен. Самая свежая, а потому и самая невероятная, такова: в ближайшие дни все отделы милиции в Грозном разбавят кадыровцами.
- Мышиная возня... - вздыхает и отворачивается в сторону Ахиллес.
Я, припомнивший эту новость, совсем в нее не верю и думаю о другом. Подыхая с тоски в этом городе, я гадаю, дотяну ли до своего главного в жизни праздника:
- Когда же Третья мировая?! - возмущаюсь я и уже соображаю насчет обеда.
"Вы, если в милицию жрать пришли, то даже не надейтесь на трехразовое питание! У нас идет война! И те, кто сейчас думает о желудке, - это не работники, это тунеядцы и бездельники, которые ни хрена не хотят работать!.." - одно из последних определений Тайда "про вечное".
В полдень мы, "тунеядцы и бездельники", тремся у какого-то магазина и сбрасываемся на работенку для своих желудков. Закинув за спину автомат, и взяв в обе руки колбасу и хлеб, я подозрительно тыкаю в выбранное Ахиллесом молоко:
- Дристос воскрес?..
- Поменьше о вечном думай. Небось, не воскреснешь. Я всегда пью и ничего.
Зачем мы здесь сидим, мы не знаем и сами. На дорогу давно никто не смотрит. Боевики, война, победа - это сейчас что-то далекое от нас и, не ахти, какое важное. Я, отвернувшись от Ахиллеса, утыкаю лицо в тополь и потихоньку теряю сознание. Он наклонился к оружию и совсем не поднимает головы. За нашими спинами изредка проходят по натоптанной тропе смуглые черноволосые женщины, пробегают поджарые лохматые мальчишки. В накаленном стоячем воздухе не слышно птиц...
...Уже удвоились тени.
Приехавшие к вечеру участковые чеченцы, сигналят с дороги, и, при нашем подходе, с улыбкой справляются о моем самочувствии. Как мне здесь можется, после своей пожизненной "сибирской ссылки". Они всегда приезжают за нами. Ни разу не оставили, не забыли, не бросили.
В отделе всех и каждого поджидает непоправимая беда. Тайд приносит клятву, что это был последний наш выход на пост:
- С завтрашнего дня РОВД переходит на обычный график несения службы. Вы снова сможете нормально работать и целенаправленно раскрывать преступления.
Час от часу не слаще.
13 мая 2004 года. Четверг.
На утреннем разводе появляется комендантский майор Перекур. Тот самый Перекур, что на прошлой неделе так неудачно собирал нас на зачистку. Ему нужны два сотрудника для проверки районных больницах, куда кто-нибудь мог обратиться с огнестрельным ранением. По ночам в городе постреливают и, вполне запросто, что этот кто-нибудь уже "получил под шкуру". Дважды ткнув пальцем в строй, Тайд отправляет к Перекуру меня и чеченца-гаишника Хасана.
За два коротких часа мы пролетаем все пять больниц, где находим лишь два темных адреса, откуда неделю назад поступал соответствующий сигнал "SOS". Перекур аккуратно списывает разведданные в блокнот и по рации "сдает" их в комендатуру. Что там будет дальше - уже не наша забота. Дело сделано, можно и на покой...
Пропавший еще у первой больницы Хасан нагоняет нас уже у самой комендатуры. Он ставит на обочине свою "шестерку", открывает двери, и представляет нам двух видавших виды девиц бальзаковского возраста. Одна-то еще ничего, с тазиком пельменей пойдет, а вот вторая, как из страшной сказки про оборотней. Она порывается что-то сказать, и я тут же замечаю отсутствие передних зубов. Профессионалка!
На машине чеченца мы впятером ныряем в ближайший поворот. Здесь, как и в любом другом, ни души. Лишь заросшая, провалившаяся в колее дорога. Лишь страшный парад, прибитых к земле руин.
В какой-то двор мы въезжаем прямо с дороги ...Отсюда не думала уходить война. Вынесены и брошены наземь ворота. Прострелянный насквозь дом давно уронил свою крышу. Подпаленные огнем стропила завалили разлетевшийся в щепки пол. К провалившемуся порогу подступают сочные яблоневые сады. Зеленые плети лиан висят на гнилых заборных столбах.
Если бы нашелся талант положить на полотно и донести до других этот страшный пейзаж, мне кажется, у него к концу картины не выдержало бы сердце. Как и не хватило бы в жилах крови наполнить густые полутона теней...
Но нам не до вечного. И здесь идет обычная, похожая на тысячи других, пьянка.
Почему я не пью водку? Почему всегда отказываю себе в этом счастье? Потому что она воняет, прожигает горло, потому что мне хочется от нее блевать... Да мало ли. Я ненавижу водку, а если пью, то бывает это только в очень большие праздники, буквально раз-два в год, но зато всегда по свински, всегда до чертиков, всегда со страшными воспоминаниями на следующий день...
У меня своя философия пьянства:
Я практически не пил до девятнадцати лет. До армии стеснялся родителей, а в первый год службы стопка водки приравнивалась к собственным поминкам. И налег я на нее не раньше, чем пережил "духовский" возраст. Но, если бы я просто пил водку от скуки или с радости - это был бы не я. Мой любознательный ум постоянно мучил один и тот же вопрос: какую дозу может вынести человеческий организм и, можно ли, в этом состоянии контролировать его силой духа? Ведь должен же дух быть сильнее тела! Но я напрасно искал у товарищей ответ на убийственную эту задачку. Одни говорили про литр, более крепкие рассказывали о двух, у третьих была своя истина: "Чувствуешь, уже не до баб, - остановись!", четвертые несли что-то еще. Но никто так и не рассказал мне про дух, который должен быть сильнее любого тела. А самому мне не никак не представлялось удобного случая. И в этом были виноваты командиры, сержантские мои лычки и суровая армейская дисциплина.
Но вот мы двинулись в поход! И попали совсем в иной мир. Мир, в котором пили все, не взирая на ранги и служебную дисциплину.
В тот день, когда я поставил по своей теории реальный опыт, с нами, худосочной шпаной, кому не было и двадцати, пил наш гость Магомед - здоровенный, под два метра мужик, из какого-то дагестанского аула. Водка лилась рекой... Мы хлестали и хлестали стакан за стаканом, и ни разу не обошли Магомеда. Он, как и ожидалось, недолго сидел за столом, и вскоре куда-то сгинул. Но было уже не до него...
...Опрокидывая очередной стакан, я вдруг понял, что перестал пьянеть. Я хватанул еще несколько и, не пошатнувшись, прошел по одной линии. Я торжествовал! Мое учение оказалось абсолютно верным! Оказалось, что вообще не бывает предела количеству выпитого спиртного. Этот предел не меряется ни литром, ни двумя, ни тремя!
Я сидел в компании полных стаканов и все больше и больше разгонялся со своей теорией. "Для чего пить? - думал я, - если можно одним движением мысли вернуть себя в абсолютно трезвое состояние. Одним движением мысли! А с другой стороны, благодаря этому, можно выпить ведра, бочки спиртного! Можно вообще пить только его!.."
А потом мне показалось, что меня ударили по голове и стерли память. Это произошло, как раз в тот момент, когда я летел на улицу, рассказать о революционном своем открытии "всем живым". Обратно в палатку меня затащил часовой, он же собрал на нарах всю коллекцию из остальных "практикантов".
В себя я пришел только в обед следующего дня, почти одновременно с Магомедом. Тому было плохо всю ночь, у него чуть не лопнула голова, его долго рвало, ему часто хотелось пить... А, как очухался, он был готов сгореть перед нами со стыда: "Ребята, вы извините... Я вчера у вас в гостях... Тошнило меня сильно, не справился..." Для нас это было чуть не оскорбление! "Магомед!!! Да ты что?! - В один голос выли мы. - Да у нас так и пьют! Это нормально. Еще будет, что потом вспомнить. Пулеметчика-то нашего ты перепил! Он-то самый первый свалился..."
После этого случая интерес к пьянкам у меня пропал. Теперь, если я и пью, то уже не вспоминаю ни про какую силу духа. Есть же народная мудрость: нет такого молодца, что бы перепил винца.
...А пиво, вино, шампанское и прочую "газировку" я не пью. Почему? Потому что я - русский человек и мыслю по-русски: чего в них толку-то, если, сколько не хлебай, не напьешься? Вот, если их с водкой...
Свалив на траву хлеб и маринованные огурцы, Хасан с Перекуром неторопливо осушают бутылку водки. Обойденные нашим вниманием дамы, требуют своей доли в спиртном. Одна спрашивает меня, почему не пью. Она - не та публика, перед которой нужно объясняться, и я с ходу закрываю тему: болен, мол, неизвестной венерической болезнью, а сейчас лечусь. Мужики быстро понимают шутку и легко ухмыляются, глядя, как "зубатая" двигается от меня на безопасное расстояние.
Кончилась водка и, сговорившись о прекращении рабочего дня, мы разбегаемся по своим углам: кто в РОВД, кто в комендатуру, кто по бабам.
Я запираюсь в своей комнатенке на четверых человек, выпиваю вчерашний суп и, раздевшись до трусов, падаю спать.
В обед меня будит, пришедший со двора Сквозняк - русский участковый, получивший свою кличку от привычки без стука раскрывать любую дверь. Он садится на табурет, кладет на колени большущий живот и участливо интересуется:
- Сколько убил боевиков?
Я едва отрываю от подушки лицо:
- Я это... У меня патроны, как будто, холостые...
Сквозняк притыкает к стене автомат, хлебает из ковша воды и, разуваясь у собственной кровати, обвиняет меня в безделье:
- А у нас план: двух боевиков в день. А мы не справляемся. А знаешь из-за кого? Вот из-за таких как ты, которые, на пять минут раньше моего, в рабочее время спать ложатся...
В феврале месяце по приезду сюда, в первый день, как появился я на работе, мне пришлось наблюдать утреннюю планерку своего нового начальника чеченца Тамерлана. Распухший от ярости, с севшим от постоянного крика голосом, он душил нас арканами гнева и безумия:
- Проклятые бездельники! Да, чтобы сегодня, каждый участковый к вечеру задержал и обезоружил бандгруппу на своем участке! Чтобы не возвращался без пленных! Иначе пусть вообще не приходит с работы! Пусть совсем сгинет!
Слабое подобие большого беспокойства закралось тогда в мое мятежное сердце, которое рассуждало примерно так: если каждый день я буду задерживать и обезоруживать бандгруппу, то вряд ли проживу здесь и неделю. Это и то максимум, на который совсем не приходится рассчитывать.
Горбившиеся по углам хмурые местные участковые, медленно стали превращаться в моем сознании в былинных чудо-богатырей. Неужели ж они так крепко, так не на шутку, воюют здесь?!
Тем вечером я выставил себя на пост у ворот РОВД, где дергал за рукав возвращавшихся со службы чеченцев, и у каждого спрашивал:
- Задержал бандгруппу? Бандгруппу задержал?
Но те лишь посмеивались и советовали не принимать слова Тамерлана близко к сердцу. От чего я тут же сделал правильный вывод: если вся работа участкового - это захват боевиков, а на поверку - это не больше, чем слова, которые нельзя принимать близко к сердцу, то впереди у меня целый годовой праздник лени и безделья! "О! Да, я смотрю, здесь можно работать!" - сказал я тогда самому себе.
Но последний чеченец, кого я спросил о бандгруппе, частично вернул меня на землю:
- Какая бангруппа... Не переживай. Им, если надо будет, они сами тебя задержат.
14 мая 2004 года. Пятница.
Я стою на пустом плацу и соображаю, как завершить начавшийся рабочий день.
Уже, отгремев железом своих речей, пропал за воротами Тайд. Уже назначены и отправлены в город очередные наряды на зачистки и блокпосты, уже ничто не угрожает моему здоровью и нервам. Я намерен немного покрутиться во дворе, после чего исчезнуть под простынями своей кровати.
Но совсем иной расклад выносит судьба. Она приносит меня в жертву заместителю начальника участковых Рамзесу Безобразному - популярнейшей личности наших унылых дней.
Итак, чудовищная история одного милицейского начальника, о которой должен узнать весь мир:
Рамзес появился у нас в начале марта. С невыраженной чеченской национальностью, от которой за ним остался лишь низкий хрипловатый говорок, он примчался сюда из прикаспийских калмыцких степей. Бывший "уважаемый гражданин" города Астрахани Рамзес пробрался сюда с единственной, как он однажды выразился, целью: "Поднять, наконец, с колен разрушенный город".
Не знаю, когда именно он начнет поднимать с колен весь Грозный, но пока что один из его районов Рамзес имеет, как хочет.
Новый командир стал самой главной нашей бедой, самым ненасытным нашим кровопийцей. Только за два месяца пребывания здесь он успел нахватать себе сразу несколько поганых кличек: Дымоход (всегда грязный), Чумаход (потому же), Карлсон (внешнее физическое сходство: толст, короткорук, коротконог) и, наконец, Рамзес (в честь одного египетского фараона, любителя строить пирамиды, чем, по прочным слухам, занимался в свое время в Калмыкии и наш герой) Безобразный, - коронная погремуха, придуманная Ахиллесом, а затем распространенная мною по всему отделу. За Безобразного Рамзес всегда негодовал, и много раз пытался выяснить, чей же поганый язык так громко нахваливает его новое имя. А однажды перед строем все-таки решил доискаться правды:
- ...Пусть он, если считает себя мужиком, выйдет сейчас и скажет мне: "Это я назвал тебя Безобразным!"
Рамзес до того близко к сердцу принял оскорбление, что всю эту разборку и конечную свою фразу произнес по чеченски. Он ведь переживал, что, ни дай Бог, услышат и узнают о его позоре чьи-то чужие, русские, уши! (Чеченцы очень чувствительны к этому и ревностно охраняют собственное имя) Он-то, дурак, думал, что это свои так глумятся над ним. Откуда ж ему было знать!.. А я в это время стоял в задней шеренге и все пытался дознаться у чеченцев, чем так взбешен и обижен драгоценный мой командир. Но те лишь со смехом цыкали в мою сторону, обещая позже все объяснить. Когда ушел Рамзес, стало все ясно:
- Про тебя спрашивал! Говорит: если бы мужик был, вышел!
Я только отмахнулся:
- Он-то все равно не мужик...
И все-таки само слово "Безобразный" прилипло к нему не сколько из-за внешности, сколько из-за от отвратительного, пещерного воспитания. Толи родители его были какими-то дикими троллями, толи в детстве его украли киплинговские обезьяны, - никому точно неизвестно. Но умывался и просто мыл руки Безобразный только по большим праздникам, а потому, смердело от него, что от бездомного пса. Весь заляпанный разными темными делами, - пятно на пятне, что и пробу ставить некуда, - толстая, тупая, неуправляемая свинья, которая, как говорится, и ноги на стол, Рамзес не умел ничего, кроме, как жрать, всегда за троих, всегда за чужой счет и по нескольку раз в день, тут же, не выходя из-за стола "давать газу", плеваться, где ни попадя, сморкаться там же, мусорить вездесущим семечками, коими были всегда набиты его засаленные карманы, почесываться во всех местах большого немытого тела и, что самое главное, даже не знать работу милиции. У Рамзеса был своеобразный подход к этому делу. В его представлении органы должны были заниматься не охраной граждан и государства, а быть "крышей" над обоими! "Крышей", под которую в положенный срок все без исключения обязаны класть богатый оброк.
Не было такого убогого и безродного, которого бы Рамзес не старался обездолить. Он постоянно на кого-то наговаривал, с кого-то что-то вымогал, кого-то обманывал, по прочным слухам был в свое время первым в Калмыкии взяточником... А жадность Рамзеса просто не знала границ. Не та жадность, которая гребет миллионы, а та жадность, которая не брезгует и "полтинником" - потому что тоже деньги...
Известная лишь наполовину, лишенная интересных подробностей, среди нас бытовала тайная история падения Рамзеса Безобразного там в Калмыкии. Предприимчивый спекулянт и бессовестный жулик Безобразный, совсем в духе кавказских обычаев, вступив с кем-то в сговор, украл человека, калмыка, за которого после собирался потребовать выкуп. Но что-то там не сработало, что-то зло не получилось (Не Кавказ!), вмешалась прокуратура. И хоть не пришлось Рамзесу сесть на скамью подсудимых, а затем хлебнуть тюремной романтики, а все же пришлось, освободив от себя калмыцкую милицию, податься, в поисках счастья, домой на историческую родину.
Сегодня на планерке у Тамерлана кто-то случайно задел тему наркомании. И, как назло, рядом случайно оказался Безобразный. И этот полный в милицейской работе пень решил дать Родине раскрытое преступление. Задумал поймать наркомана с громадным пакетом героина.
Временно подрабатывающий чеченским участковым участник Куликовской битвы золотоордынский полководец Хан Мамай, подходит ко мне как раз в тот момент, когда на плац выплывает Рамзес. Уже через минуту мы втроем катимся в "Волге" Мамая по улицам Грозного.
Как и где искать заветного наркомана не знает никто. Это ведь не просто так - вышел и поймал. В этом городе ничего нет, кроме руин, а, поди узнай, в какой тут из них наркоманское логово. Для начала нужна хоть какая-то агентура, хоть какой-то разговор с населением.
Но сегодня это лишнее... Безобразный сидит на переднем сиденье и прямо в машине плюется семечками. Мамай, вцепившись в руль, молча бурлит от негодования, но не роняет ни слова. Рамзес - начальник и, важнее того, старше его на несколько лет, что для чеченцев, уважающих возраст, есть святой, не терпящий исключений обычай. Я, спрятавшись за спинку сиденья, чутко сплю. Рамзес занят семечками, Мамай Рамзесом, я собой ...Ведется трудная работа по поиску наркоманов.
Ближе к обеду что-то случается. Безобразный говорит слово "Отдел!", и отпускает нас под честное слово, что в 14.00 будем у него в кабинете. Скорее всего, он просто захотел жрать.
Расстегнув нараспашку форменные кителя, мы с Мамаем сидим в маленьком летнем кафе. Здесь легко и прохладно. Разбившись о синий тент крыши, остыл и выдохся солнечный свет. Вороша листву, обходит свои владения бессменный скиталец ветер. Из настежь открытой кухни течет ароматный угольный дым. Уже ушла с заказом угловатая полная официантка.
...Он пришел сюда даже не для того, чтобы убить эту идиллию, не для того, чтобы до конца испоганить наш день, а лишь для того, чтобы пожрать за счет своих подчиненных. Это ведь так просто - тоже хотеть есть.
Безобразный сидит за нашим столом, и лопает за наш счет. Это мой самый омерзительный обед, который когда-либо давал Грозный. Рамзес ставит за столом целую симфонию из чавканья, бульканья, сопения и хрипа. Немытыми вонючими пальцами он лезет в солонку, затем в сахарницу, сыплет соль в сахар и наоборот... Под конец трапезы ломает у Мамая зажигалку, стреляет у кого-то сигарету, и уходит, небрежно роняя в нашу сторону:
- Что-то вы долго жрете...
Рамзес парень некурящий и поначалу мы долго занимали свои умы вопросом: зачем же ему сигареты, если все равно не пыхтит? А однажды увидели, как Безобразный жрет их! Отломит, скотина, полпапироски и жует, пес такой... Да, чтоб его!.. Оказывается, у нашего военачальника болят зубы (он не знаком с зубной щеткой и пастой) и кто-то именно так посоветовал их лечить.
Рамзес ждет нас у выхода. Никакого доверия, только личный контроль!
"Волга" Мамая тупо мотается по городу...
Ближе к вечеру мы стоим перед РОВД и без напутствий провожаем, удаляющегося к воротам Рамзеса.
- Бензина много сегодня потратил... Бак с лишним ушел... - как-то скупо, не желая делиться своей бедой, замечает Мамай.
- Нет, Хан, - качаю я головой, - кровь из нас сегодня ушла, а не бензин.
15 мая 2004 года. Суббота.
В Грозном идет дождь.
Заняв край дороги, мы сидим в машине Мамая, ожидая колонну московского министра. Что там за министр, мы пропустили мимо ушей, и нам это без разницы. На днях прилетал Путин, и с таким же равнодушием мы выходили охранять другую дорогу.
Наш пост - самый конец грязной, поделенной блокпостами улицы Сайханова. Невдалеке растет за обочиной нищий придорожный рынок, где ничего нет, кроме картошки, водки и сигарет. Дождь гонит под крышу его продавцов, и топит на лавках их плохо укрытый товар. Из мокрой, разросшейся вдоль дороги "зеленки", течет запах плесени и грибов. Напротив нас едва держатся на фундаментах прострелянные двухэтажные дома. Истрепанные останки жестокого прошлого, осыпавшиеся, давно отгулявшие страшный, небывалый свой праздник, они одиноко стоят в сгоревших дотла дворах. Они никому не нужны, эти пущенные на решето камни...
Неторопливо таская из кармана сигареты, Хан предается недобрым воспоминаниям прошлого:
- ...В милиции здесь работал. При Дудаеве работал, пока еще терпимо было. Потом ушел. Плохо тут было, денег не было, работы вообще никакой. Зато все с оружием и, все про свободу говорят.
Когда войска входили, не знал, куда идти. Правда, тяжело было понять, кого слушать. Хорошо все говорили, красиво... Эти призывы постоянные, плакаты, митинги... Везде, в газетах, на улицах, по телевиденью. На какой канал не включишь, везде одно: "Хватит прятаться за юбки своих жен! Продавайте свой скот, продавайте машину, продавайте дом - покупайте оружие! Родина в опасности! Победим или умрем!" ...Ходил я туда, в эти ополчения, видал, чего они там обещали.
Я трое суток на крыльце Дудаевского дворца просидел. Декабрь, холодно... Костры жгли, лепешками питались... Людей много приходило, записывались, в основном молодежь. Интересно было. Война. Будто в кино каком-то собирались сниматься. Эмиссары были. Те сразу говорили, мол, русские идут, хотят вас всех в рабство забрать, землю у вас отобрать, вообще убить. Семей, говорили, своих больше не увидите. Русские - собаки, свиньи, их надо резать всех. Оружия у нас у многих еще не было. Некоторых, кто со своим приходил, сразу куда-то отправляли. Наверное, уже туда, где бои шли. А потом нас собрали, кто безо всего, и говорят: колонна танков идет на город, сейчас все ваше ополчение бросят в бой, а там, если вы мужчины, сами оружие добудете.
Вот так ...Плюнул я на их джихад, собрался и к родственникам из города уехал. Потом уже понял: правильно сделал.
...Дом у меня здесь был за Минуткой. Потом еще покажу. Правда, смотреть не на что, пустое место осталось, соседние некоторые уцелели...
Потом, когда ваши в 96-м ушли, еще хуже стало. Все словно с ума посходили. Беспредел полный. Если не в банде, если без оружия - ты никто. Могут ограбить, избить, в заложники взять, вообще убить. Обычай кровной мести, что, мол, родственники за тебя отомстят, уже никого не пугал. Не стало никаких обычаев. Придут к тебе домой человек десять, отберут все, могут с собой забрать. Те, кого забирали, почти никто не возвращался. Кому тут мстить? Каждый уже сам в страхе жил. Вообще могли всю семью вырезать. И вырезали.
Я долго не знал куда идти. На свалках кирпич с братом перебирал, чистил, на рынок вез продавать. Нефтеколодцы с ним же копал. Где-то еще что-то делал... Работы ведь опять никакой не было. Нужно было как-то и семью кормить, и защищать. В милицию снова собрался: форма, оружие - хоть что-то. Какая-то стабильность, безопасность. Пришел туда: "К себе, - говорю, - возьмете? Раньше работал". А там мне: "У Дудаева служил?" "Служил", - говорю. "Воевал?" - спрашивают. Говорю, что воевал. Последнее проверять не стали. Так поверили.
РОВД наше здесь на Сайханова стояло. Однажды одного участкового ОМОН зачем-то остановил, оружие отобрал, с собой увез. Просто, по какому-то пустяшному поводу. Мы быстро собрались, пэпсы еще помогли, другие службы. На Минутке заслон выставили, и машины начали останавливать. Троих омоновцев сразу вытащили, оружие тоже отобрали, всех их у себя оставили. По рации с базой омоновской связались: пусть нашего нам вернут, тогда и мы ваших отпустим. Те приезжали, пошумели, а никуда не делись. Отдали участкового. А тот омоновец, кто на него наговорил, автомат новый 5,45 мм. ему отдал. За обиду. Чтобы никто зла не помнил.
- Выходит, наши участковые побили масхадовский ОМОН? - в первый раз перебиваю я Мамая.
- Не совсем участковые, но побили, - кивает он.
...А потом вторая война началась. Уехал я. В Москву уехал. Не за что мне было здесь воевать. Ни за Масхадова, ни за Басаева, ни за кого-то еще.
Я только в прошлом году вернулся.
Не нужна она была эта война. Плохо здесь было всем. И мирным людям плохо и вообще всем...
Какое-то время мы сидим молча, слушая, как с каждым порывом ветра, обрывает свои песни дождь. Поднимая фонтаны воды, проходят по дороге сплошь тонированные машины. Это не президенты, не министры, это милиционеры, пожарники, кадыровцы, это самые обычные люди. Затемненные стекла - лишний плюс, что с дороги не сразу разглядишь, кто за рулем. Не факт, что тебя остановят и, может, не факт, что убьют. За такими же стеклами ездят и боевики.
- Выслугу как?.. Засчитали? - поворачиваюсь я к чеченцу.
- Не всю, - равнодушно отвечает он. - Дудаевский стаж приняли, а вот масхадовский не хотят. Да мне все равно...
- Министр уехал, - говорю я, прислушиваясь к шепоту рации.
- Бесполезно, - отзывается Хан. - Еще будем стоять. Как там у них говорится, "до особого распоряжения".
Никак не смолкает дождь. Еле передвигая чугунные свои ноги, шагает через город бесконечный день. От рассвета и до заката. От блокпоста и до блокпоста. Наплевав на все его несчастья, забыв о собственной безопасности, мы тайком друг от друга закрываем глаза, и так же тихо, незаметно просыпаемся.
По возвращению в отдел, я засыпаю в кастрюлю гречку, сдабриваю ее тушенкой и, объевшись этой бодягой, замертво падаю на кровать.
А вечером, сев у окна, глядя на дождь и на Грозный, я сочиняю стих:
Сегодня в Грозном будет дождь.
Я так люблю его напевы.
Его тоску холодных слез,
Что успокоить смогут нервы.
Я снова выйду в старый двор,
Отдав дождю уют казармы.
И буду ждать с высоких гор
С грозой идущие туманы.
Я жду дождя и потому,
Что чище станет вся природа,
И нетерпимую жару
Отпустит с улиц непогода.
Сегодня в Грозном будет дождь
И что загадано случится.
Но знаю я, ты не придешь,
Не может встречи получиться.
Как знаю, что на этот дождь
Тебе не нужно торопиться,
И вовсе ты его не ждешь,
И в Грозном дождь тебе не снится.
Сегодня не было дождя,
Хоть ждал его огромный город,
В котором не было и дня,
Что мне тобою стал бы дорог.
Кто-то кричит меня со двора.
Звонок из студенческого общежития Барнаула возвращает меня на землю. Не так давно я написал в ту общагу письмо своему товарищу по работе. Когда-то мы снимали там комнаты, а теперь я не знал: живет он или уже съехал. И потому, на всякий случай, поставил на конверте "При выбытии адресата вскрыть на вахте". Оказалось, что товарищ все еще там. Но письмо было вскрыто на вахте.
На том конце аппарата одна моя недолгая прошлогодняя пассия - мадам с обжигающими глазами на узком восточном лице.
- Интересно ты пишешь... Материшься часто, - замечает она и, не совладав с истиной своей натурой, выпаливает в трубку, - Денег много, говоришь, получаешь?
16 мая 2004 года. Воскресенье.
У нас нет выходных. Ни одного дня в году. Тайд одним своим приходом сюда в апреле прошлого года отменил эту вредную практику.
Сегодня на общем разводе он раздает "подарки". Около тридцати выговоров и строгих выговоров схватывает личный состав. Тайд скор и щедр на наказания. Зачастую причины их пустяковы и вопиюще несправедливы. Так можно получить выговор за отсутствие на голове кепки, за отсутствие пуговицы или нарукавного шеврона, за нечищеную обувь, за двухдневную щетину. Чеченцы называют свой отдел мини-концлагерем со щадящим режимом.
Утренняя планерка в кабинете участковых. Начавший с ровного, спокойного слова, Тамерлан медленно входит в свой образ. Хрипя и задыхаясь, он проверяет на прочность наши барабанные перепонки:
- Сколько раз повторять?! Работайте! Вы, же бездельники! Вы, же ничего не делаете! Вот, например, участковый Толстый Бармалей (самый толстый среди участковых, любитель жидкости Љ2), что он сделал за пять месяцев?!. А?.. А я вам скажу: не хрена он не сделал! Бездельник!
Спокойно возмущается Бармалей:
- Тамерлан, я два месяца из них в отпуске был.
Но для того и это не оправдание. Бармалей виновен уж в том, что просто ходит милицейской форме.
Тамерлан на миг переводит дух, хлопает журналом о стол и продолжает представление:
- Так... Все на захват бандгрупп! И вечером их сюда! Сюда ко мне в кабинет! А не то я на вас рапорт напишу! На полную катушку пойдете! Слышите, на полную! В аду гореть будете! В аду!!!..
Весь этот грустный концерт продолжается около получаса. За спиной Тамерлана, ничуть не обращая внимания на происходящее, Рамзес Безобразный выхлебывает из картонной пачки остатки фруктового сока и думает, где бы на халяву пожрать. Ему скучен разговор, не интересна работа, ему горе от них, они никогда его не занимали. Слишком туп. Он только там, где взятки и коррупция.
Тупой, тупой, но насчет этого Безобразный никогда не промахивался. Мы и сами порой удивлялись, как он успевает почти одновременно ограбить одного, взять мзду со второго, получить куш от третьего. Всех схваченных при разборках на кирпич домов, что в последнее время стало модно в Грозном, всех доставленных с нарушением паспортного режима и просто пьяных, Безобразный вел к себе в кабинет, о чем-то долго разговаривал с ними за закрытой дверью, и после этого уже никто и никогда не видел ни каких бумаг по задержанным, ни их самих.
Конечно, Рамзес никого не убивал. Это лишнее. Мертвого на деньги не тряхнешь...
