Okopka.ru Окопная проза
Боков Дмитрий
365

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения] [Рекламодателю] [Контакты]
Оценка: 8.15*259  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это крайняя правка моих армейских записей. Для удобства читателей - собрана в кучу (прошлые под именем "армейское" были разбиты на три части). Присутствуют незначительные изменения.

  От автора.
  Все события и персонажи вымышлены, все совпадения с реальными людьми является случайностью.
  
  Поэтому мы испытали на себе, пожалуй, все возможные виды казарменной муштры, и нередко нам хотелось выть от ярости. Некоторые из нас подорвали свое здоровье, а Вольф умер от воспаления легких. Но мы сочли бы себя достойными осмеяния, если бы сдались. Мы стали черствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми, - и хорошо, что стали такими: именно этих качеств нам и не хватало. Если бы нас послали в окопы, не дав нам пройти эту закалку, большинство из нас наверно сошло бы с ума. А так мы оказались подготовленными к тому, что нас ожидало.
  
  Э.М. Ремарк, На Западном фронте без перемен.
  
  
  "365"
  
  1.
  Вспоминая сейчас свои армейские будни, кажется мне, что это была другая, настоящая, полная и целая жизнь, длиной в несколько лет. С моим рождением, становлением, старостью и переходом в другой, тогда казалось, счастливый мир.
  Никогда не забуду третью ночь в казарме.
  После призыва не вижу снов. Закрыл глаза после отбоя, открыл утром - пошел. Но тогда меня посетило красивое и сказочное сновидение. Все как бы в тумане. Улицы родного города, вроде, солнечный день, на мне гражданская одежда, вокруг люди, я даже подмигиваю какой-то девушке, она улыбается мне. Дорога, похоже, ведет прямо к дому. Там меня встречают родители, младший брат, родственники, друзья.
  И вдруг начинаю осознавать, что если я здесь, значит -там моя служба прошла, значит, я уже отслужил. Значит, закончился весь этот кошмар и больше никогда, никогда не повторится вновь.
  В голове одна мысль: я дома, дома, дома. Это дом - родной дом, вокруг родные люди. От навалившей радости обнимаю их, даже плачу. Внутри рождается неописуемый восторг и такое ощущение концентрированного, детского счастья, которое сложно описать любыми словами. Мне хорошо, спокойно, ушли страх, напряжение, усталость...
  Дикий крик дневального сержанта почти у самых ушей:
  - Рота подъо-о-о-оом! Подъем, обезьяны еба-ны-е!!!
  Яркая вспышка казарменных ламп дневного освещения. Запах сотен потных тел и свежевыкрашенного дощатого пола. Радость, счастье, гармония сменились суровой реальностью. Сапогом по морде. Животный ужас. Я не дома, я здесь, и это только самое, самое начало.
  
  Никогда не собирался косить. Даже мысли такой не возникало.
  Яркие детские воспоминания. Помню по телевизору Парад Победы 9 мая, просмотр его вместе с отцом - как традиция. Строем по мостовой идут стройные коробки солдат, красивые, подтянутые военные с гордо поднятой головой. Танки, машины пехоты, пушки и самолеты. Помню, как первый раз с балкона ярким весенним утром увидел возвращающегося домой дембеля. Его шаг звонко отдавал железом подкованных сапогов, в прорезе отвернутого воротничка ярко белела тельняшка, на груди аксельбант, а на затылке лихо заломлен берет. Помню, как первый раз увидел фильм "В зоне особого внимания" про мужественных воинов-десантников, с таким задором и лихостью выполняющих свою боевую задачу, что вызывало неподдельную зависть маленького мальчишки. Помню, как увидел клип на непонятном тогда языке, где измученные солдаты бежали марш-бросок по грязи, падали, поднимались под истошный крик сержанта "Standupandfight!" и бежали вновь, подхватывая под руки обессиленного товарища. Помню, как в детском саду заворачивал внутрь коротеньких войлочных полуботинок свои штаны, "как у десантников", потому, что у них ботинки, а не сапоги. Помню, как любимой игрой среди нас была только войнушка, и мы, пацанята, бегали по дворам и стройкам города с палками, вместо оружия. А любимым, самым желанным подарком был пластиковый автомат. Или набор солдатиков, которых набралось так много, что порой я сводил их в глобальной баталии в зале у кровати.
  Прошли годы, была школа, институт. И вот наступило время, момент, знакомый любому, прошедшему армию. Перед призывом, за несколько месяцев, невольно, незаметно так начинает сосать под ложечкой... Это страх.
  Кто бы чего не говорил и не храбрился - сомнения, необоснованные, иррациональные страхи перед армией где-то там, в глубине, за внешней, даже самой сильной бравадой, вырывались в редкие минуты наружу у каждого. Они не имеют отношение к решимости, смелости или мужественности. Они - просто данность, через которую надо пройти. Кто скажет, что не испытывал подобных сомнений - просто врет.
  Вот так и мое пришло время.
  Я сам поперся в военкомат. Пришел, занял место в длинной очереди перед окошком, и стал смотреть по сторонам - вообще интересно смотреть на людей, особенно здесь. Впереди и сзади меня молодые, иногда даже крепкие парни. Кто-то одет побогаче, кто-то беднее, кто-то лысый, кто-то наоборот. Все спешат. Один за другим подходят к окошку, называют фамилии и просят у тетеньки за окном отсрочку, бумажку, отписку, справку.
  Я наклонился, просунул в окно приписное свидетельство, паспорт, и сказал ей:
  - Мне бы побыстрее в армию уйти. Вы можете чем-нибудь помочь?
  В толпе оторопь - будто кто-то помер внезапно, за мной сразу утихли все звуки. Только далекий смешок, такой подлый, откуда-то сзади.Даже тетенька не совсем поняла:
  - Что-что вам, молодой человек? - переспросила она.
  - Я говорю, отправьте меня побыстрее в армию, - уточняю ей. - Время мало, весенний призыв скоро закончится, а мне надо успеть.
  Она долго копается в бумагах, после чего сочувственно произносит:
  - Мы вам вряд ли чем-то можем помочь... У вас еще не пройдена медкомиссия, не выписана явка. Вы, это, поднимитесь наверх, во второй кабинет, к майору Воронову. Он начальник. Примет вас.
  Ждать майора не пришлось. Он пригласил внутрь просторного кабинета, долго смотрел, не выражая эмоций, изучал личное дело. Затем без траты лишнего времени начал опрос:
  - Приводы были?
  - Нет, - отвечаю.
  - Татуировки на руках, на теле?
  - Нет.
  - Брат, сестра родные?
  - Родной брат.
  - Здоровье как?
  - Отличное, не жалуюсь.
  - Спортом занимался?
  - Да, - перечисли чем, когда и каких добился результатов.
  - Хорошо! - заключил он, снял трубку и вызвал к себе кого-то. Через пару минут вошел старший прапорщик с папочкой.
  - Знаешь, что у него за папка в руках? - спросил он.
  - Не могу знать, - сдерживая смешок, отвечаю, хотев изначально сострить. Но неожиданный вопрос поставил в тупик:
  - Хочешь служить в спецназе ГРУ?
  После секундного зависания, я ляпнул:
  - Там же одни бэтмены служат, товарищ майор.
  - Обычные служат.
  - Я думал, только офицеры и контрактники.
  - Ничего подобного... Ну что - вносить в список?
  Я попросил дать время подумать.
  - Хорошо, - сказал он, - но мы внесем. Ты парень толковый. Надумаешь служить - придется тебя проверить по ФСБ. И еще: сейчас ты никак не попадаешь, только осенью. Извини...
  Я думал недолго. Через несколько месяцев, в августе мне позвонили, я сказал - да. Допуск, дополнительный отбор и тестирование, явка на начало декабря...
  В октябре опять позвонили, прапор сообщил, что "ФСБ дало добро". Теперь нужно пройти предварительное собеседование с офицером из части. Предупредил, что если он меня забракует - мне там не служить.Момент - ключевой.
  Помню, в тот солнечный октябрьский день в актовом зале военкомата офицера из части вместе со мной дожидалось более ста человек - все они предварительно были отобраны военкоматом, все здоровы, крепки, проверены на судимость себя и близких родственников и готовы сложить.
  И тут минута в минуту внутрь вошел громадный офицер с капитанскими погонами на плечах и парашютами на петлицах. Военкоматские деятели разбежались от него, как тараканы от дихлофоса. Он мягко, несмотря на свой внушительный вес, сел за парту, медленно разложил стопку личных дел и допрос. Сидел он за столом, наклонившись к очередному балбесу всей своей массой, и рубил вопросом, как топором:
  - Травку куришь?
  - Бухаешь?
  - Кто такой Нельсон Манделла?
  - Папа, значит, врач?
  - Дрочишь?!
  - Где находится Эверест?
  - На войну пойдем?
  - Грузинам ухи резать будем?
  - В штаны ссышься?!
  - Девушка есть?
  - А она тебя любит?
  - А ты Родину любишь?
  Одного парня прогнал за потные ладони. Другого за трясущиеся руки. Третьего просто так, не вышел лицом. Через пять часов такого допроса, на столе у него лежало тридцать пять дел из ста двадцати.
  
  Декабрь. Помню проводы. Большая шумная компания дома. Человек двадцать. Кто-то пожелал в шутку: "Желаю, чтобы год твоей службы прошел как два!"
  Шутил он или говорил всерьез, но его пожеланье исполнилось.
  
  День явки. 9 декабря, 4 утра.
  Едем на двух машинах. Я с друзьями, родные отдельно. Наверное, грустят там. На нашем борту - веселье и шутки.
  Полшестого. Двери райвоенкомата. Человек двести народу. Родители, тети, дяди, бабки, деды. Молодые храбрятся, все курят. Кто с пивом, кто с водкой. В основном смех, шутки. В стороне стоят несколько пар. Это прощаются со своими любимыми. Стало смешно - наверное, им вдвойне тяжелей.
  Серега подмигивает:
  - Тебе, Димон, не повезло. Нет у тебя подруги, что б провожала.
  - Это мне повезло. Может, он ее последний раз целует.
  - Сто процентов, - со знанием дела утверждает подвыпивший Павлик, друг, единственный среди нас, кто уже отслужил.
  Стараюсь ни на кого не смотреть. Мама переживает, плачет. Бабушка, тетя с дядей вместе с ней. Наверное, лучше уходить одному. Но я не выбирал.
  В толпе нарастает ропот. Щеколда входных дверей заскрипела и тяжелые железные воротины медленно отворились. На крыльцо вышел местный прапор и закричал:
  - Призывники заходят! Провожающие остаются здесь. Не наваливаемся! Успеете все!
  Страха нет. Вообще. Армия для меня еще где-то там, в рассказах старших друзей. Хотя в свое время наслышан таких интересных армейских воспоминаний, после которых у многих и возникает тот самый СТРАХ и навсегда пропадает желание служить.
  Помню, было, лет пятнадцать. В подъезде вокруг собрал себя молодёжь какой-то старший парень, только что вернувшись со службы. Весь вечер рассказывал жуткие байки про то, как солдат правильно вешать на турник и бить табуреткой по спинам. Что комиссовали его, как отбили селезенку. Но самое страшное с его слов, это "форма одежды номер восемь". Когда на тебя одевают все, от двух кальсон, до ватных штанов и бушлата, зимнюю шапку подвязывают снизу, перчатки, варежки, заводят в таком виде в сушилку, где градусов шестьдесят жары, и заставляют под пинки отжиматься до потери сознания. Были, конечно, истории и пострашней. Но здесь важно знать, что не так страшен черт. А идти туда с уже порядочной кучей в штанах - верный залог, что с тобой подобное произойдет.
  Вокруг военкомата толпа. Идем вперед. Всю эту толпу умело направляют в актовый зал. Тут впервые ощущаю мандраж. Непонятно откуда взявшееся, необъяснимое, иррациональное волнение. Посреди зала стол, сидят местные офицеры, какие-то прапора, упитанные писари с патлами, торчащими из-под заломленных шапок. Выкрикивают фамилии, выдают на руки военные билеты. Получив - разрешают пройти во внутренний двор. Там уже собрались провожающие.
  Минутный мандраж проходит сам по себе. О нем я забуду на пару дней. Шутки, веселье. Час в ожидании отправки в отстойник проходит тягостно, хмуро. Подкатил автобус. Грузимся. Внутри тесно, но каждый старается вытянуть шею, чтобы хоть глазком посмотреть на родителей, любимую девушку или друзей. Вот они, стоят и машут мне. Друзья - веселые, родные как-то спокойно стоят, мама плачет. Лучше, правда, ехать туда одному.
  
  Отстойник - это областной военкомат. Призывники, готовые к отправке, ждут свою команду здесь. Это длится час, два, полдня или даже неделю. Как повезет. Лучше раньше, в срок службы пребывание тут не войдет.
  Нас - тридцать пять человек. Особая команда. Нас не волнуют все эти пестрые покупатели чуть не со всей России: морские офицеры с Питера и Владивостока, какие-то ракетчики из-под Москвы, танкисты из Коврова, псковские десантники и многие другие. Ждем нашего офицера, важно сторонимся остальных и гордо, даже дерзко орлами оглядываем окружающих.
  Случайных здесь нет. Чтобы попасть в эту команду многие здорово постарались в свое время. Кто-то сам, кто-то по направлению военной организации, кадетского корпуса, Союза Десантников, орденоносца-отца или просто знакомого. Но требования известны и едины для всех независимо от любого блата: исключительное здоровье, отсутствие судимостей и приводов в милицию, хорошее образование, полная семья (на случай гибели, в семье должен остаться еще ребенок), наличие спортивных разрядов и званий, отсутствие татуировок на теле, моральная стойкость и многое другое.
  Вот спустя два месяца эти тридцать пять человек опять ждали своего офицера в областном военкомате. Как и дальше в армии - маленькими группами по трое-четверо. Со мной Лис и молодой паренек Серега Иноземцев. Лиса я знал еще по институту, а весельчак Серега - его друг, значит мой.
  Вокруг - суета, ничего не понять. С вопросами все почему-то перлись ко мне. Льстило, не буду скрывать. Отвечал всем, насколько знал. Если не знал - додумывал. Помню, решил тогда: клево командовать всеми. Значит, быть мне сержантом. Как много тогда я не знал. Проста армейская истина: не лезь вперед всех и никогда не отставай, вот твое счастье. До этого еще предстоит дойти самому.
  Какой-то прапор сказал идти в расположение на втором этаже. Небольшие кубрики с рядами двухъярусных коек.
  - Здарова, братан, - сосед сбоку тянет краба.
  - Здаров.
  - Только приехали?
  - Ну.
  - А уже неделю. Есть че похавать?
  Со мной пакет домашних харчей.
  - Бери.
  - А ты? - удивляется он.
  - Да че-то...
  - Так даже лучше!- машет он рукой. - Быстрее привыкнешь.
  - Здесь где кормят?
  - В столовую на завод водят. Тут рядом. Кстати, я Шурик, - говорит он и опять протягивает руку.
  - Диман.
  Вскоре узнаю, что обычный с виду паренек отучился почти до пятого курса в Нахимовском Военно-Морском. То есть без малого готовый морской офицер. Слетел оттуда за драку. Теперь по закону пойдет на срочную службу.
  - Мне главное назад на флот не попасть, - делится словоохотливый Шурик. - На флоте знаешь сколько чурок? Там ведь оружие не дают, как в ЖД и стройбатах. Паришься весь срок на коробке и света не видишь, - говорит он зажевывая бутерброд. - Особо не хочу на Балтийский.
  - Почему? - спрашиваю его.
  - Там удавов не любят. Я - удав, - говорит он про себя без зазрений. - В Нахимке погремуха такая у нас. И еще я почти офицер, а на Балтийском чурок больше всего, блатное место, типа как.
  - Что тебя раньше не отправляли?
  - В танкисты хочу!
  Спросить почему, я не успел. В расположение зашел прапорщик с одним единственным личным делом в руках:
  - Селиванов! - заорал он.
  Молчание.
  Прапор внимательно изучил фотографию в деле и пошел по рядам. Затормозил напротив Шурика:
  - Ты че, блять, а? За мной! Живее!
  Через час выхожу на улицу. Шурик в стороне. Злой, потерянный.
  - Ну, че там? - мне интересно.
  - Нихуя! Видишь, - показывает рукой на флотского офицера, - мой! Сучара! Как прапор меня к ним привел, я сразу все понял... Сидят, дело смотрят. Удав, говорят? К нам, блять. И ржут, твари...
  - Владивосток?
  - Питер... - выдавливает он из себя с такой досадой и злостью. - До кореша дозвониться не могу. Со мной учился, все базы там знает.
  Через полчаса дозвонился. Долго слушал, молчал. Затем без слов оборвал звонок и полез за сигаретами.
  - Пиздец!
  - Че?
  - Говорит, самая черная база на флоте...
  Очень быстро всю его команду собрали, переодели в однотипную зеленую флору, построили во дворе военкомата и погнали во главе с флотским офицером и пьяным мичманом за ворота. Больше я его не встречал.
  
  До вечера ждали и мы. Скука, тупое безделье. Игра в карты на койках в расположении. Кто о чем. Как здесь можно жить неделю - не знаю.
  Часам к шести явился статный подполковник. Весь его вид разительно отличался от других покупателей-офицеров. Моложавый, подтянутый, на нем - безупречно сидящая форма. С ним - крепкий сержант. Когда подпол присел за стол, сержант встал в метре рядом и в течение двух часов не моргал. Стоял как монолит, неподвижно, только с нескрываемым презрением оглядывал окружающих разношерстных военных офицеров и солдат. Выражением лица напоминал вождя краснокожих индейцев из старых вестернов, так как смотрел на всех, как на бледнолицее говно.
  Опять стали по одному вызывать к себе, опять задавать кучу вопросов. Со мной прибывший офицер беседовал коротко:
  - Фамилия!
  - Боков.
  - Спортсмен?
  - Бокс. Плавание. Игровые, как все.
  - С парашютом прыгнешь?
  - Уже прыгал.
  - В аэроклубе, за деньги? - на лице его скользнуло легкое презрение.
  - Да. Батя захотел и я с ним.
  - На войну поедешь?
  - Да.
  - Родители будут против?
  - Они не узнают.
  - Человека убьешь? - внимательно смотрит, вкрадчиво.
  - Если надо.
  - А если нет?
  - Я же не маньяк.
  - Свободен!
  Через два часа в военкомате остается лишь наша команда, всех остальных разобрали, местных, городских - отпустили до завтра домой, областных - оставили ночевать. Пусто стало.
  Офицер перед нами, в руках пять личных дел. Вызывает фамилии, говорит, что они ему не подходят. На парнях нету лиц. Жаль одного, крепкий, как дуб, мастер спорта по самбо. Не взяли, потому что без отца, а у матери нету больше кормильцев.
  - Становись, равняйсь, смирно. Слушайте меня, - начал наш подполковник. - Кто пизданет из строя - выкину нахуй. Вникайте по-быстрому! Все из вас прыгнут с парашютом. Многие попадут в горячие точки. Кому не нравится - выйти из строя!
  Стоим.
  - Благодаря кое кому из кое откуда, - он выдает очень грязную матерную обойму слов, - вы теперь служите год! Всего год, блять! Потому обещаю вам, что он будет для вас самым хуевым в жизни. Вы пожалеете, что не вышли из строя. Сержант!
  - Я, - вдруг откуда-то материализовался наш вождь краснокожих.
  - В десять - отбой. Завтра все подшитые.
  
  На следующий день в военкомате решили устроить пышные проводы, с телевидением, оркестром и ветеранами. С утра осваиваем азы строевой, полагаю, выглядели со стороны как стадо баранов.
  После обеда открыли ворота и впустили провожающих. Мы в строю, всего человек сто с разных команд. Еще вчера получили форму. На всех сидит мешками, хотя каждый уже мнит себя рексом войны.
  Оркестр заводит "Прощание славянки". Толкает речь местный депутат, затем ветераны. Ищу глазами батю. Мы с ним повздорили накануне и не общались особо на проводах. Знаю, я был виноват. Стою в задней шеренге, поднимаюсь на носках, пытаюсь разглядеть его через головы передних гусей.
  Вот он. На лице все: волнение, страх, гордость, тревога. Также ищет меня. Встречаемся глазами. Я - бравурно хорохорюсь, сверкаю по-дедовски заломленной на затылок шапкой. Он улыбается.
  По рядам идет ветеран, полковник с полной грудью советских орденов за Афган. Всем жмут руку, спрашивает:
  - Куда идешь, сынок?
  Наши гордо и громко бравируют:
  - В спецназ, дед!
  Может, мне показалось, но на его лице скользило сочувствие.
  
  Оркестр закончил, все высказались. Дали время проститься. Иду к бате. Сдержанно беседуем на сторонние темы. Нас зовут.
  - Ладно, пойду я. Шмотки еще собрать.
  - Погоди, Дима. - Он волнуется. - Я много говорить не буду. Но запомни главное. Чтобы не случилось, чтобы не произошло - не падай духом. Все пройдет, поверь.
  - Хорошо.
  Тогда не мог оценить весь смысл и ценность тех слов. Он, наверное, понимал. Понимал как человек, сам достойно прошедший в свое время через дикое горнило советского стройбата.
  Погрузка, автобус. "Прощание славянки". Все веселые. Здоровые, взрослые парни, у кого-то есть уже семьи, даже дети. Каждый здесь осознанно. Нет косарей, нет шар или бегунов. Все хотели попасть сюда и долго этого добивались. Сейчас вспоминаю, улыбаюсь. Знай мы тогда, что предстоит еще пережить - поглядеть бы на эти лица.
  
  3.
  
  Часы в пути прошли незаметно. Быстро стемнело, и кто-то уже сладко похрапывал на плече у товарища. Рядом веселый Серега, спать не охота.
  - У, Диман, наконец-то. Видал нашего сержанта? Вот это я понимаю. Не то, что эти уебища жирные с военкомата! Шары ебаные... Смотри, вон уже часть по ходу. Вон, солдаты у ворот стоят! Гля, лбы какие!
  Приготовились. Автобус тормозит у КПП. Сержант спокойно выгружает нас и устроит у входа. Напротив нас стоят здоровые парни из наряда в потрепанных, старых бушлатах. Пока считает, невольно гляжу на них на что-то чужое, из другого мира.
  Они не смотрят на нас, как звери из рассказов служивших друзей. Они не корчат рожи, не обещают вешаться. Они просто смотрят на нас как на траву, как на говно, которое лежит на этой траве. Как на пустое место. Это даже не презрение. Разве может человек испытывать презрение, к коровьей лепешке под ногами? Мы для них просто никто, кости и мясо, тупое стадо никчемных тупых обезьян ОТТУДА. Оттуда, где хорошо, где красивые девушки, где вкусная еда, крепкий сон и свобода.
  Спокойное и вежливое отношение сержанта внезапно меняется. Команды становятся глухими, резкими. Он не кричит, но всем и так становится ясно.
  Бегом, строем. У казармы нас уже ждут. Темно, ничего не видать, только хриплые голоса:
  - Обезьянки...обезьяночки...
  - Жабы!
  - Бобры! Ебаные!
  Бегом внутрь. На первом этаже отсекают десять человек, остальные бегом наверх. На втором строимся. Меня, Лиса и Серого оставляют здесь, остальных гонят выше. Даже от такой недолгой пробежки в бушлатах с вещами все красные от пота, одышка.
  Внутри куча старых солдат в летних тельняшках. Все как на подбор - здоровенные крепкие парни. Из них выделялся один, старше по возрасту, званию и призыву - сержант Буев. Он как горилла, как альфа-самец прохаживал перед строем, заглядывая каждому из нас в глаза. А мы, мы - как обезьяны в зоопарке.
  Вышел старшина. Прапорщик, черноусый, словно постаревший дембель с наколкой ДРА-86 на плече и лихо заломленной шапкой. С сигаретой в золотых зубах, он говорил хриплым голосом. Он без слов разогнал все это стадо. Встал перед строем, скрестил руки, широко расставил ножищи и захрипел басом, что затрещали стены:
  - Че встали, зайчики, бле? Раздевайся, бле. Шмотки выкладываем на вещмешки именно так, бле. Весь свой триппер, бля, в сторону, мыло-рыло в руки, бле. Ништяки - к стене, епта!
  Стоим в шеренгу, десять человек. Вокруг нас ходят сержанты и прапор. Ощущение, что сейчас кому-нибудь ебанут ботинком прямо по рылу. Но не трогают. Забрали все, что есть. Оставили мыло-рыло, нитки, иголки.
  Повели в расположение. Огромное помещение разделено центральным проходом - ЦП, шириной метра два. На вид - как спортзал. По краям - ряды коек в два этажа. В глазах яркий свет ламп дневного освещения, они противно жужжат, давят на мозг... ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж... Но он уже не работает, все на автопилоте. Команды выполняем не думая. До нас привезли только местных парней.
  Пришли еще пара команд из других областей. Собрали всех, построили, повели в баню.
  Армейская баня совсем не похожа на то, как ее представляют гражданские. Там нет пара, веников и веселого банщика. Там есть раздевалка и два промывочных помещения метров по двадцать каждое. Даже слово "баня" к нему не подходит, скорее - дезинфекционное помещение. Внутри - толстые трубы и несколько вентилей с горячей, холодной водой, десяток цинковых тазов. Взял один, занял очередь к вентилю, набрал воды, пошел в сторону мыться. На все минут двадцать времени, если повезет. Пока старые солдаты не помоются в душе. Душ - рядом же. Но там зациклена как-то вода, и чтобы у старых был хороший, горячий напор - наш вентиль на трубе разрешается открывать только один. Потому за ним обычно выстраивается нехилая очередь из молодых салаг.
  Есть еще одно помещение, там только душ. В первый раз мы мылись именно там. Помню, подумал: неплохо здесь, в армии - душ! Оказалось, эта комната не просто для старых солдат, а для уважаемых старых солдат, потому, что мест в ней не больше десятка. И душе я вообще в принципе забуду минимум на полгода.
  Выдали тельняшки. Старые, растянутые. Сане Лису досталась с огромным пятном крови на груди, которое не взяла даже химическая обработка.
  - Небось, после показухи, - смеется здоровенный банщик над Лисом. - Если б тебе голову разбили, такую тельняшку спрятали бы!
  В казарму прибывали новые команды, все повторялось заново. Получили задачу: отпороть карманы на кителях, потому что здесь форму носят, заправляя китель в штаны.
  В восемь часов - ужин. Разрешили взять два пакета домашних харчей на весь взвод.
  Столовая - огромное помещение в несколько залов тысячи на полторы человек. Стандартный ужин - тарелка тушеной кислой капусты, кусок костлявой камбалы, размером со спичечный коробок, хлеб и полкружки пресного чая. Многие и не притронулись. Старший сержант Буев хрипит басом:
  - Долбоебы. Нехват начнет ебать, за крошки хлеба будете драться!
  Съел все. На вкус - никак. Вонючая кислая капуста - легендарный армейский бигус.
  Ночью прибыли оставшиеся команды. Всего двести человек на одном этаже. Незабываемый, эксклюзивный запах - запах казармы. Ядреная смесь, пробивающая самый сильно заложенный нос. Сотни непрерывно, обильно потеющих тел, краска свежеокрашенного деревянного пола и новенькой формы, гуталин и вонючая кожа солдатских сапог.
  
  4.
  
  Первые дни прошли как в тумане, хаотично, непонятно и бессознательно. Пытаюсь вспомнить детали, но дается с трудом.
  Карантин - такое место, где необходимо подавить твою личность, отучить тебя думать и приучить к мысли, что у тебя нет прав, есть только обязанности и это надолго. Разделение во всем - начало начал, оно присутствует тупо везде.
  В казарме сразу вдолбили, что правая сторона умывальника -пять раковин - для сержантов. Двумстам человек молодежи на этаже разрешается использовать только пять раковины слева, из которых нормально работают три, в них хотя бы есть напор воды толще мизинца. Пойманные за умыванием на "дедушкиной" стороне могли серьезно пострадать, но на моей памяти не нашлось ни одного рискнувшего.
  Так же дело обстояло с отхожим местом. Три писсуара слева - для сержантов, три справа - для молодых. Два крайних унитаза - их, остальные четыре - наши, ровно на двести человек.
  Каждое утро и вечер соревнования в ловкости и сноровке. Чтобы не создавать давку и упорядочить процесс, перед умывальником строили по сорок человек, в это время свободный сержант стоял с секундомером и отсекал ровно две минуты на умывание и нужду всей такой группе. За это время всем надо было успеть умыться, почистить зубы и обязательно помыть ноги. Можно не мыть, но тогда есть риск получить нагноение, что плохо с любой стороны. Также в это же время надо успеть по нужде. По малой - не так страшно, но там тоже очередь, всего три писсуара, а желающих утром минимум - все. По большой - уже трудновато. Со стороны, наверное, это выглядело забавно. Сорок человек в белом нательном белье как придурки из психушки организованно заводились внутрь и как молекулы при броуновском движении суетливо бегали там от раковин к писсуарам, пытаясь успеть и умыться и поссать. Если сержант видел внутри ссоры и драки за очередь к ним - сразу выводил всю группу несмотря ни на что.
  Умные и ловкие старались занимать место в группе поближе к двери в умывальник. Как только давалась команда на вход - они уже у свободных мест. Вскоре и глупые заметили это и уже за место у входа начали возникать ссоры и подобие драк. А ссоры среди солдат в карантине никак не возможно. До присяги любой синяк - это косяк всем, от сержанта до командира роты. Поэтому часто толкотня за место или драка лишала всю группу умывания и туалета.
  Помню, спали мало и очень много стояли в строю. Подъем в отличие от всей бригады не в шесть утра, а в пять. Мы - обезьяны, мы еще не умеем делать все быстро и правильно, потому будят раньше. Двести человек - большая куча в таком помещении. Чтобы никто не думал лишнего и не шлялся без дел, тупо стоим смирно все ротой в строю. С утра, перед завтраком, после завтрака, перед обедом, после обеда, перед ужином, после, перед вечерней поверкой, перед умыванием и отбоем. Стоим много, по шесть, семь часов в день. Стоять нужно смирно, не говорить, не вертеть головой, не чесаться и не ковырять в жопе. С непривычки трудно - любой желающий может попробовать себя на досуге. Получается не у всех, зато все отвечают за каждого. Часто вместо положения смирно - стоим в упоре лежа, из-за болтливого или неспокойного товарища. Отжимаемся, тогда казалось много.
  Так как большая часть построений была перед и после выходом на улицу - стоим почти всегда в теплой зимней одежде по форме пять. Она включает в себя сразу: нательное белье - х/б кальсоны, тельняшка; утепленное белье с начесом (белуга) - также кальсоны и рубаха; камуфляжная форма - китель и брюки; теплый ватный или с шерстяным подстегом бушлат, армейская шапка и трехпалые теплые варежки. Короче, одежды вполне хватит не замерзнуть при минус тридцати. Но в помещении по армейским правилам давно высчитанная еще в советские времена идеальная температура - плюс двадцать два градуса. Кстати, за несоблюдение таковой можно серьезно опиздюлиться. Но нас внутри двести человек, все потеют и нагоняют жару. Вместо положенных двадцати двух градусов доходит тридцати. Вначале редко, а потом и вовсе через одного слабые падают в обморок. Только и слышно, как кто-нибудь плашмя грохается о деревянный казарменный пол. Пару раз самые хитрые пытаются симулировать, но хитрых в армии не очень-то любят и быстро вылечивают.
  Помимо стояния первые дни много пишем, заполняем анкеты, расписки, тесты, автобиографии и данные о семье. Для бригады, для ФСБ, для психолога, для врачей, для ротного... Время заполнения бумаг - самое радостное, можно присесть. Но не всегда. От усталости и недосыпания многие засыпают. Как не старайся, вчитываясь в бумагу - клонит в сон. Из-за таких опять же отжимаемся. Или приседаем. Или опять тупо стоим и пишем уже в таком положении.
  В первые дни карантина учат самым простым солдатским наукам. Подшивать подворотнички и правильно мотать портянки.
  Многие думают, что подшиваться глупость и архаизм. В развитых странах ведь нет.На самом деле здесь как минимум два полезных момента. Первый - дисциплина. Каждый день раз или два выполнять одно и то же действие самостоятельно - здорово приучает к порядку тех, кто дома к нему не приучен. Второй и основной - гигиена. Воротничок кителя быстро загрязняется пылью. Шея часто и обильно потеет. Грязь непременно въедается в поры, образуя раздражения, прыщи и страшные чирьи. Чтобы этого избежать мудрые предки и придумали подворотнички. За что и большое солдатское спасибо.
  Подшива же - белая ткань, похожая на простыню. Сложенная в два раза по размеру воротника она пришивается хитрым образом "стежок в стежок", чтобы не было видно нити. Так как ткань кителя очень толстая, прочная, процесс требует недюжей сноровки. Первое время пальцы разодраны иглами в кровь, саднят, болят на морозе и от ледяной воды в умывальнике. Особенно у тех, кто по незнанию взял с собой толстую иглу или иглу с широким ушком. Протолкнуть такую сквозь толстую ткань без плоскогубцев или наперстка почти нереально. Но выхода нет. Потому чем тоньше игла - тем легче процесс. Тонкая игла вообще серьезная ценность и номер один в списке воруемых вещей, ее молодой солдат хранит как зеницу ока, потому что если потерял- получишь уставную, толстую как сапожное шило. Значит, быстро раздерешь себе пальцы, будешь не успевать подшиваться и неизбежно попадешь в число отстающих. А отстающий - значит не такой, как все. Может, слабак? Тупарь? Дибил? Попасть в отстающие очень просто, живется им значительно тяжелее. Как говорил мудрый старшина: опуститься в армии очень просто, а вернуться назад - почти нереально.
  Каждый вечер медленно овладевали искусством подшивы. В карантине давался час (час!), чтобы правильно, хорошо это сделать. Единственное время за день, когда можно сесть в кучу и перекинуться словами с такими же бедолагами как ты. Смешно вспоминать, но спорили, что невозможно подшиться быстрей чем за двадцать минут. Одни говорили, что это физически невозможно. Умные даже приводили расчеты плотности ткани, скорости выполнения и качества конечного результата. Если бы нам кто сказал тогда, что всем очень скоро придется тратить на это не более трех минут - никто б не поверил. Смело спорили бы на деньги, машины, квартиры - но никто не поставил бы и рубля, что такое возможно вообще.
  Те, кто по результатам осмотра показывал худшие подворотнички, на следующий день получали нить длиной в десять метров. Чтобы сделать один стяжок, надо было бежать из одного конца ЦП к другому и возвращаться назад. А по уставу их в верхней части должно быть ровно двенадцать, в нижней - шесть. И никак иначе. Здесь это не обостряли, но вскоре парни, попавшие в третий батальон, имеющие традиционные предрассудки к каноничной подшиве, очень серьезно за это страдали.
  Мотание портянок также не сложный процесс, но тоже требует серьезной сноровки. А так как портянки имеют прямое отношение к ногам - еще исключительно важный. Ноги кормят не только волка, но и солдата, особенно в разведке. Неправильно намотал - полчаса дискомфорт, час - мозоль, полдня и ты хромающий калека. А калека - отстающий, значит не такой как все. Может, слабак? Тупарь? Дибил? Со всем вытекающим.
  Портянки придется носить еще долго, как минимум полгода, а некоторым и вовсе всю службу. Как научился сначала, так и будешь мотать до конца. Толковые сержанты зорко следят за соблюдением древнейшей технологии. Тупых нещадно карают, умных вовремя ставят в пример.
  Главное - это сама портянка. Если в бане выдали хорошую пару - проблем не видать. Но бывало, давали лоскутки, размером чуть больше носового платка. Получил? Свободен. Не нравится? Че сказал? Иди-ка суда!.. Меняют их раз в две недели, в следующий раз может, повезет. Кстати, загадка для знатоков: почему портянка зеленого цвета? Ответ: потому что ее предыдущий владелец натирал ноги зеленкой. Да - они не новые, и за срок своей службы вполне может обойти пол бригады.
  Далее важно правильно начать мотать. Поставил ногу на угол, подвернул конец, туда, сюда и все в порядке. Сначала трудно. Голова работает с перебоями. Но после тысячи (не меньше) повторений все приходит в норму само по себе, руки работают на автомате. Но не всегда дело в качестве. Уже в батальоне на подъем и полный сбор к зарядке давалось не больше минуты. Сделать кучу последовательных дел от отброски одеяла, стремительного забега в сушилку за ботинками, одевания вещей до мотания портянок даже обученному солдату непросто. Потому способ "парашют" был в ходу. Да и ноги со временем деревенеют.
  
  5.
  
  В голове в эти дни - туман, как пьяный, или - как с похмелья, вроде все ничего, но голова не соображает и постоянно херово. Вечная суета вокруг, напряжение, шум, крики. Все команды бегом. Сидеть нельзя, говорить нельзя, находиться одному без взвода нельзя.
  Лис оказался в первом взводе, Серега во втором, я - в третьем. Нас разделял центральный проход и не более десяти метров, но тогда казалось иначе. Словно он в Африке, а Серый - где-нибудь на Камчатке. Изредка ловим взгляды друг друга. Поразительное изменение. Вечный оптимист и весельчак Серега мрачнее тучи. Свою рожу не видел несколько дней, но думаю, не сильно отличаюсь от остальных.
   Парой слов перекинулись вечером, подшиваясь.
   - Вон она какая, оказывается, - говорит Серый. - Служба...
  - Как ты настоящей службы хотел, помнишь? - попытался я пошутить, но никому, даже мне не смешно.
  Ужасно тянет домой. Дико. Невыносимо. Недосыпание ломает кого угодно, не зря у америкосов это считается пыткой - не давать человеку спать. Сознание почти отсутствует, у врачей есть понятие - пограничное состояние, вот - оно самое. Физически же с непривычки болит все что можно. Особенно ноги. Благодаря доброму Вождю краснокожих, забиравшему нас в военкомате, я взял сапоги точно в размер ноги.
  - Берите такие, - говорил он. - Месяц помучаешься, потом будут как тапочки.
  Только он умолчал, сука, что в сапогах нам ходить не более двух недель, пока не выдадут перед Присягой ботинки.
  Даже после подъема и идеально намотанных портянок пальцы в сапоге согнуты вдвое. От нагрузок днем нога распухает и усиливает боль. Благо на улице минус двадцать и по приказу комбрига, боявшегося пневмонии, решили первые дни не выводить карантин на утренние бега. Но когда повели показывать часть - от новых ощущений в ногах едва не прозрел. Каждый шаг как по углям. Боюсь залететь в больничку и принять Присягу там. Для солдата это первейший позор. Терплю, спасаюсь тем, что про себя без устали проклинаю ебучего вождя.
  В каждом взводе по три сержанта. Так повезло, что в моем два из них - земляки. Буев и Афанасьев. И если первый ко мне относился нормально, то второй вдруг невзлюбил.
  Афанасьев к нашему появлению отслужил полгода. Крепкий, плечистый, ходил как на шарнирах и всегда над чем-то смеялся. Сельский парень, окончивший железнодорожное училище. Вечная ухмылка не сходила с его лица. Первый затейник среди своих для любой шутки над молодыми. Сходу раздает всем клички и прозвища, зло шутит и веселился от всей души. Оттого кличка- Веселый.
  Но Веселый отнюдь не был добрым шутником. Если первое время ограничивался легкими подколами и издевками, то с каждым днем становился злее и жестче. Я заметил потом, что это нормальная вещь. Прежде, чем освоиться с новой ролью, должно пройти время. Ведь еще пару недель назад ты сам жил на полуптичьих правах и был салабоном. А теперь, вдруг, на тебя свалилась недюжая власть. Из тех, кто не справляется с ней, выходят самые гнилые казарменные деды. В отличие от настоящих, "матерых", которые могут быть даже в несколько раз жестче, эти не имеют реальной силы среди своих, но вдвойне, втройне отрываются на молодежи.
  По армейской субординации, все мероприятия должен проводить старший среди сержантов - заместитель командира взвода. У нас - Буев. Но Веселый договорился и с особым рвением его замещал.
  Каждое утро проводил осмотры во взводе именно он. Построит, разделит на две шеренги и ходит с неизменной ухмылкой. Отрывал подшивы через одного, если солдат не нравился - запихивал ее прямо в пасть, заставляя жевать до завтрака. Любимым развлечением было раздавать колабахи.
  - Держи глаза! - кричал он.
  Солдат нагибал шею вниз, прикрывал глаза руками - чтоб не выпали, а Веселый ладонью, сложенной лодочкой, бил ему сверху наотмашь. Если правильно сделать, в глазах искры, а на всю казарму раздавался громкий хлопок.
  Второй прикол - лось. За косяк кричал:
  - Ставь лося!
  - Какого, товарищ сержант, - обязательно уточнял солдат.
  - Ммммм... Музыкального!
  Солдат начинает петь.
  - Вдруг, там, в сказке, скрипнула дверь! - прикладывает ладони ко лбу. Веселый тяжелым кулаком бьет по ним, солдат продолжает. - Все мне ясно стало теперь!
  Есть лось-самоубийца. Тоже самое, с руками на лбу, но солдат сам разгоняется и убивает себя об стену. Есть любопытный лось. Солдат выглядывает из-за угла и также получает кулаком по лбу.
  Трогал тех, кто явно проявлял слабость и страх и ровно настолько, насколько позволял ему Буев своим молчаливым согласием. Если Веселый перегибал палку, Буй говорил, если нет - "не замечал".
  Есть старая методика шаолиньских монахов как быстро отучить держать молодого солдата руки в карманах. Называется "пряник". Идешь себе, по гражданской привычке, руки в брюки. Вот сержант. Цап-царап. Ходи суда. Командует:
  - Давай-ка на пряник.
  Солдат протягивает руку ладонью вверх, сразу же получая тяжелой солдатской бляхой по ней. Морщиться и кричать нельзя, нужно сразу спрятать руку опять в карман и быстренько доложить, с чем был пряник: с шоколадом или вареньем.
  Веселый - мастер по пряникам. С оттяжки пробивал бляхой так, что хлопки раздавались на всю казарму. Однажды, после восьмого удара у несчастного солдата слез кусок кожи с ладони. Бедолага не знал, что нужно прятать руку, так и стоял, получая удар за ударом.
  Есть еще "Семечки". Тоже самое, но держишь не ладонь, а собранные в кучу пальцы вверх, как будто щепотку. Но пряники, семечки, то еще хорошо, детский сад. В батальоне можно было получить в карман кусок мыла или пару горстей соли, все это зашивается на денек-другой и на яйцах облазит кожа.
  Да много всяких приколов армейского юмора, в которых Веселый был главный мастак.
  Через пару дней впервые вывели на строевую. Зима только началась, снег еще не успел выпасть, а на улице уже лютый мороз. Занятия в казарме сменил плац. Оказалось, что стоять по восемь часов внутри и потеть в зимней одежде куда лучше, чем это же время ходить зимой по плацу.
   У всех красные от мороза и ветра рожи. Раз за разом проходим взводом вдоль трибуны и напеваем песню. Кричать надо громко, раздирать глотку на ширину приклада, что в такую погоду чревато. Но скоро Присяга, потому надо правильно спеть и красиво пройти. В один конец - поем, в другой - маршируем. Со стороны - стадо тупых бабуинов. Так и есть. Каждый шагает, как хочет. Но многократное повторение исправляет даже самых трудных в учебе парней.
  Следующий день - повторение предыдущего. Помимо строевых действий в составе подразделения, индивидуальная строевая подготовка. Здесь уже не спрячешься в центре строя, все на виду. Веселый через раз вызывает к себе и заставляет выхаживать с одного конца плаца в другой. Стараюсь, как могу, но каждый шаг отдает в сапогах. Проклятые сапоги маленького размера... На морозе лишь хуже.
  - Боков! Подними нээгу!!! А теперь ударь со всей сила по земле!
  Бью, как могу.
  - Ты че халтуришь, обезьяна! Выше, выше!
  Через полчаса шипит:
  - В казарме поговорим.
  Вечером перед отбоем вместо умывания я стоял в ленинской комнате и отрабатывал строевые приемы.
  Холодно на плацу. Каждый день, никаким потеплением там и не пахло. Мороз под двадцать, может, больше. Сержанты меняются каждый час, пока один с нами - остальные греются в казарме или в балдере (солдатская чайная) за кружкой горячего кофе "3 в 1". Ветер обжигает нам лица, ноги быстро промерзают в сапогах. Два часа - и уже совсем становится кисло. На холоде организм резко избавляется от влаги, хочется ссать так, что хоть завязывай на узел. Но просить смысла нет, все терпят.
  Строевая на плацу - занятие монотонное. Ходи туда, ходи сюда. Следи за командой, не ломай строй, поднимай выше ногу, тяни дальше руку. Не говори, не верти головой. В какой-то момент перестаешь себя ощущать самостоятельно и, кажется, что товарищи слева и права - это тоже ты, как единое целое. Всем холодно, все хотят спать, есть и отдохнуть. Все идут, все поют или кричат. Все как один, в этом и есть смысл.
  Все упорядочено. Шесть часов занятий: три - общая, три индивидуальная подготовка. По началу дается с трудом. Чтоб приобрести хороший строевой шаг, организм нужно приучить многими тысячами повторений. Движения непривычны, как не старайся, первые дни, месяцы будет криво и некрасиво. Чтобы научиться быстрее, надо этого сильно хотеть. А как захотеть?
  Армия - это система, которая со времен древних греков (хотя, наверное, еще раньше) породила тысячи приемов и методов эффективного воспитания, которые и не снились светилам современной науки. Ведь в основе любой педагогики лежат базовые принципы. Не умеешь - научим, не хочешь - заставим. Заставим так, что захочешь учиться сам.
  Любимое строевое упражнение Веселого выглядит так. Взвод выстраивается в две шеренги, чтобы виден был каждый. По команде нога поднимается на положенные Уставом 15-20 см от земли. Носок ноги вытягивается что есть силы вперед, одна рука на уровне солнечного сплетения и на ширину кулака от груди, другая вытягивается до упора назад. В таком положении надо стоять, не шелохнувшись, и ждать, когда последует команда о смене ноги. Теперь уже правую надо тянуть, сменив также и руки.
  В неудобном положении нога затекает через 1-2 минуты. При нормальном подходе - часто подается команда на смену. Веселый любит поиздеваться, потому сильно затягивает. Битый час стоим. Слабые начинают серьезно сдавать. Он скалится, злится:
  - Не хотите нормально? Щас поиграем в слабое звено. Левую ногу поднять!
  "Тук, Урух!" - пронеслось на шестьдесят человек.
  - Называется игра - "пидорас". Правила простые. Кто первый опустит ногу - тот пидорас!- как бы шуткой говорит он нам.
  Сердце екнуло.
  Минута. Вторая. Пятая. Часов нет, но стоим очень долго. Раньше за это время по три раза менялись. Рекорд. Сколько еще стоять неизвестно. Страх придает сил, но и силы не вечны. Настрой - хорошее дело, не физиологию долго им не обманешь. В фильмах бывает, герой настроит себя на победу и с топором в груди поднимает триста килограмм на плечо, бежит с ними час и в конце-концов, потеряв пять литров крови, сражает злодеев в шпагате ударом ноги через колено. В реальности немного не так. Можно настроиться, сделать в два, в три, в пять раз больше, что ты даже и представить не мог. Но рано или поздно физика возьмет свое, мозг перестанет контролировать тело и оно отключится самостоятельно каким бы Хонгильдоном ты ни был.
  Всем тяжело, но всем также кажется, что именно ему тяжелее других. Кто рычит, кто сопит, кто пускает пузыри. Веселый радостно наблюдает, прохаживает вдоль строя, заглядывает в лица. Шутка в правилах. Такие характеры здесь, но всегда будет тот, кто слабее.
  Не знаю, сколько прошло. Нога трясется, подкатывает судорога. Мысль одна: кто угодно, но это буду не я.
  - Молодцы. Хорошо стоите, - Веселый явно доволен.
  И тут парнишка рядом со мной. Его нога сама опускается к земле. Он хочет, пытается ее поднять изо всех сил, но, похоже, мозгу уже похуй, он не хочет слушать его. Паренек еще слепо надеется, что никто не видал, но Веселый рядом.
  - А-а-а, Нижний Новгород. Васильев, - улыбается он. - Выходи. Докладывай.
  Испуганный, тот выходит из строя, прихрамывая на ногу. Молчит.
  - До-кла-ды-вай, - грозно шипит по слогам Веселый.
  Тот не понимает, что нужно делать.
  - Говори, сука: "Товарищ сержант, рядовой Васильев пост пидораса принял!"
  У него дрожит голос, он что-то бубнит про себя и мотает головой. Будь дело в батальоне, все сложилось бы проще, но карантин есть карантин, здесь устав.
  - Залупаешься, значит. Взвод! Левую ногу поднять!
  "Тук... Урух!" - опять разнеслось по плацу.
  - А ты, Василек, постой. Посмотри.
  Минута. Вторая. Хрен знает сколько. По строю пошли уже чьи-то угрозы. Веселый не обращает на это внимания. Солдат стоит, склонив голову. Я представляю его на гражданке. Крепкий парень с серьезным суровым лицом бьет кому-нибудь по голове за неосторожное оскорбление. В своей компании авторитет, сильней остальных. Он не привык, чтобы его унижали. А здесь? Он понимает, еще немного, и ночью его изобьют свои же, сделают с ним то, что он делал раньше с другими. О чем, интересно, он думает?
  И тут вдруг тихо так, едва слышно:
  - Товарищ сержант, рядовой Васильев пост пидораса принял...
  - Не слышу! - кричит Веселый.
  Он поднимает высоко подбородок, смотрит наверх и отзывается с надрывом:
  - Товарищ сержант! Рядовой Васильев! Пост пидораса принял!
  - Взвод, вольно! - командует довольный сержант. - Пидорас, кру-гом! Пусть на тебя посмотрят.
  На нем - нет лица. Злость, обида, ненависть, недоумение во взгляде.
  - Объясняю правила до конца, - продолжает Веселый. - Сутки он не есть и ни с кем не общается. Кто с ним заговорит - станет таким же. Завтра сдаст свой пост другому, будем каждый день искать нового.
  На ужине Васильев не ест и не с кем не пытается заговорить. С ним никто тоже.
  После отбоя сержанты нашего взвода, Веселый и Паскидис, с молчаливого согласия Буева, устроили нам первый кач за нашу службу. Сушили крокодилов, хотя у нас в части это называлась просто - дужки.
  У армейской койки есть металлические трубы - дужки, в голове и ногах. Они съемные, их можно отрывать и бить кому-нибудь по голове, благо, всегда под рукой. Можно использовать в каче. Руками берешься за передние дужки, ногами упираешься в задние, так и стоишь, отклячив жопу к верху. Без привычки опять же хватает пары минут. Прикол в том, что напрягаются те группы мышц, которые обычно не напрягаются никогда. Быстро наступает судорога, молочная кислота образуется еще быстрее. Когда солдат не выдерживает - падает на кровать. Чтобы так не делал, иногда вниз ложится кто-то из сержантов или старых солдат. Особо отмороженные могут выставить вверх штык нож. Хотя, это больше для страха. Если солдат так будет падать, то просто соскочит в сторону мордой об пол.
  Простояли минут сорок. Конечно, падали. Кто-то втихаря тупо лежал, народу много, в темноте всех не углядишь. Да и капралы наши еще не набили руку в толковой прокачке, а Буев не вмешивался. В этом ведь тоже нужен свой опыт. Помню, тогда, отслужив чуть больше недели, подумал: да, вот он, армейский беспредел. Щас, конечно, смешно.
  
  6.
  
  Прошло чуть больше недели. Все силы куда-то ушли. Я даже не думал, что это наступит так быстро. На спортгородке никто не смог подтянуться больше пяти раз. Помню, так удивился, еще две недели назад перед армией спокойно делал пятнадцать. Сосед по койке - мастер спорта по легкой атлетике, и вовсе не смог даже раза.
  Помимо моральных и физических нагрузок, дело в питании. Оно скудное, организм перестраивается. Энергии не хватает. Крайний раз поели нормально в тот вечер, когда прибыли в часть. Там тогда дали один пакет с ништяками в столовую. Ништяки - это нормальная, домашняя пища. Не обязательно бабушкин борщ в литровой баночке, а просто еда с теплым домашним приветом.
  Как уже говорил, наша столовая - несколько больших помещений. Там столы по два в ряд, каждый - на шестерых. Накрывает посуду наряд. На столе: алюминиевый бачок, хлеб, чайник, посуда.
  Не знаю почему, но всегда нравилось питаться в разных столовых. Может, в деда. Если ему нравилось какое-нибудь блюдо, он говорил: "Вкусно. Как в столовой". Но армейская стоит тут особняком.
  Кусок сухой вареной перловой каши без соли. Липкая, как клей, сечка - грязная, черная ячневая крупа. Суп из трех залуп - подкрашенная вода с двумя листами капусты, которую если ели, то пили, потому что черпать воду ложками смысла нет. Редкое лакомство - макароны четвертого сорта, либо разварившиеся с водой, либо сухие и липкие. Картошка и вовсе деликатес, но ее всегда так мало, что уваривают с водой до вида пюре. Но даже такой не хватает. В бачке на шестерых максимум по три столовые ложки на брата. А еще часто она гнилая, точнее почти всегда. Когда работали на продуктовом складе, отгружали куда-то в машину на вывоз хорошие клубни, гнилые грузили на кухню. Давали яйца, поштучно, под счет, на каждого. Через день. Когда их очищаешь, они коричневые внутри и жутко воняют тухлятиной. Чтобы было психологически легче, мы считали, что они переварены.
  Масло было всегда, но это скорее не масло, а маргарин. У старшины жена работала где-то в пищевой лаборатории. Он рассказывал, что доля собственно масла в нем, то ли десять, то ли пятнадцать процентов.
  По довольствию должно обязательно быть мясо. Сколько-то грамм. На деле даже запаха нет. Летом дают жир - мясо белого медведя, по местному юмору. Легендарную армейскую тушенку увозят на полигон, но и там разбодяживают до нереальных пропорций. Иногда дают сосиски. Очень, очень вкусные. Позже, уже дома, пытался найти на прилавках что-то подобное - бесполезно. Но дают мало и редко, в основном в командирский день или когда приезжало начальство. Правда, по-хитрому. Вместо одной сосиски на брата - резали одну на маленькие кусочки и подавали вместе с бесцветной подливой на отдельной тарелке.
  Хлеб всегда черствый, сухой. Не потому, что специально так. Просто резать буханки три раза в день на тысячу человек свежий никак не получится, неудобно. Каждый утро, строясь ротами перед столовой видим машину со свежим, она разгружалась на хлеборезку. Так вкусно пахнет...
  Первое время тянуло на чай. Говорят, к нему тоже есть привыкание. Дома пил по пять, шесть кружек за день. Здесь ломало нехило. То, что дают на ужин, только по цвету похоже и то по пол кружки.
  Жить можно, каши очень, очень питательны. Но все только вареное, без вкуса, без запаха и никаких витаминов.
  Дефицит начинает сказываться уже на следующий день такого питания. И называется он по-армейски "нехват".
  Дальше - больше. Неделя, две, месяц. Силы просто испаряются, начинаешь чувствовать себя дряхлым, сонным, заторможенным стариком. Утром тухлое яйцо с куском маргарина, картофельная жижа меньше половника на брата; в обед щи - красная вода с листом капусты и сечка; ужин - тушеная кислая капуста и кусок ершистой камбалы размером со спичечный коробок.
  Уже на следующий день, после прибытия, когда ништяки куда-то загадочно испарились, все, поставленное на стол, было уничтожено. Как и говорил опытный Буев - через неделю наступил страшный Нехват. Съедалось все. Крошки собирались в кучку и делились между собой. Страшное зрелище, дикие глаза у всех, да и у меня тоже, но я их не вижу.
  Что такое голод? Вот многие живут и не знают, времена щас другие. Просто говорят - голод. И все. А если попробовать его описать другими словами?
  Черт, это ощущение такого постоянного беспокойства, очень тревожного дискомфорта, когда организм требует от тебя жрать всеми частями тела, каждой своей клеткой. Но еды нет, ее не хватает, потому ты постоянно, 24 часа в сутки семь дней в неделю испытываешь странное, очень поганое и неприятное чувство. Даже во сне тебе снится еда. Обычная еда безо всяких понтов. Мне часто снился горячий хлеб, душистый, мягкий внутри и хрустящей корочкой наружи.
  Помимо физического дискомфорта, начинает клинить мозг и в права вступают древние животные инстинкты. И тогда армейская педагогическая система начинает с ними бороться, побеждая их другим древним проточувством - страхом.
   Тогда же, через неделю после залета, стали есть на время. На прием пищи - 2 минуты и не секунды больше.
  По команде сержанта двести тел садятся на места. На столах еда, такая манящая, вкусная. Даже такая и то сводит некоторых парней с ума. Но надо ждать, молчать, не шевелиться.
  - Раздатчики пищи встать! К раздаче приступить!
  Гробовая тишина взрывается лязгом сотен тарелок и ложек. Время пошло. Бедный раздатчик. Пока разливает варево по тарелкам товарищей, минуты как не бывало. Он быстро падает на скамью и начинает заглатывать не жуя свою долю. Сухой хлеб и кашу глотать тяжело - запивает чаем. Не успел оглянуться - команда:
  - Окончить прием пищи! Наводим порядок!
  Самые отчаянные нехваты тоскливо глядят на оставленные куски. Вот они, рядом. Но есть нельзя - страх! А как хочется, еда ведь зазря пропадает! Некоторые пытались жевать, кто-то, совсем обезумев, прятал куски хлеба в карманы. Попавшись, такие жестоко страдали, но голод есть голод, и не каждый может с ним совладать.
  Пока организм не привык к дефициту, не перестроился на режим экономии. Особенно тяжко тем, кто уже пришел в армию худощавым. Надо мной спит земляк. Маленький такой, жилистый деревенский парнишка. Если и говорит, то про еду. Ночью бормочет про мамкины пирожки с яблоками. Перед присягой выпросил телефон у сержанта сказать матери дату и время прибытия. Разговаривал под одеялом, как щас помню:
  - Мам, куренка мне привези! Куренка зажарь, и привези! Можно, двух! И пирогов. И яичек свари. Съем! Съем, не волнуйся!..
  Почти все сходят с ума по еде также, как он. Говорят о еде, думают, наверное, тоже. Мне повезло, я почти не страдаю нехватом. Идти служить худощавым однозначно труднее.
  
  7.
  
  Все друг к другу присматриваются, приглядываются. Сержанты к солдатам, солдаты к сержантам, солдаты друг к другу. Еще раз убеждаюсь в хорошем отборе тех, кто вокруг. В нашей роте уж точно. Крепкие, рослые, плечистые хлопцы. Спортсмены, пара качков. Почти все прошли такой же серьезный отбор. Готов спорить на последние портки, каждый там у себя на гражданке был если не лидером коллектива, то вполне уважаемым человеком среди своих.
  Но не всегда моральная сила отражается внешне.
  Рядом со мной через проход спит Тарас. Он местный. Высокий, плечистый, физически развит. Нытик. Постоянно жалуется и плачет, образно, разумеется. Так ему тяжело, так плохо, кушать хочется. Между тем проболтался, попал по блату (да, в некоторых областях можно и так, но нет смысла), за него кинул словечко батяня, местный коммерс. Во-первых, сын закалится, во-вторых, служит под боком и за ним есть присмотр. Об этом знали сержанты или до них заранее довели. Его не трогали, особенно не дрочили, давали звонить вечерами. Через два месяца, когда меня поведут в военную прокуратуру из-за одной драки, увидел его там, за компьютером.
  - Как ты, блять, здесь оказался, Тарас? - спросил его я.
  - О, привет. Перевелся суда. Теперь здесь служу. У меня высшее юридическое образование.
  - А где твоя форма?!
  - Здесь разрешают ее не носить. Здесь вообще как на работе до шести, а потом домой.
  Контрактник, что вел меня, слышал разговор. Смачно харкнул ему в кабинет прямо под ноги. Тот было дернулся, но сразу поник. Сел, отвернулся к компьютеру и больше на нас не глядел.
  Прямо над Тарасом в карантине спал другой парень. Паша Филиппов. Средний во всех отношениях. Бегал слабо, подтягиваться и отжиматься почти не умел. Узенькие плечишки, бедра скорее широкие. Лицо - детское, мягкое. Большие карие глаза довершали картину. Божий Одуванчик. Он тоже был местным, не с города, с области. Честный, открытый, быстро с ним подружились. После карантина его забрали в блатную роту - специального вооружения. Там физо на разрыв, как он попал никому не понятно, но шел сознательно. Уже под дембель, пройдя весь дроч там по бобрячке, он признался мне, что второй человек в бригаде, полковник Н. - его двоюродный брат. Просто разница большая. В роту просился сам. Никто не знал, даже и не догадывался, что его малейшего слова хватило бы, чтобы закрыть на дизель всех сержантов и дембелей, а на офицеров завести уголовные дела. Что в карантине, что в роте его дрочили как всех, а, может, и больше, учитывая его слабое, по началу, физо.
  На двести человек в нашей роте молодого пополнения, несмотря на все трудности служить дальше хотят все. Каждый вечер сержанты приносят форму рапорта о переводе и настойчиво склоняют всех его написать. Приходят взводные офицеры, ротный, комбат, и все повторяют почти слово в слово:
  - Дальше будет хуже! Пишите рапорт на перевод в мабуту. Там будет легко.
  Правило 95%. По моим прикидкам, за время карантина такие рапорта в нашей роте написало человек десять-двадцать - не больше.
  Служить хотят все. Но что будет дальше, не знает никто - сплошной ебучий туман. Благо, Паскидис, третий сержант нашего взвода, иногда отвечал на вопросы в ленинской комнате на занятиях по политической подготовке.
  Сам - какой-то областной чемпион по карате. Спокойный, внимательный. Если просили, давал телефон позвонить. Даже бесплатно. К нему потянулись.
  - Что вы думаете, у вас служба идет? - говорил он. - У вас детский сад сейчас. Просто в карантин нельзя трогать, комбриг запретил. Но когда попадете в батальон, сразу пизда. Заберут все, дадут рванье. За каждый косяк будут бить и качать. Мы здесь, в школе сержантов, тоже не сахар служили... Вон, три табуретки об мою голову сломалось, да.А друганы моего призыва в батальонах ваще загрустили, там вообще адский ад.
  Кто-то верил ему, кто-то нет. Виталя, боксер, говорил - Паскидис специально пугает. Мол, в таких войсках лютой дедовщины нет. Издеваться над молодым будешь, а вдруг война, все при оружии, так и в спину пулю получить можно. Мол, дедовщина только в стройбатах и ЖД.
  Но со слов Паскидиса, стало ясно, что батальоны все разные.
  Четвертый в командировке, там самая лучшая подготовка и самые толковые офицеры. "Готовят рексов войны", так говорил. Дрочат там до потери сознания вплоть до самого дембеля. Больше всех бегают и стреляют. На полигон носят с собой ящики с песком.
  Третий - средний. Гоняют неплохо, живут в новой казарме. Есть и устав, и дедовщина. Там сильно в почете фазанка. То есть много блатных, которые платят деньги старым, чтобы их не трогали и не гоняли.
  Второй же бат - самый неуставной. Туда лучше не попадать. Ебнутые на всю голову офицеры-фанаты, такие же ебнутые контрактники и деды. Порядки как в старые добрые советские времена, молодежь там грустит и не видит белого света. Летают по казарме, регулярно опиздюляясь. Каждая первая сломанная челюсть по бригаде оттуда, каждый второй, бегущий из части - молодой солдат второго батальона.
  Шестой батальон - самый спокойный. Есть трудные роты, но в большинстве - порядки нормальные.
  Вообще, различия между батальонами в бригаде огромны. Оказалось, каждый бат - самостоятельный отдельный отряд специального назначения со своим номером. Как мини-часть. А бригада здесь лишь административное объединение таких отрядов, вполне могущих существовать и вне ее пределов.
  Особняком ШМС, она же - школа младших специалистов. Батальон из двух рот. Учебка внутри бригады. Наши сержанты оттуда, нас привозил их комбат. Со слов Паскидиса, лучшее место для службы. Разумеется, все как один захотели попасть именно к ним.
  - Из вас каждый пятый попадет к нам, - говорил он. - Так что старайтесь. Обещаю, в моем взводе будете ходить в носках, разрешу плееры слушать, телефонами пользоваться, только чтобы офицеры не видели.
  Составляется список. Сержанты подадут фамилии своим офицерам. В роте обозначаются те, кто заискивает, чтобы попасть в ШМС.
  
  
  Холодно и темно, давит на мозг. Просыпаешься - ночь, засыпаешь - ночь. Днем пасмурно, солнце как будто затухло совсем. Темно 2/3 суток, холодно постоянно. Хочется спать, залезть под одеяло, чтобы один нос торчал. Оказывается, как хорошо было дома. Выходной день, спи, лежи, сколько хочешь, спешить некуда. Хочешь нормально умыться - идешь, хочешь поесть - пожалуйста. Чудеса, рай.
  Волшебное слово отбой. Все болит, голова не работает, холодно. Прыгнул по команде на пружинистую кровать, накрылся одеялом и ощутил счастье покоя. На пять, шесть, семь часов, как повезет. Тепло, хорошо. Так хочется растянуть удовольствие, но засыпаешь мгновенно. На этом и кончается простое армейское счастье. Потому что снится в армии может либо сама армия с ее дрочем, либо дом. Когда снится дом, это хуже вдвойне. Насколько жестоким бывает подъем, он много ужаснее, если ты вернулся из счастливого сна в несчастливые будни.
  Утром шок.
  Свет, крик, шум. На улице жуткий холод, и ты вот-вот окажешься там. Быстрее, быстрее! Суета, толкотня, постоянно куда-то опаздываем. Быстрее одеться, портянки, китель, штаны, шапку. Построение. Бегом на плац.
  Холодно уже на лестнице, снаружи - как в проруби. Строимся, бегом на плац. Дежурный по части приходит в начале седьмого, минут десять ждем его там. Пока отыграет гимн, пока поднимут флаг, еще минут пять. Стоим, трясемся как паралитики, остановить себя невозможно, промерзаем насквозь.
  Дежурный не спешит.
  Мы ждем. Мерзнем...
  Еще полчаса назад ты лежал в тепле и видел сказочный сон, а сейчас стоишь на плацу и твои зубы во рту отбивают сказочный ритм.
  Но зарядка здесь - детский сад. Размялись, построились, пробежали пару кругов по бригаде. С непривычки и то тяжело, почти три километра, когда хочется спать и совсем нету сил.
  В эти дни заболел. Пробрал такой нешуточный кашель, что я не сплю уже третьи сутки подряд. С роду такого не было - ровно каждые три секунды как будто кто-то перышком шевелит по трахее, по бронхам внутри, по легким, вырывая такой глухой, сильный кашель, что отдает тупой болью в груди. Причем, только лежа - стоя почти кашля нет. Только ляжешь - пошло! Молюсь об одном, только бы не воспаление, потому что вокруг оно ходит как эпидемия, с нашего этажа положили на госпиталь уже человек пятнадцать, не меньше. В госпитале наверняка лучше, но скоро Присяга, потому болеть нельзя не при каких обстоятельствах. Таблеток нет, а, значит, в экстремальных условиях организм расходует внутренние резервы. И ведь помогло - к ночи третьего дня кашель прошел сам по себе.
  Крайняя неделя до Присяги. Два раза поедем на полигон, будем стрелять. Надо отточить строевую, чтобы не выглядеть перед родными совсем безобразно.
  Завтрак. Выдвигаемся к парку. Повезут на Уралах. Пять машин. Внутри тесно, но весело. Буев назначил меня и боксера Виталю старшими. Мы сидим с краю, у самого борта. Блатные места. До полигона двадцать километров, первый раз мы без сержантов.
  Выезжаем. Бля, вот он - город. Просто - город! Обычная, нормальная жизнь. Обычные люди, ходят, спешат по каким-то делам. Компания молодежи. Я уже и забыл, как это бывает вообще. Виталя смотрит на них и плюется. Я достаю сигарету, закуриваю.
  - Ты че, брось! Увидят - накажут, - понеслось со всех углов кузова.
  Виталя смотрит на меня, лезет в карман и также закуривает.
  Через пять минут дымят уже все.
  Наконец выпал снег. Деревья в лесу припорошены мелкой пылью, она блестит и переливается на утреннем солнце. Так красиво. Все, кто могут смотреть - смотрят, молчат.
  Паша Филиппов сидит рядом и улыбается:
  - Я и не думал, что зимой так красиво здесь...
  Прибыли. Команда. Разгрузка. Построение. Пока один стреляют на рубежах, другие занимаются в тылу стрельбища. Несколько учебных мест. Теория, практика. Разбирать АК на морозе и лютом ветрище оказалось невесело. Чтобы не мерзнуть, присели всей взводом четыреста раз на учебном месте у Веселого. На другом - изготовка к бою. Рядом со мной Женек Марзаев, качок из Твери. Настоящий, как из журнала! Когда его привезли, приходили смотреть даже офицеры из других батальонов. Сейчас он синий от холода. Взводный капитан хлопает ему по плечу и по-отечески спрашивает:
  - Замерз, солдат?
  - Так точно, товарищ капитан... - отвечает Женек.
  - Ну, ебани тогда сто джампов!
  Стоит, не понимает, тупо пялит расширенные от удивления глаза.
  - Садись! - кричит капитан. - А теперь прыгай вверх и хлопай руками над головой, ноги прижимай к жопе! Считай!
  Офигевший Женек начинает прыгать.
  - А ты, - кэп смотрит на меня, - замерз?
  - Никак нет, товарищ капитан.
  - А че такой синий?
  - Маскируюсь!
  - Молодец. Вы все, - обращается к взводу он, - запомните. Разведчик не мерзнет никогда. Он освежается. А ты, громче считай, Шварценеггер хуев.
  Подошла наша очередь. Отстреляли по 27 патронов. Не попал никто, даже спортсмены-стрелки. Здесь важен опыт - проверено.
  Без случая не обошлось.
  Какой-то солдат из соседнего взвода стрелял на рубеже. Автомат словил клина. Это часто бывает у молодых, потому что нельзя сопровождать затвор при заряжании. Он встает, поворачивает ствол прямо на офицера и удивленно спрашивает:
  - А что у меня не стреляет?..
  Кэп каратист, реагирует быстро. Одной ногой выбивает оружие и сразу же, со всего маху пробивает ему тяжелым ботинком прямо по рылу. В этот раз повезло. Когда этот парень очухается, все увидят, что половина его лица даже на морозе превратилась в сплошной синяк. Присягу потом он примет в казарме, один, чтобы других не пугать. Родителям объяснят, что споткнулся, и по понятным причинам не может быть сейчас с остальными. Зато они могут быть рядом и даже сфотографироваться. Лучше с левой стороны.
  Наверняка родители возмущались: беспредел, дедовщина. Кто-то скажет: зачем бить так сильно ногой. Но никто не думает, что из-за таких вот затупков ежегодно домой едут гробы.
  Техника безопасности есть везде. В армии это святое. Десять раз объяснят, заставят тебя написать, выучить наизусть, рассказать и только потом допустят к оружию. Не можешь запомнить - применят меры воздействия. В былые времена процесс поставлен и вовсе был проще. Командир ставит задачу сержантам, а через пару дней все знают материал не ниже отлично. Сплошь - синяки и разбитые рожи, но даже самый последний дибил, не знающий на гражданке таблицу умножения, отвечает ТТХ оружия и технику безопасности объемом в пять печатных листов как Отче Наш.
  Сейчас все иначе. Под дембель один такой долбоеб с третьего бата прострелит насквозь своего сослуживца. ВСС даст клина, он развернется в тыл стрельбища и случайно нажмет на крючок. Тяжелая пуля проделает дырищу у Костяна, веселого парня, которого знал я еще со времен карантина. Благо, выжил.
  Окончились стрельбы. Ведут на стоянку. Замечаю - вместо пяти, машин всего три - значит занимать место в строю надо ведущим в правой шеренге... Грузимся. В каждый борт при норме стоячих тридцать пять - по семьдесят рыл с оружием и рюкзаками. Вначале сидячие, затем к ним на колени, затем - к ним на колени, затем - штабелями до самого верха. Кому-то оружием рассекло бровь. Внутри полная темнота, лампа не работает, все на ощупь. Я зажат с краю, на мне сидит кто-то не очень тяжелый.
  С нами сержанты. Им не полагается давка, они занимают почетные места у борта. По одному, свободно. И если чья-то нога или рука попадает в воздушное пространство сержанта - бьют автоматом не глядя.
  Внутри шум, крики.
  - Ты мне яйца отдавил, подвинься, боров!
  - Как я подвинусь, мне Пушистый сидит?
  - А на мне сидишь ты и Пушистый!
  Веселый орудует автоматом.
  - Тише, уебки!
  Вдруг сквозь шум, откуда-то сзади раздается отчетливое:
  - Пошел ты на хуй, пидор.
  - Кто сказал?! Кто это сказал, пидоры?! - вскакивает Веселый. - Да я вас всех задрочу в казарме!
  Уже другой голос:
  - Завали ебало. А то ща скинем по-тихому за борт...
  И тишина.
  Веселый молчит. Будь рядом Буев, он бы ответил. Но напротив только сержант второго взвода, такой же годичник, как он.
  В казарме, понятно, ничего не происходит.
  
  8.
  
  В коллективе образовался незримый расклад. Список с попавшими в ШМС уже огласили, и те, кто попал в него, держатся особняком, знакомятся. К ним уже не то отношение сержантов в отличие от нас.
  Сегодня, за два дня до Присяги, официальное оглашение списков распределения. Авторота мне не грозит - нет прав. Только не в роту обеспечения, не в связь и не во второй батальон!
  Стоим строем на центральном проходе. Читает список Веселый.
  - Умнов... третий батальон, 8 рота, разведчик-снайпер... Сазонов... третий батальон, девятая рота, разведчик-снайпер... Боков...
  Сердце екнуло.
  - ... второй батальон, группа инженерного обеспечения, разведчик-минер...
  Мандец.
  Все время карантина мы наблюдали удивительное единообразие построения солдат второго бата, ибо их казарма напротив. Молодые, призванные за пару недель до нас, да и хрен пойми еще кто там по старшинству - в бате три призыва минимум, - пулей выбегали на улицу как ужаленные. Их, не стесняясь, прямо там пинали и били средь бела дня. Каждый раз кто-то кричал нам оттуда:
  - Вешайтесь, твари. Скоро к нам попадете, мясо!
  Стало грустно, в целом.
  День Присяги. Подъем в пять утра. Получение оружия. Всю строевую процедуру многократно прогоняем на плацу. Очень сильный мороз, самый сильный за эти дни. Со слов кого-то из офицеров - минус тридцать. Охотно верим, в казарме градусников за окнами нет.
  Ноги коченеют от холода, но не беда. В девять часов открыли ворота и на плац хлынула огромная толпа родственников и друзей. Где-то среди них и мои.
  Стоим на передней линии. Речь командиров, почетных лиц и ветеранов. Под стук барабанов выстраиваемся напротив столов. Мой - номер семь.
  Вижу родных. Вот батя вылез вперед в этой толпе. Вот и мама рядом. Друзья, веселые, красные на морозе. Похоже, уже зарядились.
  - Боков! Для принятия воинской Присяги, ко мне!
  - Я, ..., торжественно присягаю на верность своей Родине Российской Федерации. Клянусь...
  Торжественный, радостный день. Что-то глубокое есть в этом слове - Присяга.
  После - обещанное увольнение до утра. И радостное и печальное. Впереди настоящая служба. Помню, как прощались с утра. Много не говорили, да и нечего. На душе как насрато. Прошел порог, мысли в сторону. Будь что будет.
  В полдень построение на плацу. Ждем своих офицеров, что заберут нас по батальонам. Нас четверо. Все храбрятся, но получается как-то не очень. Рядом Женек, по кличке Буба. В его голосе тоска и печаль:
  - Зато второй батальон самый лихой.
  Это точно, и убедимся мы уже совсем скоро.
  
  9.
  Нас привел офицер и просто оставил внутри расположения, не дав никаких указаний.
  Просторная типовая казарма, наш этаж второй. Внутри суета, шум - батальон выдвигается на полигон, прямо под Новый Год. На нас почти никто не обращает внимания, офицер тупо свалил по своим делам.
  Подошел какой-то солдат, по виду - самого старшего призыва. Что-то поинтересовался, ушел. Начали подходить остальные. С меня кто-то уже попытался снять ремень, но его звонким подзатыльником отогнал старшина роты, прапорщик Романов. Завели в каптерку. Вместе с ним несколько старших. Раздели, обыскали, забрали все, кроме тетрадей, мыльно-рыльного и вещей. Особенно жаль было огромное полотно для подшивы. Пока бушлат весел снаружи, кто-то ловко вытащил зашитый в подкладку мобильник.
  Бросилось в глаза отношение ко всем молодым, которое здесь, в батальоне, было типичным. Такое искреннее, естественное, неприкрытое.
  Ты - никчемная обезьяна, блевотина, вошь, куча навоза, ты вообще не человек. Мне противно на тебя даже смотреть. Если мне будет скучно, я скажу тебе говорить, если нет - молчи. Мне на тебя абсолютно насрать, даже если ты сдохнешь прямо сейчас от удара моей табуретки, одним куском говна будет меньше. В этом нет никакой бравады и показухи, просто вот так есть и все.
  Нас оставили в кубрике и заставили подшиваться. Типа - делайте что-нибудь, но не мешайтесь под ногами, батальон собирается на полигон, вы остаетесь здесь, потому что никчемные обезьяны еще не заслужили туда даже идти.
  Мы сидим - уже хорошо. Я, Женек Буба, тульский пряник Валек и ивановский гусь Виталик. Подшились давно, сидим, изображаем деятельность. Есть время осторожно осмотреться вокруг.
  Я сразу понял, здесь три призыва в неравных пропорциях. Молодые, нас меньше всего, в двух партиях, первая - за пару недель попала сюда раньше. На них обвисшие старые камуфляжи, лица впалые, грустные и потерянные. Перемещаются строго бегом, иногда получают для скорости лечебные пинки и подзатыльники. Старший призыв - призыв Веселого. Они неоднородны, кто-то авторитетен, кто-то бесправен похлеще нас. Делают все, в основном за себя. Уверенно, обстоятельно, чувствуется опыт. Отличаются спокойными, смирившимися со всем пофигистическими лицами и аккуратными, по фигуре, камуфляжами. Ботинки стерты, но тщательно начищены опытной рукой. Во главе иерархии самый старший призыв - ничего не делают, в основном, общаются между собой и следят за сборами молодых, отдают короткие приказания. Лица - уверенные, дерзкие. Сами по себе подтянуты, крепки, так бывает, когда юноша "набирает мясо". Разительно отличаются по форме одежды. Она старенькая, но аккуратно ушита, идеально сидит по фигуре, ремень приспущен в самую пору. На груди через расстегнутые две верхние пуговицы виднеется идеальной чистоты тельняшка, воротник подшит толсто, между слоев подшивы наверняка протянута стропа. Значки парашютистов, шапки маленького размера аккуратно отбиты, слегка заломлены на затылок, руки в карманах.
  Сразу понимаю, здесь совсем не то, что в карантине и школе сержантов. Здесь целая социальная иерархия. Мы абсолютно бесправны, как пыль под ногами. Старший призыв неоднороден. Кто-то делает сам, кто-то делает за других, кто-то заставляет делать за себя и не слишком отличается по виду и поведению от самых старших парней. Одно ясно точно и наверняка: нас, самых молодых здесь меньше всего. Восемь человек в моей группе и столько же на всю пятую роту, что живут с нами на этаже через центральный проход. Итого - меньше четверти на весь этаж, а это очень плохо с любой стороны.
  Сбор, построение, наш этаж в составе батальона убывает на полигон. Мы остаемся здесь на неделю одни, вместе с каличами и хакером роты. Каличей человек семь, это, как правило, реально самые больные или просто самые хитрые/блатные, которым лень/в лом идти на полигон.
  На ужин повел Волоков, который хитрый. Старый, блатной годичник из пятой роты. Так как вся наша группа ушла, на неделю нас объединили с молодыми пятой роты в одно временное подразделение. Волоков тут же, не раздумывая, с ходу раздал лечебные пиздюля своим молодым. Просто так, на будущее. Но слегка - пару фанер по груди и пару тычков по ногам, чтобы выше поднимали и громче кричали песню.
  До вечерней поверки сидим в своем кубрике. Тогда, в тот вечер, мы впервые увидели Славу по кличке Зига.
  В бригадах подобного рода войск скапливается и формируется особый сорт людей. Крепкие, выносливые морально и физически. Даже если не удалось в идеале набрать в военкомате того, кого надо - нужные получаются здесь через несколько месяцев службы. Практически все - спортсмены, много разных бойцов всяких стилей и направлений, есть мастера спорта, призеры и даже какие-то чемпионы. А даже если и не спортсмены - просто серьезные парни. Так уж повелось, остальным здесь не выжить.
  Также здесь собраны лидеры и авторитеты своих сред на гражданке. Там, дома, половина присутствующих держали мужские коллективы вокруг себя. Были сильнее, хитрее, злее, наглее, решительнее всех остальных. Поэтому и попали суда, поэтому здесь и закрепились. Целый бульон прекрасных личностных качеств, которые сложно где-либо еще встретить в такой концентрации на один квадратный километр. Замкнутое пространство, критический возраст, агрессивная среда - паровой котел, бойлерная, где кипит весь этот суповой набор из сотен и сотен парней. Здесь сталкиваются самые крепкие лбы.
  Есть мнение, что в любом мужском коллективе со времен раннего палеолита идет внутренняя борьба. Сейчас будь то школа, двор, училище, институт или зона. Но в армии эти процессы многократно усилены. Борьба за лидерство здесь постоянна. И обязательно здесь находится самый наглый, злой, сильный и решительный из всех остальных - такова природа вещей.
  Таким был Зига.
  Он призвался полтора года назад и уже подписывал контракт на командировку. Мастер спорта международного класса по самбо, неоднократный чемпион области по армейскому рукопашному бою, его счастливая фотка с достижениями висела на центральном месте в ленинской комнате.
  Зига призвался на полтора года и попал в известный второй батальон. Тогда еще никто не знал и не догадывался, что помимо всего прочего, он имел блат, дядю в штабе бригады. Он это и не выдавал. Первые полгода примерно учился военной науке, говорят, страдал на общих основаниях, но не позволял себя трогать. Будучи очень хитрым, умным по натуре, быстро усвоил программу и знал ее даже лучше тех, кто уже увольнялся, прослужив два года.
  Как только понял, что ему уже нечему здесь научиться, быстро взял в руки всю власть вначале в роте, потом на этаже, а затем и во всем батальоне. Решал вопросы быстро. Отводил в сушилку по одному каждого из почетных дедов и там их бил. Любые сопротивления предлагал решить в стороне от молодых. Понятно, с ним никто не стал говорить, а ночью просто подняли и решили избить. Кончилось все быстро и просто. Пятеро съехали в госпиталь, несколько в санчасть.
  Зиге было то ли двадцать два, то ли двадцать три, весил он под сто килограмм. Ни капли жира, ничего лишнего. Широкие плечи, длинные, загребущие руки боксера. Очень быстрый, несмотря на вес, ловкий, ходил вразвалочку, бесшумно, как кот. В армии быстро освоился и, как здесь называется - офанател, искренне всей душой полюбив военную науку разведчика специального назначения. Здесь это типичное явление и встречается сплошь и рядом. Знал все, что преподавалось в теории и на практике. Оружие, мины, взрыватели, тактика группы; способы и хитрости ведения поиска, засад, диверсий и налетов. Свои знания умело и с желанием передавал молодежи, за что его любили и уважали офицеры.
  Любил всевозможные игры. Возьмет молодого и говорит: "После вечерухи берете языка из соседней роты...". Иногда молодые были биты дедушками той роты, из которой крали солдата. В таком случае Сава тоже их бил, за то, что попались. Мог приказать утащить языка из соседнего бата, что гораздо сложнее. В чем-то помогал и объяснял. Поощрял хитрость, ловкость и решительность своих бойцов. Смелость и, главное, дерзость. Однажды группа молодых затаилась за углом, где с обеда шла рота третьего бата. Стремительно выскочив и схватив заднего, они отступали, но погоня из дедушек настигла их у самой казармы. Короткий бой, в результате которого вместо одного языка, Зиге привели трех. Он был рад, похвалил и заставил кого-то из старшего призыва принести парням горячую курицу.
  За редким исключением, ко всем относился ровно жестко. Например, через неделю, двое из тех диверсантов, расслабившись, попались курящими и были очень серьезно им же побиты.
  Жить рядом с Зигой, все равно, что в клетке с диким тигром. Он мог тебя не замечать, но мог и съесть в любое время и тебе бы ничто не помогло. Когда он проходил рядом все замирали. В любой момент мог остановить и поинтересоваться, например, тактикой группы в засаде или техническими характеристиками противопехотных мин. И если ты не ответишь, то самое малое - получишь такого лечебного пиздюля, что память вернется мгновенно. Но можно было попасть и на пару часов фирменного кача в сушилке при +60 градусах в резиновом костюме химзащиты.
  Но самое главное, что отличало его от остальных - это нереальная, животная, запредельная решимость и способность всегда идти до конца. Один против человек него или сто - все равно пойдет, наплевав на все. Сдохнет, покалечится или сядет в тюрьму - пофигу. Вот почему многие, чуя это в нем, отступали назад. Но... В этом есть огромный минус, конечно, такие как он не живут долго.
  И вот мы сидим в пустой казарме. Остались лишь канцеляр, он же хакер, больные и пара хитрых. Из каптерки вышел тот самыйЗига. Развернулся к нам и неожиданно обратился:
  - Здарова, парни!
  Мы вяло ответили.
  - Ну, бодрее!
  - Здравия желаем, товарищ старший сержант!
  - Молодцы. Сидите, подшивайтесь.
  Он вынул из ножен здоровенный нож и стал бросать им в колонну. Попадал ловко, каждый раз в одно и то же место.
  Вдруг из умывальника вышел Тяпа. Калич с отбитой Зигой же спиной. Он шел в три погибели в сторону бытовой комнаты.
  - Эй, Тяпа, - окликнул его Зига, - что скрючился?
  - Спина болит.
  И тут Тяпа понял, что сказал совсем не то, что хотел. Но уже было поздно. Он попытался сразу исправить положение и уточнил:
  - Так, слегка! Щас пройдет!
  Но уже было поздно.
  - Нет, Тяпа. Иди сюда. У меня есть хорошее лекарство для тебя. Точно поможет.
  - Зига, все, она прошла уже!
  - Три секунды, - последовала команда.
  Их разделяло метров двадцать. Тяпа просто телепортировался перед ним. Под счет "три" он уже стоял напротив и тяжело дышал.
  - Становись сюда.
  Зига поправил его, подвинул в нужную сторону и согнул пополам. Взял тяжелую табуретку, ловко запрыгнул на дужку ближайшей койки и оперся рукой о колонну.
  - Вперед на пол метра, - скомандовал он.
  Тяпа двинулся. И тут же сто килограмм веса с высоты полтора метра обрушилось на его спину. Табуретка громко треснула, но не сломалась. Тяпа рухнул на пол и, похоже, потерял сознание. Зига потрепал его, и даже не убедившись, дышит он или нет, уже стоя ударил табуреткой повторно. Тяпа вскочил. Ему было тяжело, красное, пунцовое лицо и надувшиеся вены было хорошо вино даже нам, сидевшим далеко позади.
  Он выпрямился и встал ровно.
  - Болит спина? - спросил его Зига.
  - Никак нет, - громко и четко ответил тот.
  - Я же говорил. Все, иди куда шел.
  Мы, еще не привыкшие видеть такое, перестали дышать. Смотреть в таких случаях не принято и по армейским понятиям, если ты молодой, вполне можно оказаться рядом. Но животное любопытство брало верх - что будет дальше.
  Зига пошел по казарме и выкрикнул канцеляра:
  - Эй, хакер, выползай из своей берлоги.
  Секунды времени и к нему бежал уже другой несчастный. Зига что-то спросил и уж было хотел отпустить. Но тут вдруг:
  - Стой. Иди суда.
  Парень был не подшит.
  - Вы что, бля, забили? Нагинайся.
  Тщедушного канцеляра трясло. Он подошел, склонил голову, прикрыл ладонями глаза. Придерживая его левой рукой, Зига со всей оттяжки, с корпусом свалил на его шею кулак. От глухого звука сидевший рядом со мной Валя туляк аж подпрыгнул и тут же скис. После этого дня в нем что-то обломилось, так до конца службы он не оправился.
  На гражданке был штангистом, для своей комплекции поднимал серьезные веса и был даже чемпионом области в своем весе. С этого дня он постоянно худел, сох и бледнел, от нервов болел и часто шарился в госпитале. Так ломаются люди на глазах, раз - и все, был обычный, а стал уже какой-то другой.
  После удара канцеляр рухнул на пол, но сознание не потерял. Только как-то глухо-глухо застонал. Зига поднял его, словно куклу, достал нож, приставил к горлу и ходил с ним минут пять по казарме, как с собачонкой, приговаривая:
  - Прыщи пойдут, раздражения. В госпиталь попадешь. Может, ты этого и хотел? Я вас всех вылечу. Всех вылечу.
  Затем он его отпустил, ушел в каптерку и дня три мы его не видели вообще.
  В каждой части есть подобные личности. Весь вопрос - в глубине их глубин. Самый злобный в стае волков всегда будет сильнее самого злобного в стае зайцев. Вот, со слов бывалых контрабасов, чуть раньше в бригаде была личность похлеще.
  Со слов, подчеркну. Но не доверять им нет смысла. Рассказанное более чем укладывается в эту армейскую парадигму системы подготовки разведчиков спецназа в подобных местах.
  Несколько лет назад, когда бригадные и армейские нравы были немного другими, служил парень по кличке Мичман, лихой ростовский хлопец. Мастер спорта по боксу, быстрый, сильный, выносливый и также ввиду необъяснимой мутации абсолютно лишенный всякого страха. Подмяв под себя всю Бригаду, начал расслаблять молодежь. То есть: служит молодой, его бьют и унижают, жизни нет. Но есть деньги. Он обращался к Мичману, платил по тем временам около 20 тысяч, и становился расслабленным. То есть частично неприкосновенным. Он уже не работал, его не унижали и не били. А если кто смел - Мичман решал все вопросы быстро и жестко.
  Под конец службы он перебил всех кого мог, во всех батальонах и ротах. По делу, ему давным-давно светил бы дизель, как и Зиге. Но он никого не убил и вроде не покалечил, значит, смысла выводить ссор из избы нет. Пару суток губы считалось достойным наказанием. Плюс отец Мичмана был каким-то там прокурором, откуда он призвался. При всех его достоинствах и бесстрашии, без серьезной отцовской поддержки не миновать ему кары еще на заре своей службы.
  Но произошло непредвиденное. Гуляв в самоходе, он столкнулся с пятью местными. Никогда не уступая дорогу никому, кроме комбрига, комбата и своего старшины, он попер на них, как всегда. Быстрая драка. Быстрый исход. Четверо - реанимация, пятый бежал. Мичман забрал у них телефоны и убыл в часть. Все бы ничего, но один из побитых был сыном серьезного дяди в той области, где была наша часть. Два года дизбата.
  Дизель по мнение тех, кто бывал там, страшнее любой тюрьмы. Все минусы и сложности зоны прекрасно умножены на минусы армейские. Даже самых лютых, непримиримых, сумасшедших дедов там быстро возвращали на землю. Но не Мичмана.
  Таким людям сложно остаться незамеченными. На полгода раньше его в часть вернулся другой арестант и поведал историю, что даже там после серии бессмысленных и безбашенных побоищ Мичмана оставили в покое. Дали какую-то должность и освободили от всех работ. Может, при содействии отца - хрен знает, может быть - все это вымысел. Но какой он пришел - похоже там два года он только ел, тренировался сам и тренировал местных офицеров. Правда или нет - судить не мне.
  Вернувшись в часть, он обнаружил совсем незнакомых людей. Да и молва о нем слегка приутихла. Почти две тысячи человек, из них половина - серьезные и почетные дедушки. Многие из которых также по праву расслабляли молодых и по-тихому зарабатывали.
  Человеком, державшим бригаду, был громадный борец из обеспечения. Его по комплекции не взяли в разведроту, определив банщиком. И до всюду, докуда дотягивалась его рука, он бил и забирал деньги.
  Мичман пришел к нему среди бела дня и на глазах всей роты обеспечения свалил и просто начал прыгать по его голове армейскими ботинками. Когда кто-то спохватился и полез на выручку, Мичман выключал его. Эта история известна многим, так как сразу, в один день серьезно пострадало несколько человек. Банщик же дослуживал в госпитале, так и не оправившись до самого дембеля.
  Быстро были биты все, кто пытался оспорить права. Все, даже парни, выступавшие за сборную бригаду на окружных соревнованиях по АРБ. Со слов людей, знавших Мичмана лично, он был человеком редкого сплава физических и моральных качеств. Его бы давно отправили служить в пехоту или на перевоспитание куда-нибудь к черным, но при всех его недостатках, он обладал несомненными плюсами. Бригада под присмотром Мичмана обладала невиданной дисциплиной. Простые и честные правила, которым он следовал, очень нравились офицерам. Его батальон был лучшим по боевой подготовке, потому что он требовал много и спрашивал жестко. По сути, его присутствие являлось сплошной выгодой. Среди них было масса людей, ничуть не уступавших ему, даже много - гораздо хлеще. Но все любили его за то, что он был примером для каждого, служившего там своей выучкой, знаниями и умением. Потому в отличие от всех дембелей, с офицерами он был в очень теплых. Ну, и как говорил старшина: чтобы воевать с волками нужны свои волки. Заячье войско тут не спасет, даже с базуками в руках.
  Таков был Мичман, легенда бригады за последние несколько лет. Но до него были другие, чуть хуже или значительно жестче. Эти уникальные условия создавали среду, рождавшую подобные личности. Так было раньше, так и должно быть всегда.
  
  10.
  
  У нас нет собственных коек, спим на чужих. Мы никому на хрен вообще не нужны, офицеров нет, старшин нет, три с половиной солдата и кучка молодых. Старший - Волоков, ебланит круглыми сутками. Нерегулярно поддрачивает свою молодежь, на нас едва обращает внимание.
  Нас - девять человек, четверо в группе минеров и пятеро из соседней на этаже роты. Целыми днями пишем конспекты в ленинской комнате по различным предметам боевой подготовке разведчика. Нас вообще как бы нет, батальон на полигоне, скоро отправка сводной роты в командировку.
  Знакомимся между собой, жить рядом, возможно долго, призыв свой, надо общаться. С пятой роты молодые - нормальные парни, были в карантине этажом выше, потому раньше не пересекались. Особенно выделялись двое, оба Андрюхи - Сухой и Суровый.
  Сухой - честный, открытый, слишком правильный, из таких вырастают отцы больших семейств с кучей дочерей, где командуют жены. Ни гульнуть, ни запить он не мог, шаг влево, шаг вправо - расстрел. Суровый - воронежский парень с растянутым южным акцентом. В отличие от Сухого - веселый, открытый, разгульный балагур-краснобай. Первый - смуглый, чернявый, высокий, второй - среднего роста белокурый крепыш, оба селяне. Подружились слету, без лишних притирок и прочего блуда. Остальные - высоченный худой латыш Тинт с железобетонными нервами и два невысоких суетливых паренька - Малой и Парфён.
  - Пока живем неплохо, - начинал вечерами Суровый, - вот бы так дальше.
  Сухой реагировал сразу. Они могли спорить часами, даже шепотом, как два драчливых хорька, но за всю службу никогда по-настоящему даже не ссорились.
  - Это пока они на полигоне! Придут завтра, вот увидишь.
  - Ерунда! Мне тут земляки маякнули, рота нормальная, трогать не будут.
  - Дура, что ль?! - заводился Сухой.
  - Молчи, шалава, слова не давали! - вторил ему Суровый, - Это в связи и обеспечении батальона грусть, а в разведротах беспредела нет, я тебе говорю.
  
  Суббота, день прибытия батальона. День ПХД, парково-хозяйственный день. Тотальная уборка всего и повсюду. Смерть молодому солдату. Расположение и прилегающая к казарме территория должны блестеть, как яйца кота. Даже лучше. Уборка начинается после развода, в девять утра и, как правило, идет до трех часов, до обеда.
  Нас мало, территории много. Волоков как гудронный коллайдер со шваброй в руках ускорял движения частиц, носящихся по казарме с ведрами и тряпками. Нам слегка повезло, два кубрика на четверых, им- нет, четыре кубрика на пятерых. Технология проста, эффективна и, полагаю, одинакова во всей армии независимо от года призыва и рода войск.
  Из кубриков выносится все: кровати, тумбочки, табуретки. Складываются одна на другой в проходе. Если пол покрыт линолеумом - хорошо, деревянными досками - плохо. У нас были доски. Между ними - щели. Выметать грязь неудобно, но надо. После - мытье пола. Делается следующим образом. Выдается по куску мыла на руки и ножи, за неимением ножей - что-то с острыми краями. Мыло натирается в мелкую крошку на пол. Кубрик - около десяти квадратных метров. Три-четыре куска армейского мыла образуют там густой снежный покров. Дальше все просто - тонны воды. Пол натирается до образования пены высотой по колено. Хорошо, если есть половые щетки, нет - тряпками гораздо, гораздо труднее. Чтобы смыть всю эту пену, нужно очень много воды. Потому и носятся солдаты как элементарные частицы в ускорителе с ведрами наперевес. По моим прикидкам, на два кубрика надо потратить около ста (да - ста) полных ведер. Мыло смывается трудно, застревает в щелях между досками. Тряпка моментально пропитывается им же, и чтобы раз провести по полу - нужно ровно ведро. Опустил - и вода внутри моментально пропитывается мылом чуть меньше чем полностью. Второй раз уже не мокнешь.
  Вода - холодная, ледяная. Горячей воды в казарме нет и никогда не бывало. Чтобы руки вовсе не окоченели, меняемся: один моет тряпкой, регулярно опуская руки в ледяное ведро, второй бегает туда-сюда как ужаленный. Иначе не успеть до обеда.
  Попутно надо: промыть с мылом подоконники, окна. Протереть табуретки, кровати. Плюс дополнительный бонус - зоны общего пользования закрепляются за одним из подразделений на этаже. Наша группа отвечает за бытовую комнату и умывальник, пятая рота - за ленинскую и туалет. В умывальнике раковины, зеркала, металлические краны - должны блестеть как перед смотром министра.
  В общем, вся работа рассчитана на целое подразделение. Мало того, что старым делать это не полагается, там и молодых в этот день неполный состав. Уже через час покрываемся потом, через два руки начинают постепенно неметь от ледяной воды, а через три уже трудно вообще разогнуться. Темп работы армейский, то есть максимально возможный. Шутка про "три солдата из стройбата заменяют экскаватор" обретает новый смысл. Пожалуй, даже два солдата в таком темпе вполне могут опередить машину.
  К часу пришел батальон. Теперь пришлось носиться с полными ведрами, обегая густую толпу народа. Не дай Бог кого задеть или пролить на кого воду. Неуклюжий Тинт случайно капнул мыльной водой на чьи-то штаны, после чего его окунули в это ведро, снабжая пинками и матами.
  Оказалось, что в нашей группе больше двадцати человек трех призывов. Самые старшие убывают через пару дней в командировку. Вокруг суета, ничего не понятно. Делаем, что говорят. Выходные дни провели в ленинской, изучали минно-взрывное дело, никому не мозоля глаза. Определили нас на свободные койки. Пока мест нет, спим по двое. Постельного тоже нет, накрываемся простынями. Холодно.
  Убывающие держатся особняком, старшим призывом рулит годичник Епиха. После того, как все уедут, за старшего в группе будет именно он. В тот вечер он первый раз обратился ко мне, не замечая остальных молодых, прибывших из карантина:
  - Ты, фамилия?
  - Боков.
  - Метнись в балдер. Купи булок, йогурта и сигарет. Winston. Две пачки.
  Я офигел. Во-первых, в карантине мы не могли сходить даже по нужде без разрешения, здесь - спокойно отправляют куда-то идти. На улицу. То есть, я могу свободно проебаться на полчаса, сказав, что в балдере очередь. А, во-вторых, отправляют именно в балдер. В карантине сержанты доходчиво объяснили, что пойманного там молодого могут отпиздить абсолютно легко, ибо дорога туда молодому заказана.
  Он видит мое замешательство.
  - Не ссы. Если кто поймает, скажи - Епиха послал. Иди!
  У меня были деньги. Остаток с карантина, что я не успел потратить на звонки домой. Расценка там была простая - сто рублей звонок со своей симки не больше десяти минут. С симки сержанта - в три раза больше. Спрятаны деньги были в конверте, подписанным домашним адресом, между листов бумаги. Конверт-самоклейка, легко раскрывался и закрывался опять.
  Дорогу в балдер представлял себе смутно. Но вскоре нашел. Время до вечерухи - внутри густая куча народа со всех батальонов бригады. Рожи - как на подбор, ни одного молодого. Очередь перед кассой. От постоянного голода, изобилия на прилавках и пленительных ароматов голова пошла кругом. Пирожки со сгущенкой, с мясом, маленькие пиццы, бутерброды, конфеты, шоколад, соки, йогурты, пирожные. На столах у солдат - яичница с колбасой, пельмени, тарелки с лапшой. У меня на кармане есть деньги, послать все к чертям, накупить пакет пирожков и заточить где-нибудь под кустом...
  И тут начинаю ловить на себе тяжелые взгляды. Картина маслом. Я будто негр, посетивший кружок Ку-клукс-клана, будто индеец, попавший в ковбойский салун.
  - Ты кто такой, бля? - на меня смотрит какой-то старик с сержантскими лычками.
  Не знаю, что ответить. Похоже, сейчас меня выкинут, опиздюлив по самые уши.
  - Меня послали сюда, - отвечаю тихо.
  - Ты откуда, бля?
  - Второй батальон.
  - Кто послал? - здоровяк уже начинает терять терпение.
  - Епиха послал.
  - Кто такой Епиха, ты че несешь, долбоеб. Иди суда!
  - И Зига, - срывается у меня с языка.
  - Зига?
  - Сигареты - Епихе, ништяки - Зиге, - увереннее продолжаю.
  Здоровяку обращается его приятель:
  - Да, это Славы Зиги, с ГИО. Я видел их на построении.
  Быстро купив, что надо, решил не испытывать дальше судьбу. В казарме меня встретил Епиха:
  - Все взял?
  - Да.
  - Молодец. Одну пачку оставь себе.
  С тех пор до разу он относился ко мне хорошо, слегка выделяя среди остальных. Три последующих дня он будет проводить с нами занятия в классе подготовки по минно-взрывному делу, чтобы мы не мешались убывающим в командировку в казарме.
  
  11.
  
  Епиха встретился на удивление - неплохо. Эти одни общался спокойно, не нарезал ничего и никак не дрочил. Именно - общался, что на фоне последних дней выглядело непривычно. Молодой солдат здесь хуже навоза, хуже крепостного или негра-раба.
  Что-то внутри советовало насторожиться. Доверять в армии нельзя никому. То есть - вообще никому, хотя бы первую половину службы. Тысячи случаев, когда лучший друг, оттоптавший с тобой годы крысячил деньги из твоего же кармана уже не вызывают ни у кого удивления. Или просто - предавал, сдавал офицерам или не впрягался, не выручал тебя, когда мог и был должен. Не говорю, что нету друзей, достойных и честных, но такова уж армейская мудрость, известная еще с советских времен: друг ты мне друг, только хер тебе в зад. Чего уж говорить про хорошее отношение старшего призыва.
  Епиха был однозначным лидером, среди своих. Сильнее, хитрее, наглее. Пользуясь симпатией Зиги, чувствовал себя спокойно и уверенно. Чуть выше среднего, крепкий. Говорил с ленцой, также и передвигался, словно нехотя. У него большие серые глаза навыкат на большой же голове и редкие русые волосы. Что-то за ними скрывалось такое, еще непонятное мне. Подобные люди всем своим видом, речью, словами обычно оказывают очень приятное первое впечатление, умело входят в доверие.
  Он меня выделяет и это льстило. Ему хочется верить, но здесь явно что-то не так.
  Дни до отправки - вялая писанина в классе и отчаянные попытки не попадаться на глаза Зиге и старшим парням. Прибыли контрактники, уже взрослые мужики лет по тридцати, наемники, отслужившие в нашей Бригаде уже очень давно. За командировку платят нехилые деньги. Живут у нас. Каждый вечер Зига врубает на телефоне нацистские марши и расхаживает по располаге, нацепив на голову фашистскую каску зигуя направо и налево - за это ему в свое врем и дали кличку. Рядом с ним Саня - контрабас со свастикой на плече.
  Все бы ничего, если не пара случаев.
  Обычно Зига не проводил утренние осмотры, а на вечеруху и вовсе не появлялся. Как назло с вечера у меня увели нитки вместе с тонкой иглой. Точнее - я их проебал, потому что в армии нет слова "украли", есть слово - "проебал". Благо, имел запасную, хитро запрятанную под клапаном грудного кармана. Пока искал нить - время прошло. Нить была в дефиците, а дружеской помощью в нашей бобрятской среде еще не воняло. Никто не общался, друг на друга глядели волками и всюду искали подвох. Выручил Валя, тот самый, сломавшийся в первый же вечер. Не потому, что жаждал помочь, а потому, что перемолоть страхи внутри себя одному ни с кем не общаясь куда тяжелее.
  Там, в карантине, у многих по добрым советам отцов были метры домашней подшивы, целые простыни белоснежной, сияющей ткани. Хватало на всех. Оторвал - выкинул, пришил новую. Здесь, вместо того, чтобы выдавать ее по норме, забирали даже то, что было в запасах. Дальше как хочешь, но должен быть выбрит, чист и подшит. Потому лоскутки мы застирывали каждый вечер. Оторвал, постирал, прогладил, пришил. За поиском ниток, я не успел. Сделал проще: оторвал, перевернул и подшился внутренней стороной. Вроде бы, чисто. Но это не так. При должном осмотре ждет неизбежный косяк. "Хрен с ней, - подумал, - Епиха не придирается".
  И вдруг команда солнечным январским утром:
  - К утреннему осмотру становись!
  Строил Зига. Два подразделения мигом образовали шеренги.
  - Предлагаю вариант, - начал он. - Сто раз под мой счет или я провожу осмотр. Кто за - руку поднять.
  Внутренний голос подсказывал, что утренний осмотр Веселого или Епихи это совсем не то, а отжимание здесь - меньшее из бед. Рука уже было дернулась вверх, но разум умело ее тормознул. Оглядевшись, увидел, что ни у кого не возникло такого желания. В армии действует верное правило - не выделяйся, даже если тебе предлагают помочь поварам приготовить обед, а всем остальным выгребать говно из сортиров.
  - Отлично, - захрипел Зига. - Первая шеренга - шаг вперед марш. Кругом!
  Две шеренги стояли лицом. Он прохаживался внутри.
  - Так, воротнички свои показали.
  Медленно переходил от одного к другому, всматривался. Мимо своих одногодков -шутил, что если зарастут прыщами - отпиздит. Хотя, может и не шутил.
  Вот и моя очередь.
  - Ну-ка... - схватил меня за шиворот. - Солдат, да ты охуел?
  Сердце ушло в пятки, в глазах картина прибытия в батальон и убивание Тяпы на пару с канцеляром.
  - Что случилось?
  - Перевернул, товарищ старший сержант, - отвечаю бодро.
  - Хули не подшит?
  - Не успел. Проебал нитки, - говорю честно, как есть.
  Зига молчит, с минуту смотрит. Затем вдруг улыбается, хлопает по плечу.
  - Честный. Крайний раз.
  Вскоре проверил и остальных. Спокойно, не придираясь, без криков и зуботычин. Я ж было подумал, что чутье меня подвело.
  - Так. Вижу, подшиты. Молодцы. Ботинки начищены. Бриты. Кантик смотреть не буду, верю. Осталось проверить ремешки.
  "Ууууууух" - глухой вдох вдоль строя и чей-то смешок.
  Тут надо сказать, что в части спецназа ГРУ форма одежды ВДВ, с кителем, заправляемым внутрь брюк. Второй батальон имел традицию свободной носки ремней, как на брюках, так и на бушлате. Вот, например, все молодые третьего бата были утянуты до безобразия, по самые сиськи. Технология - "по голове". Ремень обмеряется по размерам головы и утягивается так на животе. У нас же даже совсем зеленые бобры носили свободно, "с достоинством". И если какой-то олух потуже затягивал, то вскоре к нему подходили, били по лбу и говорили: "Ты в каком бате служишь, уебище? Ходи с достоинством. Чай, не жаба с третьего". Но ослабленный ремень - вещь сугубо относительная и субъективная.
  Зига все знал. Это беспроигрышный вариант. Ловушка, в которую попали все, соглашаясь на осмотр вместо кача.
  Он начал с самого крайнего и крепко взялся за его бляху.
  - О-о-о, слабанул.
  Раз - и в грудь. Тот упал на колено.
  Следующий. За ним другой. Третий, десятый. Каждому бил не повторяясь. С кулака в грудь, с локтя в грудь, ладонью в лоб, кулаком в голову.
  Я смотрел на все это, и вспомнилась мне известная запись: армейская дедовщина в программе по телевизору, где трое дембелей пробивал строй, заставляя держать табуретки, бутылки с водой. Вот, типа того, только слабенько били они там, без души как-то, любя.
  Зига проходил мимо своих одногодков, не трогая, так же не тронул нескольких полугодичников. Репу, Волокова и Епиху. Остальные летали по полной. Кривых и вялых уничтожал. Один, по кличке Минструх, редкая гнида, получил по лицу с локтя и улетел аж к третьей кровати, долго там корчился, пытаясь подняться.
  Я лишь стоял и удивлялся, как лица не ломались от подобных подач?
  Вот уже Буба упал на колени, получив под дых. Скоро и моя очередь. Внутри удивительный пофигизм.
  Зига подходит, хватает ремень.
  - Бля, да ты еще и ремень ослабил?
  Не успеваю открыть рот, как получаю по бороде. В глазах вспышка. Успеваю подумать, что хороший удар, но даже не в пол силы. Руки машинально дергаются вверх, и тут же следом получаю уже во всю силу, всей массой по печени. Меня, тогда еще килограмм девяносто, сгибает как ветку. Откатываюсь назад и падаю на пол. Кто получал - знает. Секунду-две ничего, но вот раз - и все, добрый вечер. Как будто внутрь воткнули раскаленный лом и вертят им из стороны в сторону.
  Просто вздохнуть смог минут через пять, хотя в строй вскочил сразу. После еще ходил согнутым недели три, бегал с трудом, не мог толком дышать. Грешил на сломанное ребро. Но, вроде бы, обошлось.
  Этим же днем на вечеруху также впервые нас вывел Фил, одногодка Зиги и кореш. Высокий, сухой и жилистый ефрейтор.
  Еще был Танцор - маленький паренек, со слов остальных его призыва, грустивший так, что хватило бы на целую роту и непонятно вообще как оставшийся жив. А жив он остался потому, что хоть на вид и маленький заморыш стручок, но был вынослив, как лошадь, физически и также - морально. Если у него и существовали нервы, то, наверное, они не были подключены к мозгу.
  Он опоздал в строй, но дело было не в этом. Фил увидел у него на бушлате "конверт". Это привилегия исключительно старшего призыва, а во втором батальоне и вовсе только самых уважаемых и почтенных дембелей. Делается для красоты, чтобы низ бушлата под ремнем не казался как юбка, сзади делают складку, подворачивают направо/налево (весна или осень призыва) и перехватывают ремнем.
  - Танцор, что у тебя там?
  - Где?
  - Ты че, упездыш?!
  - Да ладно, Фил, - начал мазаться Танцор, - мы скоро в командировку едем. Я же контрактник, бля.
  - Убирай.
  - Фил, херня какая, ну?
  - Убирай!
  - Разреши останется, а?
  Пусть то была зимняя темень, но посреди плаца, за десять минут до вечерухи, где за любой елкой мог стоять комбриг или дежурный по части, Фил свалил его ударом в голову и пинал ногами минут пять, пока Танцор перестал шевелиться. Расправил сзади бушлат, спокойно встал во главе строя и повел дальше, оставив Танцора валяться без чувств.
  Но не успели мы отойти от увиденного, как он ни в чем не бывало догнал нас и занял место в строю, вливаясь в многоголосие нашей строевой песни.
  Впервые на вечерухе с Филом. Два дня водил Епиха. Потому мы, не наученные опытом, вертели харями направо-налево. Стоять долго, скучно. Фил к нам спиной. Вдруг оборачивается и видит самого высокого из нас, ивановского гуся Виталика, того, кто вместе со штангистом Вальком больше всех одурели в первую ночь.
  Дежурный по части в сотне метров от нас курил и общался с помощником. Фил молнией кинулся к Виталику и сходу пробил ему в рыло. Еще и еще.
  - Ты что, ссссучара!!! - он аж захрипел, - в строю ебальником вертишь?!!!
   Поднял за шиворот.
  - Смирно!!!
  Схватил за лицо и задрал голову так, что одуревший Виталик едва не коснулся затылком лопаток.
  - Кого увижу из вас, кто будет стоять не так как он - упижжжу!!!
  Это был хороший урок. Остальные вечерухи мы так и стояли, дышали через раз и молча изучали карту звездного неба.
  
  12.
  
  Скоро отправка. Наконец-то нормально поспим, а не как сейчас двое на койке. Уедет Зига и все его друганы.
  Плац. Машины готовы к погрузке. Короткая речь командира и наши старшие товарищи убывают выполнять боевую задачу. На душе двояко - хочется с ними, нереально хочется, но нельзя - молодых не берут. С другой стороны мы - улыбаемся, оставшийся коллектив неплохой, служить можно.
  В умывальнике перед отбоем подходит Суровый.
  - Диман, - шепотом мне.
  - Че?
  - Я слышал, наши готовят сладкий прием этой ночью.
  - В смысле?
  - Ну, Зига уехал, теперь они старшие. Маленькому уже намекнули - пиздец вам, короче. Что скажешь?
  - Посмотрим, - говорю я, не совсем доверяя Андрюхе.
  - А ваши-то как?
  - Не знаю, не слышал.
  Отбой. Мое место - второй кубрик. Рядом Буба, зема Вован и Куст у окна. Засыпаем.
  Сквозь сон слышу шум и возню. Пьяные крики:
  - Подъем, суки!
  - Все, Славы нет!
  На ЦП стоит вся молодежь пятой роты. Двенадцать человек. Напротив - старшие. Репа - самый авторитетный там, ходит вдоль строя. Волоков уже трепет за тельник кого-то. Несколько человек просто стоят, смотрят. Все остальные, а старших у них человек тридцать, сидят на кроватях, чмырят ништяки, кто-то уже заправляется пивом. Шумят, веселятся, орут. Есть повод, при Зиге у них не было жизни, а теперь они его точно не увидят до дембеля.
  Репа тычет пальцем в Сурового:
  - Ты, жаба, берешь Мелкого и пиздуешь за водкой.
  Заметно, что их молодые еще не решились, что делать и как себя здесь вести. Каждый сам за себя, у них еще нет коллектива, как и у нас.
  - Че ждешь! Быстрее! - Репа бьет ему в грудь.
  Андрюха принял достойно, не упал и не поморщился.
  - Я не пойду, - сухо ответил он, глядя в пол.
  - Охуее...
  Репа бросается и начинает его бить, жестко, не глядя куда. Тот пытается прикрыться руками, и не выдерживает. С каким-то отчаянным криком хватает Репу за горло и бросает на пол. Но его быстро оттаскивают, валят и начинают пинать остальные.
  - Вы че, слабанулли-и-и?!! - Сухой кидается в кучу за другом и машет руками. За Сухим впрягается латыш Тинт.
  Из кубриков повыскакивали остальные старшие, быстро обступили и начали тупо пинать. Хорошо, что после отбоя, в тапках, а не ботинках. Но досталось неплохо. Минут пять колошматили и трепали, каждый старался пробиться в кучу и дотянуться ногой. Остальная молодежь стояла не шелохнувшись. Только Маленький закричал, не выдержав:
  - Хватит, хватит, вы же их убьете!
  Но и его угомонили, приложив там же до кучи.
  Поднялся Епиха. Оглядел наши кубрики и заорал:
  - А вы что смотрите, суки? ГИО, подъео-о-ом!
  Вот и проявилась его натура.
  - Димон, - Буба шепчет, - Пиздить будут, че делаем?
  - По беспределу начнут - надо отвечать, - говорю ему бодро, хотя внутри дрожь. Бля, пронесло бы.
  Епиха ходит вдоль строя. Разгоняется. Его одногодки на койках, глядят. Буба толкает. Я понимаю. К Епихе подходит Репа и все остальные его братаны - весь старший призыв соседней роты. Теперь они вместе. И так будет всегда.
  Ту ночь не спали почти до подъема. Качались, стояли. Бегали по казарме. С момента призыва нас так еще никто не гонял, даже близко. Часы тупого, монотонного кача. Епиха пока еще не осмелел, не набил руку. Потому тупо: присели - отжались, присели - отжались. Но чувствовался азарт, интерес в его глазах. Они горят, голос становится особенно грубым. Сам весь возбужден, явно доставляет удовольствие все, что происходит вокруг. Да ты, сука, садист оказался. Вот что было внутри тебя непонятного...
  Зато пятая рота резвилась по полной. Со стороны - чистая травля. Столько хороших идей у кучи парней. Вот уже кто-то "долбит червя" - лбом по тумбочке; кто-то вспыхивает в стороне, по команде обгоняя падающую на пол зажигалку; несколько человек ползают под кроватями с одного края располаги в другой, над ним бегают с табуретом и пробивают по показавшимся спинам. Одного ставят среди ЦП и втроем бьют подушками под веселый смех остальных. Разбили нос и отправили в умывальник. Невозмутимого латыша Тинта обвернулись в матрац и обвязали веревкой. Епихе понравилась мысль, и он также одел и Куста - нашего молодого первой партии. Устроили битву хот-догов. Куст и Тинт разбегались с обеих сторон ЦП и врезались посередине. Показалось не круто, Епиха приказал усилить защиту. Заменили матрац гимнастическим матом, взятым из спортгородка, поставили на ЦП, и вместе с Репой разбегались, в прыжке пробивая с ноги "как в кино про каратистов". Не знаю, как было Кусту, но сказал, что херово.
  Кто-то предложил устроить гладиаторские бои среди молодежи, даже притащили перчатки. Но хитрый Епиха сказал, что не стоит, и так вполне синяков, за которые можно ответить.
  Дежурным по части стоял майор Мухин. Он никогда не проводил обходы казарм, а сразу ложился спать. Все это знали и его визита никто не боялся.
  Отбились под утро. Сердце выскакивало из груди. Никто, похоже, так и не уснул. А мы так ждали отъезда Зиги. Но оказалось, что только он мог держать железной рукой и чудовищным страхом всю эту котлу в должном порядке. Он жестоко дрочил и угнетал их больше полгода, а теперь они получили свободу. Говорят, нет ничего хуже раба, ставшего вдруг господином, так и здесь. Как-то разом все встало на свои места. Старшинство, дедовщина, субординация, младшие - старшие. Вот она, армия.
  
  13.
  
  Без пяти шесть нас ожидало утро.
  - Подъем, обезьяны ебаные!!!
  Епиха пинками бил всех, до кого только мог дотянуться.
  - Быстрее-быстрее!
  Построение, подъем флага, зарядка. Впервые за месяц службы настоящая, какой и должна она быть.
  В этой бригаде зарядка - святое. Для молодых смерть. Считалось, прошла зарядка - пол дня за спиной. Для старых - почетная, святая обязанность. Бегали все, из привычки и даже из любви к самому бегу. Бег вообще у разведчика это основа основ. Офицеры за всем этим зорко следили. Бывало, сам комбриг затаится за елкой. Какая-то рота растянется, слабачки умирают в хвосте, отстают. Он их - цоп! Зовите сержанта. Сержанту - зовите ответственного. И так до комбата.
  Холод собачий, за двадцать. Время чистой зарядки зимой - 45 минут. Никаких разминок, Епиха сразу заруливает на круги. Задает очень злой, жесткий темп. Еще не привыкли, легкие разрываются на морозе, но воздуха все равно не хватает. Полтора километра, круг есть. Еще три или пять, как повезет. После первого Епиху меняет Стрела. Стрелу - Курск. Курска - Минструх.
  Уже на третьем не хочется жить. Бег с непривычки как пытка. Под конец мозг отключается вовсе. Как пробежал - сам не пойму. Куст с Вальком отстает, их пинками волтузит Епиха.
  Бег - начало зарядки. Затем спортгородок. Турник. Ледяной. В варежках на нем не удержаться. Снимаем. Под счет! Десять раз. Твою мать! Сил еще нет с карантина. С армейским питанием даже пять не могу. После бега-то. Руки горят, или примерзли уже - не понятно. Молюсь только, чтоб побольше народа упало вниз до меня. Такие находятся быстро. Пинками и матами вновь на турник. Бесполезно, десятку осилить не может никто. Брусья. Под счет. "Раз" - внизу, "Два" - наверху. Это значит, что внизу можно провисеть и минуту. Уставшие руки начинает сводить судорога. Все болит. Пока все не делаем десять, не слазим. Под счет. Кто падает, начинаем сначала. Крики, ругань и маты, как в лучших традициях.
  Епихины одногодки стоят и смеются:
  - Ты че там не до конца дожимаешь? Смотри, Епиха, он, по ходу, залупается!
  - Боков, тварь! Все с начала!
  После, конечно, упор лежа. Отжиматься так же под счет. После брусьев руки не чуют. Через одного падаем рожей на снег. Все это длится, кажется, вечно. Но время подходит к концу. До казармы метров двести ползком или гусиным шагом, хрен один. Ползком задыхаешься, гусиным - ноги отваливаются. На второй этаж - так же, по лестнице. В располаге ползком до кроватей. Хочется ссать - нету сил!
  Уже команда звучит:
  - Заправляем кровати. Наводим порядок. Иде-а-альный!
  На два кубрика одна швабра и тряпка. Кто успел тот и взял. Отстающие сильно рискуют. Но в нашем кубрике молодых меньше. Ровнять по нитке втроем двенадцать коек не очень удобно. А надо еще отбить кантик на краю одеял.
  Кантик - армейский прикол. Матрац и одеяло на кровати в идеале должны выглядеть как бетонная плита, только прямые углы. Край отбивается деревянными плашками, делается таким образом. Берешь распылитель, брызгаешь на край синего шерстяного одеяла, бьешь плашками, получается острый угол. Он должен быть настолько острый, чтобы комар, пролетая, мог себе яйца отрезать.
   Распылитель, как и швабра, тоже один на два отделения. В этот раз мы успеваем ухватить швабру, они - распылитель.
  Далее тянем нитку. Вначале по дужкам. Выравнивать надо так, чтобы разброс между койками ряда, глядя со стороны, был не толще иголки. После дужек - полосы одеял. Вся сложность, дужки кривые, а полосы разные. Бывало, точечный труд пропадал в самый конец из-за того, что кто-то касался кровати ногой или жопой. В таком случае, опять все с начала - дужки, полосы. Крики, маты. "Отстаем, отстаем, блять!!!"
  Затем равняем подушки и тумбочки. Попутно делаем из подушек кирпич с помощью тех же плашек. Хорошо, что плашек навалом.
  Время не просто уходит, оно улетает. Расписание - есть Устав, его здесь принято соблюдать вплоть до минуты. Пора завтракать. Все по порядку. Элементарно умыться, поссать, порой удавалось только к обеду. Как бы не хотелось, по этой причине стараемся режепить
  После уборки третий ключевой момент: утренний осмотр. Поганая вещь. Епиха - редкая гнида. Вся желчь, злоба, дремавшая в нем при Зиге, теперь вырывалась наружу. Он ходил вдоль строя, пялил на каждого свои серые, мутные навыкат глаза, злясь, говорил скороговоркой, со странной смесью хохлятского и северорусского акцентов. Проверяя подшивы, придирался до малого. Отрывал и рвал на куски, зная, что материи мало и нам придется где-то рожать. У Куста, тянувшего всех молодых вниз, отрывал каждое утро. Если не рвал, то бросал материю на пол и хорошенько потоптался ботинками, приговаривая с издевкой "Отстираешь!"
  Проверяя побритость, командовал "Равняйсь!", заходил справа и всем без разбору в пол силы бил по бороде. Проверяя кантик на шее бил колабахи. Слабо. Вообще, несмотря на грозный вид, он бить не особо умел. На счастье.
  В группе сразу, в первый же день таких нагрузок и нового режима, выделились отстающие. Слабачки или, по-местному, каличи. Валя-штангист, Виталя ивановский гусь и далеко впереди этой группы - Куст.
  Валя тульский пряник-штангист сразу потух, еще тогда. Погрустнел больше всех. Случайно столкнешься с ним взглядом, а там такая тоска, пустота. Высыхал потихоньку. Он явно не ожидал, что увидит здесь и был к этому не готов. Говорил тихо, глаза от земли отрывал редко. Как только какая тревога, озирался, будто готовясь куда-то сбежать. Через месяц заболел. Серьезная пневмония. Сгорел за пару часов. На плацу зашатался и упал в обморок. Епиха, боявшийся дизеля и военной прокуратуры, проверил - Валек весь горел. Под руки к медикам. Там сразу в госпиталь и на уколы. Молча, никому не признаваясь, ему завидовали все. Целый месяц он провел в солдатском раю, в городском гарнизонном госпитале.
  Виталя держался. Пытался бодрить себя и других, много болтал. Но голос надрывный, дрожащий. Когда к нему обращался Епиха, его начинало бить легкой дрожью. А если цеплял наглухо ебнутый Репа, то и вовсе трясло. Много не болел, по физухе был слабоват. Вот хороший пример - вроде, нормальный солдат. Не самый первый, не самый крайний. Но от него за километр пахло, разило, прямо воняло страхом. Он его излучал всем своим видом. Я как-то через пару месяцев пытался ему намекнуть, что все его беды по этой части. Страшно всем, страшно по-настоящему, по-взрослому, по-мужски. Но страх надо стараться контролировать и не показывать никому, иначе сожрут, даже свои. Виталя то ли не понял меня, то ли не смог. На вид служил также, как все, но готов спорить на большие деньги, это стоило ему нескольких лет будущей жизни. Нервы такая вещь...
  Но особым порядком шел Куст.
  Молодой первой партии в моем отделении. Его товарищи говорили, что месяц назад в карантине он был мордастый, здоровый. Даже пытался кинуть залупу на сержанта в своем взводе. Здесь чуть ли не половина от прежнего.
  Все началось с того, что попав в батальон, он не мог отжаться и подтянуться ни разу. Вообще. Кажется странным по его внешнему виду, но все было так. Бегал вроде нормально, вначале; на гражданке занимался футболом, но силовые упражнения делать не мог.
  Сломал его Зига, еще до нас. Часто бил и качал. Бесполезно. От этого бил сильнее. Все равно! Куст потихоньку опускался вниз, а все вокруг с животным интересом следили за этим со стороны.
  Редкий случай, когда человек попадает и остается в бригаде по ошибке. Его областной военкомат проковырялся в жопе, призывников для бригады не отобрал. Приехал офицер с четким приказом: доставить к месту прохождения службы, допустим, тридцать человек, полностью соответствующих требованиям специальной разведки. А кого брать? Командировка на два-три дня. Кое как, на скорую руку хватает тех, кто на вид поздоровее и везет в часть. Там начинают разбираться: у одного судимость была, у другого сердце больное, а третий и вовсе псих. Понятно, что таких солдат отправляют служить в другие места, а офицеру набивают задницу огурцами. А если уж совсем не хватает людей, некоторых, с терпимыми недостатками - оставляют в части.
  Вот таким и был Куст. Высокий, уже ссутулившийся за месяц здесь двадцатилетний парень. Круглый сирота. Его воспитывала бабка с дедом. На гражданке хулиганил, бил кого-то в подворотнях, забирал телефоны. Вроде даже был футбольным фанатом, уже потом рассказывал, как участвовал в огромных фанатских побоищах.
  Он был как зомби, вялый, медленный, за это получал еще больше. На лице никаких эмоций вообще, говорил тихо. Живой труп. А так как в армейском коллективе все отвечают за каждого, страдали мы за него постоянно. Пусть его нерасторопность и слабость была и формальной причиной, но Епиха использовал ее на все сто.
  - Не хотите жить хорошо - будете жить плохо! - говорил он после очередного его косяка.
  Так мы и жили - плохо. Каждое утро один в один предыдущего. Днем - продолжение. Вечером все тоже самое. Если делали хорошо и успевали, косячил Куст и один хрен вся группа грустела. День за днем, день за днем.
  
  14.
  
  Весь распорядок подчинен программе боевой подготовки. Соблюдается он неукоснительно и в деталях. Любой предмет изучается в теории, затем идет практика. Постоянно сдача контрольных проверок на результат, на оценку. Минно-взрывное дело, огневая подготовка, иностранные армии, строевая, физо, тактика: засады, налеты, диверсии, поиск.
  Основная задача на этой неделе - укладка людских десантных парашютов. В армии нет специально обученных людей, укладывающих тебе купол. Только сам, всегда и без исключений, даже офицеры. Это твоя жизнь. Как уложил - так и приземлился.
  В течение недели каждый день по шесть часов укладываем парашюты на плацу. Минус десять, сильный ветер. Варежки сняты, перчаток нет. Валенок не хватило, в обычных ботинках на обычную портянку. Тело начинает остывать снизу, с ног. Затем чувствуешь внутреннюю дрожь. Прыгай не прыгай, через два часа уже не поможет. К третьему часу пальцы не чувствуют холод, руки болят, краснеют, появляются пятна. Мочевой пузырь разрывает - организм освобождается от лишней воды. Этапы уклады выполняются по нормативу на время всей группой, уйти в туалет или погреться нельзя. А если и можно было бы - мы "живем плохо", потому, значит, нельзя.
  Под конец теряешь полностью силы. Как сонная муха. Движения медленны, неточны, координация нарушена, глаза слезятся, лицо опухает. Ощущение, слово тело уже не твое. Странное чувство. Вот есть боль, есть страх, голод. Но холод... Его нельзя передать, пересказать понятными категориями тем, кто подобное не испытывал. Словно промерзаешь весь изнутри, словно ты сидишь в проруби, хочешь вылезти - но не можешь. И не умрешь от этого.
  До армии я, например, не любил баню. Зайдешь туда как в адское пекло. Встанешь у дверцы, глаза выскакивают, дышать невозможно, ноги, руки горят. С третьей полки смеются друзья, мужики. Минута - и пулей выбегаешь оттуда.
  Здесь же, на морозе, застывая от стужи, мечтаю о ней.
  Неделя - укладка. В конце "боевая". Купола закрепили, опечатали и убрали на склад. До прыжков. Когда они будут пока не известно.
  По-тихому тянется время. Между нами нет никакого общения. Если говорим в присутствие старших - сразу в упор. Коллектива так же нет. Человек человеку волк. Да и какой может быть здесь и сейчас коллектив? Нитки, иголки, подшива, все пропадает куда-то. Кто своровал? Неизвестно. Может свои. А может быть, Епихины подсиралы-шестерки. Верно, говорят, армия или делает тебя сильнее или растаптывает все человеческое внутри, превращая в крысу, предателя, стукача и последнюю гниду. Точнее не превращает, а достается изнутри, с самых низов твою истинную натуру.
  Двое из старших у нас были такие. Минструх и Стрела.
  Оба неплохо бегали, знали теорию, все хорошо. Молодыми служили в ШМС. Там расслабились за лаве, имели мобилы, по слухам, некисло отплачивали дедам. Но когда пришел срок, сержантами их не оставили и они по распределению попали в цепкие Зигины лапы. Он их бил, качал и угнетал со всем своим талантом. Полагаю, по делу.
  Вот так потихонечку и сломал. На глаз - не заметно, парни как парни. Но в армии как? Каждый день в одном месте все на виду. Прятать или скрывать что-то уже бесполезно. Ты проявишься сам. Натуру как шило в мешке, здесь не спрятать.
  Стрела - невысокий рыженький паренек. Безобидный, по сути, молодой еще, после школы. Жилистый весь такой, плечистый. Своего мнения не имел в принципе, хотя стрелял хорошо и бегал как конь. Знал минное дело как "Отче Наш". Стучал на нас невзначай и, вроде как, для порядка.
  Минструх - иное. Вроде первый раз взглянешь - обычный парень. Накаченный, мускулистый - бицухи, грудь, все при нем. В кителе не заметно, но раздеваясь на спортгородке, щеголял на зависть многим прокаченным торсом. Любил штангу, турник, разбирался в этом деле еще с гражданки. Чем не быть примером для молодежи? Но нет, натура такая.
  Говорил скороговоркой наподобие украинского суржика с таким хохляцким, в плохом смысле, акцентом, от которого у многих начинает болеть голова. Голова - малюсенькая, смешная на крупном накаченном торсе, лицо - чисто сурок, острый вздернутый нос выдается вперед, маленькие черные глазенки так и бегают по сторонам. Из разряда тех людей, которые сильно портят первое хорошее о себе впечатления почти наверняка. Он даже и кличку получил таким образом. Вначале был - "Монстр", за внушительную фактуру. Как узнали получше - стал "Монстурбатор". Затем - "Менструатор", а затем и вовсе, короче - "Минструх".
  Стучал он на нас постоянно, в открытую и втихаря. Если мы что-то не выполняли, Епиха все узнавал моментально. Хоть и не любил это, но за наши отказы карал до верного. Шаг влево шаг вправо - залет. Потому ходили, дышали и даже думали мы по приказу. Круглые сутки, каждый день под присмотром. Не секунды без чьих-то глаз. Открыл тумбочку - зачем? Что тебе надо там? Взял бритву - зачем? Бриться не время, наводи порядок. По фишке решил отлучиться по малой нужде - а кто тебе разрешал? Я - не разрешаю! Спроси у Епихи. И так постоянно. Всегда, день за днем. Спасает одно, постоянно, мысленно во всех деталях представляю, как Минструх выходит на дембель за ворота КПП, догоняю его у вокзала, сшибаю на землю, бью по роже ногами, прыгаю на нем, вбиваю в асфальт. Разрываю в клочья парадку, достаю болт и ссу на него. Помогало, да. Вот и сам себе психоаналитик.
  Заступаем в патруль. Самый хороший наряд для бобра. Но только не в зимнее время. Караулка - маленький домик из кирпича. Внутри - все по-домашнему. Коридор, туалет. В комнате бодрствующей смены телевизор и DVD. Хоть его мы не смотрим, а настроение поднимает. Дает редкое ощущение дома, все не казарма.
  Принимаем наряд у парней с ШМС. В проходе старый знакомый - Веселый.
  - Здравия желаю, - кидаю ему, все ж, земляки.
  - Здорова, второй батальон, - рожа довольная, ухмыляется. Отъелся он, раскачался. А еще делать? Сержант ШМС вечно сыт и при деньгах, вокруг сотня бобров, и уходит домой он в портянках от Versace.
  Встречаю Шила. Паренек с моего взвода в карантине. При приеме караулки минут десять болтаем. У обоих грустные рожи. Можно особо не спрашивать, понятно и так. Но звериное любопытство - странная вещь. Надо узнать, кому тяжелее, грустнее, страшнее.
  - Как у вас там, - спрашиваю.
  - Херово, Диманыч, - нехотя отвечает. - Очень херово. Помнишь, Паскидис обещал, как хорошо жить мы будем? Вот, врал, сука. Через день уже побежали десятку с РД. Умерли. Дрочат с порядком. Чуть что, на тебе, колобаху или лося. Качаемся много. Первый взвод вообще ночами не спит. Спартака видал? Какой здоровый был, да? Похудел, вот. Да все мы похудели. Ты, кстати, тоже не херово так скинул... А у вас?
  - Дрочь с утра и до ночи. На этаже наших, живых, всего человек двадцать. А их сорок или даже больше, хер знает. Совсем без тормозов. Валю помнишь? Штангист, который.
  - Ага, и че с ним?
  - Да серьезно потух. Думаем, мож, ваще того...
  - С ума, что ль?
  - Мож и с ума, а мож и сиганет из окна. Хотя, у нас и из окна-то не прыгнешь, - смеюсь. - Поссать отойти не можем, все на виду. Вас-то тыща на трех сержантов.
  - И что, нам, типа, легче?! - вспыливает Шил.
  - А то нет?! - так же быстро запаляюсь и я.
  Быть драке, но Веселый с Епихой вышли курить. Они были приятели. Понятно, одно к одному липнет.
  Минут через десять опять сходимся в курилке. Шил подходит сам:
  - Вот видишь, Диман, как волки мы тут стали.
  - Может, так и должно оно быть? - отвечаю.
  Он не понимает.
  - Куда попали-то, Шил?
  - Хы, может ты и прав...
  - А, может, и нет, - начинаю тупить уже сам. - Запутался я, Женек, голова как ведро, там одна мысль как муха летает и бьется сдурума по краям...
  Начальником патруля заступает наш новый командир группы, только получивший старлея штабной карьерист Бочков, переведенный в бригаду пару месяцев назад из какой-то инженерной части. Наш штатный группер с отрядом в командировке, этот - за неимением.
  Редкий случай для Бригады, когда командир группы окончил не рязанскую "дурку" или факультет спецназа НВВКУ. Он - выпускник обычного военного училища. Здесь, как местный, вроде по блату. Солдат никогда не трогал, прославился другим. Получая приличные деньги, ему не западло было забирать из солдатских посылок апельсины или даже дешевые карамельки. Вот так вот.
   Он нам сразу сказал:
  - Кто не расскажет обязанности - спать не идет. Хоть все сутки.
  Не беда. Даже с неработающим мозгом не так уж и много учить.
  Патрулируем посменно, по три человека. В идеале - одна смена на маршрутах, вторая - бодрствующая, наводит порядок, учит обязанности, третья в это время отдыхает. Замена каждые два часа. Но это когда солдаты одного призыва, как в ШМС. К тому же Бочков боится внезапной проверки дежурного, потому из бодрствующей смены выделялся боец на калитку. Стоит там, на морозе, выглядывает дежурного.
  Два часа патрулируем по кругу бригады. Один впереди, другой позади. Каждые двадцать минут отчет: "На маршруте без происшествий, патрульный такой-то". За смену успеваем пройти шесть-семь кругов. Кажется дико, но за сутки выходит тридцать, тридцать пять километров. Стоять нельзя, говорить тоже. Идем по Бригаде, и если увидит дежурный, то точно доложит, а это серьезный косяк.
  После маршрута наводим порядок, учим обязанности. Так как в смене третьим кто-то из старых, то заступаем на калитку. Выходит: три часа на морозе - три часа внутри, и по новой. Все сутки, пока не сдадим наряд следующему подразделению. О сне и не мечтаем. Наводим порядок, из столовой приносим еду, относим посуду. Перед второй сменой рассказываю Бочкову обязанности, он отпускает поспать, Епиха - нет. Делаю вид, что мою полы.
  Кто-то из наших стоя уснул у калитки. Как назло завалился дежурный, спалил. Бочкова порядочно опиздюлил. До выхода на маршрут качаемся прямо в бушлатах.
  Холодно, просто хана. Хорошо хоть, на наряд выдаются тулупы, дырявые, рваные. Но валенок нет. Опять три часа на морозе. Как бы ни было холодно днем, ночью всегда холоднее. Психологически, что ли. Тулуп не спасает, ноги промерзли мгновенно, что там - ботинки! Идешь один в темноте, трясешься, все спят. Тоска нагоняет...
  Я в смене с Вальком. Хочу попросить его первым заступить на калитку. Смотрю - он весь синий, трясется, дрожит. Хрен с тобой, Валя, иди. Если б увидел, что он хоть полчаса сможет - не пустил бы. Но встань он сейчас, также уснет или свалиться с пневмонией, нас останется меньше, а значит труднее.
  И хоть сейчас стоять глупо, дежурного ночью больше не будет, Бочков все равно ставит нас там. Зачем? Такие глупые вопросы уже никто не задает даже себе самому.
  Уже не пытаюсь согреться. Облокотился к бетонной стене. Словно в рот мне воткнули шланг и накачали ледяной водой по самые уши. Холод снизу, сверху, справа и слева, холод внутри, он повсюду. Прыгать и бегать совсем могу - нету сил. Закрываю глаза, а меня все трясет. Хочется крикнуть, отогнать холод руками как назойливую муху. Но все это глупо, он никуда не уйдет. На радейке часы - прошло только двадцать минут. Еще сорок стоять. Выстою ли? Выстою, обязательно выстою.
  Мысли путаются, в голове бред, как в лихорадке. Настолько хреново, что спать не могу. Это хуже, чем боль. Болит нога, рука, голова, а холод повсюду. Через ноги он прокрался, проник ко мне внутрь. Если разрезать руку, кровь не польется, потому что она там замерзла к чертям.
  Ног не чую. Хожу, наступаю, топаю по асфальту - все бесполезно.
  Представляю, мечтаю о ванне. Ванна, горячая ванна... Я иду к ней, снимаю одежду и медленно, с ног опускаюсь туда. Кипяток, аж обжигает... Вокруг, слева и справа, снизу и сверху - тепло. Телу приятно, расслабленно так. Кровь нагревается, бежит по сосудам. Но все это мысли, не чувства. От них только хуже. Такая тоска... Внутри чернота, пустота. Нет ничего там и нету души, она осталась в тепле. Холод, ну кончится щас. И что? Завтра опять же, и послезавтра опять. И так всю эту зиму. Что ждет меня внутри? Ничего. Сколько не спать, сколько не есть, бегать как конь, качаться как лось. И терпеть, постоянно терпеть. И все успевать, потому что самое страшное, опуститься. Те, кто упал, уже не поднимутся. Ломает навсегда, на всю жизнь. Для них армия не кончится никогда, она будет длиться всю всегда.
  Смотрю на часы - осталось еще пять минут. Пять минут! Там мало и так много. Где же Валек?
  Выходит Епиха. Курить.
  - Эй, ты! У него жар. Короче, стоишь до конца.
  Пиздец...
  
  Днем, после третей смены, время отдыха.
  Епиха спит, Бочков тоже. Подхожу к Минструхе, рядом Буба.
  - Толик, - говорю ему, - мы все рассказали. Можем поспать?
  - Нет. Учите обязанности.
  - Выучили.
  - Учите еще!
  - Знаем мы их.
  - Ты че такой умный, а?! - взрывается хохлятской скороговоркой. - Сказал, учи! Мины учи, строевой устав учи! Нехер вам спать, расслабились, твари, совсем что ли?!
  Идет на меня, напирает. Ночь холода и без сна отрубает голову. Кто угодно, Репа, Епиха, даже Стрела, я все бы понял, но только не он.
  - Хорек ебаный, - срывается с языка. - Иди суда.
  Рядом стоит Буба. Смеется ему прямо в лицо.
  Тот пытается дернуться. Секунда, другая. Полшага и быстро срывается в сторону.
  - Побежал стучать. Ну, все, Диман, теперь нам пиздец.
  - Да-а-а... Че, я был не прав, Женек?
  - Шутишь? - улыбается он. - Да я готов неделю качаться за то, что видел, как эта тварь сейчас опустилась!
  Прибегает Епиха. Заспанный, злой. Сходу бьет. Входит в раж. Слева, справа, снизу, под дых. Получается слабо или уже просто не чую. Надоело. Достал, бля. Даже бить не умеет. Внутри злость закипает, за все. За себя, за других, за мать Терезу.
  Отхожу в угол.
  - Еще раз тронешь - отпизжу прям здесь, - говорю тихо, чтобы никто не слышал.
  Он останавливается, смотрит. В глаза удивление, страх. И также негромко:
  - Совсем охуел? Залупаешься?
  Разворачивается и на ходу уже во весь голос:
  - После наряда взгрустнете! Вся группа. А сейчас швабры в руки и все намываем!
  Вечером все спокойно. На ужин дали нормально поесть. Даже с добавкой, передали котел с кашей со своего стола. Все налупились от пуза, а через десять минут в казарме начался кач. Два часа. На скорость, на время, под счет, под крики и под пинки.
  Кач он ведь разный...
  Например, можно подняться с кресла, упасть в упор лежа и постоять так хотя бы десять минут. Вот прямо сейчас, ради интереса. Получается? Тогда подойду я, и если ты касаешься грудью земли, буду пинать тебя под дых. Не сможешь подняться? Значит, в моих глазах ты уже опустился, так как тут ты по понятиям должен стойко переносить все. Сдаться - нельзя. Здесь это как принцип, как смысл жизни и философия жизни. Сдался - опустился, почти равнозначно.
  При желании любого можно попытаться сломать всего за десять минут. Например, поставить в упор на счет "полтора", это когда ты держишься на полусогнутых руках, если стоишь - положить на спину гирю. Или заставить висеть на турнике также. Или заставить держать на вытянутых руках ведро с песком. Да много чего.
  В этот раз Епиха дал себе развернуться, с учетом наряда не спим двое суток. Отмерзли. Тет сил, а под нами уже лужи пота. Огромные такие лужи, смотришь на нее сверху и равнодушно думаешь, откуда он только берется?
  У Бубы пошла носом кровь, капает на пол, прямо в пот, лужа медленно растекается и краснеет. Вот у Быстрого тоже. И у меня - кап, кап. На кончике носа начинает сворачиваться сталактит, размазываю его рукой, чтобы не мешал дышать.
  Отжимаемся на кулаках, на деревянном полу. Кожа на костяшках давно уже содрана, еще не обзавелись толстым наростом - на него нужно время, месяца полтора, два. Соленый пот вместе с грязью въедается внутрь, рана не заживает, саднит, щиплет и противно ноет. Давление хлещет, нагрузка большая. Виталик блюет, его выворачивает наизнанку. Посылают за тряпкой. "Бегом!" Он не может, спотыкается, падает. От запаха тошнит и Куста. Он отжиматься не может, потому приседает с гирей на стуле. Пару раз наворачивается оттуда с диким грохотом, но пинками его быстро возвращают назад. Пока убирают блевотину, прыгаем джампы.
  - Скажите спасибо своему товарищу! - скороговоркой лепечет раз за разом Минструх.
  Надо мной склонился Епиха:
  - Ну что, Боков, будешь еще залупу кидать?
  Краем глазом вижу парней.
  - Не буду.
  - Не слышу?
  - Не буду!
  Время идет. Пытаюсь увидеть Епиху. Пот залил глаза, щиплет. Вот он, сидит на кровати, считает, смотрит на нас.
  Такие глаза... Да ему нравится все это, просто дико таращит! Такой азарт, эйфория во взгляде. Он слегка улыбается - возбужден. Но и не доволен. Страх останавливает его, но видно же - хочет большего!
  - Скока до вечерухи, Минструх?
  - Да уж идти пора, пять минут и на плацу.
  - Слушайте! - кричит Епиха. - Я не садист. Успеваем отжаться еще пятьдесят раз под мой счет - закончим. Если нет - продолжим после.
  Мы уже сделали столько, что после первых двадцати минут я сбился со счету. Но надо поспать, нужны силы.
  В армии важно быстрее понять одну вещь. Когда тебе тяжело и кажется ты щас умрешь - это неправда. Потерпи, вскоре откроется, непременно откроется второе дыхание. Когда опять начнешь умирать - откроется третье. И так бесконечно, пока организм не отключится сам - а тебе от этого только лучше.
  Под медленный счет, пока каждый грудью не коснется земли и полностью не выпрямит локти, доходим до тридцати. Все, сил нет. Мышцы сдают, отказывают. Идет дрожь. Опять проклятая судорога уже по всему телу. Но надо. Надо! Орем, подбадриваем себя.
  Все, пятьдесят!
  - На вечеруху! - командует довольный Епиха.
  Приходим с плаца, умываемся. Рядом Буба, его не узнать, лицо перекошено. Никто ничего не говорит, не ругается, не бросает проклятья. Нет смысла; нет даже злости - удивительное, незнакомое чувство. На все это просто нет сил. Скоро отбой, сон... Такой сладкий, манящий, чудесный сон, и мы все уже там, на кровати, во сне. Пять минут и дневальный крикнет "отбой!".
  И тут как кувалдой по голове.
  - ГИО, строиться на спортгородке!
  Бежим, строимся, Епиха чем-то доволен.
  - Вы меня часто наебывали. Я вас тоже наебал. Упор лежа... приня-я-ять!
  Внутри все обрывается, падает вниз- не знаю, как описать. Грустно все это. Отбились нескоро. Валек отключился в начале второго ночи и его долго не могли привести в себя. Испугались, дали отбой.
  
  15.
  
  В пятой роте вообще беспредел. Страдают все, особенно те, кто кинулся драться в первую ночь. Ходячие трупы навроде нашего Куста и Валька. Их бьют и гоняют уже просто так. Парни носятся по казарме как сумасшедшие, не сидят, даже на занятиях все пишут стоя. Ночью качаются, ползают под кроватями.
  В пятой роте есть свой садист - Репа. Хотя, садист - не то слово, он просто - ебнутый на всю голову, то есть вообще - наглухо.
  Репа невысокий плечистый крепыш. То ли борец вольник, то ли греко-римец. Мастер спорта или кандидат, точно не знаю. Как бы поточнее его описать... Порой он был нормальным. В смысле, просто таким крайне жестоким классическим дедушкой из армейских баек. Два раза не повторял, много не говорил, бил быстро и сильно. Просто так или за дело - не важно, одинаково сильно. Нарезал своим личным молодым (молодые в его четвертой группе были его личными) - деньги, пиво, водку или просто пожрать. Но порой он был вообще невменяем. Как-то раз утром видел, как в умывальнике он разговаривал с зубной пастой: "Паста, паста, пасточка моя! Уээеууаааа, дых, дых!!!...", издавая между делом какие-то нечеловеческие звуки, дергался и трясся. А однажды, катясь на спине Маленького по казарме, вдруг соскочил, разбежался и со всего маху ударился головой в стену, встал через пару минут, схватил табуретку и отлупил ею со всей дури своего верного коня. В такие моменты он вообще был крайне, предельно, неадекватно агрессивен. Когда психоз проходил, он мог несколько часов спокойно сидеть, потом опять становился внезапно - обычно-жестоким и снова - ебнутым наглухо. Мы подозревали, что Репа сидел на веществах. Оказалось, нет. Позже, когда весь его призыв уволиться и останется один Комар, он расскажет, что Репа просто был реально местами не в себе, а когда накуривался и бухал, то наоборот -единственно так вел себя очень спокойно.
  Молодым пятой роты, да и нам, вполне хватало одного его дикого вида. Его глаза... Будто он прямо сейчас в параллельной вселенной, видит что-то ужасное, а вокруг его демоны ада, но он не испытывает страха, он испытывает ярость и решительность с ними сражаться.
  На днях опять произошла драка. Репа грязно обозвал мать Виталика Коновалова, здорового деревенского парня из Твери. Тот, всегда терпеливо переносивший издевательства и побои, накинулся на Репу, но сразу жеупал под ударами старших. Об этом узнал их командир и быстро паписал рапорт на перевод Виталика в другую часть. Армейская логика - нарушена дисциплина и принцип субординации, старшинства, ведь Репа - командир отделения. Кинулся раз, кинется и еще, что есть не порядок. Хотя, все понимают, что оскорбление родных в армии западло и даже табу и Виталик поступил единственно верно. Потому больше никто и никогда подобного не отпускал, даже Репа.
  Над нами, на третьем этаже, тоже самое. Ночью топот слонов, беготня полсотни молодых по центральному проходу. Вспыхивают похлеще нашего. Новость на вечерухе - Вовчик Навалов, маленький паренек, попавший также сюда по ошибке военкомата, режет вены.
   Был дневальным, сменился с тумбочки на ужин, один и со штык ножом, без присмотра. Нашел тихое место в яблоневом саду за штабом и резанул по запястью. Повезло, что кто-то заметил его торчащие ноги из-под кустов. Зима, листьев-то нет. Ножик тупой, глубоко не разрезал, да и поперек, надо же - вдоль, может, больше для виду... В общем, в санчасти его откачали, много не вытекло.
  Думали, будут разборки, оказалось, нет. Вовчика отправили к психиатру, психиатр написал временное расстройство, вызванное чрезмерными физическими нагрузками. Дали отлежаться в госпитали недельку, удвоенное питание там и все такое, и вернули в роту. Батя хотел перевести его куда-то под Курск в мабуту и даже отправил. Вовчик приехал, походил там денек и уехал назад. Оказалось, недодали каких-то бумаг и местный комбриг его не забрал. Хотя, скорее всего из-за пометки - кому на хрен в части нужен солдат суицидник?
  Был еще Коля Железный Дровосек, или просто Железо. Из Курска, также с моего взвода в карантине. Целый Мастер спорта по легкой атлетике! Бегал - что шел, просто не чуял. Высокий, сухой, жилистый. Но слабый морально. Начал сдавать еще там, в карантине. Запуганный батальоном, сломался еще до распределений. Попав сюда, мазался по санчасти. Вроде, пытался даже дать им там денег, но его засмеяли и вернули в роту. Там часто били и угнетали по полной, уже еще и за то, что косил.
  В криминалистике есть такое понятие - виктимное поведение, то есть поведение жертвы. Одно взгляда на Колю хватало, чтобы сунуть по роже. Забитый такой, зажатый, с опущенными вечно виноватыми глазами как у дворовой собаки. Я говорил ему в курилке: Железо, будь мужиком, ты супер бегун, здесь это ценят, скоро соревнования рот, займешь первое место, ротный подтянет, парни зауважают! Но он ничего уже не понимал. Сбежал по весне. Вроде, тронулся малость. Оборвал рукава кителя, брюки расправил наружу, снял кокарду, петлицы, тельняшку и пошел так на вокзал. Там его и поймали. Быстро спихнули в обычную часть. Говорили, он там быстро освоился и даже получил сержанта. Не пойму одного - хотел бы перевестись, написал бы рапорт и перевели в миг. Другие говорили, что никуда его не переводили, а положили в дурку. Хотя, по мне это все байки.
  Был Чернобай. Также попавший по ошибке военкомата. Вроде, взрослый, с высшим музыкальным образование. Ничего не умел и не мог. Ни бегать, ни прыгать, ни укладывать купол, не запомнить простейшую вещь из теории. Но упорный, упрямый - как бык. Есть-то - дохляк, дунь-плюнь свалится, соплей перешибешь, но как его не угнетали еще в карантине, а затем уже в батальоне - не сдавался и все! Пер до конца. Стоит в упоре со штангой на спине в сушилке в ОЗК и бушлате при шестидесяти градусах жары. Ему говорят: "Скажи, Чернобай - "я долбоеб и дурак", - и отпустим!" - "Не скажу!" - орет. Так и бубнил, пока все сами там не мокли от жары и он им не надоедал окончательно. Так бы и отслужил, если б не сильная язва на ноге, дыра прямо на голени, в которую можно было засунуть грецкий орех. Все удивлялись, как, там ведь кость! Ему - по фигу. Ходит, хромает, как ни в чем не бывало. Нога гниет, воняет уже. Вот-вот и отрежут, а ему - до балды, не отпускаете в санчасть - ну и хуй с вами. Пока за ухо не отвел к хирургу кто-то из офицеров. Тот - в ужасе. В госпиталь, срочно! Там признают не годным к нашим требованиям и быстро переводят в мабуту. Оттуда он совсем скоро позвонит уже с личной мобилы своему старшему деду и посмеется в трубку. Скажет, что здесь просто рай: жрет до отвала, ходит в местный чипок, спит до обеда и плюет в потолок, а на местных игрушечных дедов клал он прибором с первого же дня.
  Порой, видел Серегу земляка, с кем призывались, что был со мной с самого начала. В его роте - санаторий. Повезло, искренне радуюсь за него. Нормальные старшие. Относились к своим молодым по-честному и без понтов. Правда, под дембель их сержант таки сломал челюсть кому-то из молодых. Но Серый сказал, он сержант был прав и вдарил за дело. Уволился чуть ли не с нами, едва соскочив с года дизеля минимум.
  Саню Лиса тоже вижу частенько в столовой. Он в третьем батальоне. Говорить не получается, но знаю, в их бате все старые - призыва полтора. Жесткие парни, но там требовательный комбат-уставщик. Били они их хитро, в перчатках, без синяков, но и вообще - редко. Много нарезали. За все, за любой косяк - денежка, порой, очень некислая. Такие уж правила.
  У нас этого нет. Зига для всех, кроме себя, отменил нарез денег - не по понятиям. Да и сам в этом плане совсем не борзел, только по делу и за очень серьезный косяк. И то за всю службу я знал только двух, кого он поставил на сумму - из них не было ни одного молодого.
  Во втором бате тупо и скучно - качают. Реже бьют, но слабенько как-то, по моему персональному дерьмометру. Мне повезло, все делаю быстро и правильно, схватываю на лету, потому и не получаю. Кроме случая с Зигой и в караулке, вроде не помню. Хотя по мелочам, конечно же, пинки для скорости и фанеры - это не в счет.
  Другое дело Куст, Валек, Виталя или половина парней с пятой роты. Но и даже там больше за дело. Вот почему в армии важно не опускаться, жизнь тех, кто сдается и ломается изнутри в сто раз хуже, при том, что и жизнь нормальных парней на вкус не лучше, чем тухлые пирожки с прокисшим говном.
  
  16.
  
  Время идет. Скоро первый полевой выход, скоро первый прыжок, ждем и того и другого.
  Полевой выход - основа боевой подготовки в подразделении специальной разведки. Теория бесполезна без практики. Занятия по минированию местности в бригаде это совсем не то, что на полигоне.
  По плану должны неделю в месяце проводить там. С Зигой все было куда чаще. Неделя там, неделя в бригаде. Туда - сюда. Подготовка сумасшедшая. Все запоминается и осваивается быстро, откладывается в подсознание и вскоре нужная мысль или действие извлекается оттуда какна автомате, а это и есть цель любого обучения.
  Полигон в двадцати километрах от бригады. Выдвигаемся утром, в составе отряда. В этот раз только мы, и две роты с четвертого этажа. Пятая рота осталась выполнять какие-то нарезы комбрига.
  Идем быстро, часто бежим. Чуть больше двух часов и двадцать километров за плечами. Маленький плац, три деревянных казармы-барака, столовая, палаточный городок. Полигон, все, как и везде.
  Сильный мороз, селимся в деревянном бараке. Толку мало. Местный кочегар что-то попутал по пьяни и трубы прорвало. Отопления нет. Внутри почти или минус. Бушлаты не снимаем, так и ходим всю неделю в них, но все одно холод, собака, никакого покоя.
  Так как половина офицеров нашего бата в командировке, занятия проводят старшие. Каков бы не был Епиха мудак, но Славина школа - сильная вещь. Что он, что все остальные предмет знают почти безупречно. Отрабатываем правила, технику и особенности минирования объектов. Вяжем заряды, учим формулы расчета, подрыва. Выполняем нормативы на время.
  Мин много, они разные и для разных случаев жизни. Можно растяжкой, можно руками. Одна хороша на засадах, другая при отрыве. Воткнул электро-дитонатор, растянул линию, подсоединил к подрывной машинке, проверил напряжение в холостом режиме и ждешь. Растяжкой лучше на дерево. Группа пройдет, а радист - нет, заденет антенной и - добрый вечер.
  Многие, очень многие как с нашей, так и с другой стороны не успевали даже понять, что с ними происходило. Осколки летят очень быстро, быстрее, чем звук. Раз - и все, тебя нет. Что случилось, как так? Встречайте, святые угодники, навоевался я, хватит.
  Много всяких сюрпризов придумали люди, много тактик, систем. Установлена мина на танк. Ее обнаружили, поднимают, а там - ПФМ. Ее еще называют лягушкой, но это киношное. Убрали груз сверху, она детонирует. Себя и то, что ее прикрывало. В итоге как бы заложенная под танк, на самом деле взрывает группу саперов.
  Есть "лепесток". Очень противная мина, даже - минка. Маленькая, чуть больше петарды. Рассыпается сотнями с воздуха. На земле - вроде листик с дерева, серенькая такая или коричневая. Наступил - не убьет, но ступню вырвет или просто сломает ногу. Да, ты живой, но группа уже небоеспособна. Выходят на связь, вызывают вертушку, заданье провалено.
  Всему этому надо учиться. Постепенно, неспешно, с большим интересом. Впервые нету бессмысленного дроча, только практика. Все пробуем, ставим вручную. Минируем. Для интереса - ставим растяжки на группы соседних рот. У них занятия по тактике также "где-то в лесу", выставляем дозор, выявляем маршрут. Назавтра там уже заложена учебная "мина", взрывпакет, петарда размером с банку колы. Внутри тротил. Убить не убьет, но шуму и страху нагонит конкретно. Тянем линию, ждем в снегу. Вот, идут. Головной дозор пропускаем. Ядро. Вот радист, командир, фронтальный дозор. Нас не замечают, ебланят. Катушку в боевой режим. Епиха скалится:
  - После подрыва, все, как и отрабатывали. Только не тупим, бля!
  Бух! Шум, гам. Столб черного снега с землей вырывается почти у ног командира. Он - в сторону, опытный; радист - туда же.
  - Группа к бою!!! - слышим сзади.
  Пока они группируются мы уже далеко. По снегу бежать трудновато, но азарт и задор дают сил. Это еще не конец. Диверсия и засада успешны тогда, когда группа в полном составе вернется на базу.
  Отход по науке. Подгруппа прикрытия слегка отстает, имитирует. Мы по тройкам в разные стороны. Делаем крюк, путаем след. Через полчаса, потные и уставшие, в условленном месте.
  Бочков на нас до балды. Он часто уезжает домой, порой его нет целыми днями. Нам лучше же. Учебные мины, матбаза при нас. Взрывпакетов достаточно. Зига еще будучи тут натаскал их на целую армию, вместе с ЭД (детонаторами). Куча УЗРГМ - детонатор ручной гранаты. Все то же самое, только без боевого элемента. На этом легче всего учиться ставить растяжки: работает по боевому, скосячишь - оторвет пальцы, но учимся быстро, и вскоре все группы разведчиков ходят с тройной осторожностью - наши растяжки стоят по всему полигону.
  В трех километрах - стрельбище. К нему две дороги и несколько еле заметных троп. После подрывов там, группы ходят по тропам, но мы уже ждем их. После стали ходить только по лесу, как и должно он быть, но мы и там не даем им покоя. Понятно, все знают, что это минеры. Офицеры не против, учебный процесс превращается в боевой. Работает соревновательный момент, теперь уже и на нас ведется охота.
  По плану мы также стреляем. В армии это серьезно, не просто так вышел и популял по мишеням. Пишут приказ, определяется время, количество боеприпасов, конспекты занятий в тылу стрельбища и много другого. Выдвигаемся как на войну. Пусть наша задача диверсии, но группа есть группа, идем по науке: головной дозор, ядро, тыл. Головняк далеко впереди, при обнаружении засады - быстрый отход.
  Успешно стреляем. Жаль, только с АК. В отличие от обычных групп, у нас только они. Зато много мин. Уже боевые. В теории это одно, на практике совершенно другое. Как работают некоторые экземпляры лучше не знать и не видеть. Хлопок, взрыв, затем жуткий, вырывающий душу наружу чудовищный свист, шарики, ролики, сотнями разлетаются в сторону цели.
  Часто бегаем. На природе куда легче. Воздух - чистый, вид зимнего леса радует глаз. Тишина и покой, только сосны и ели колышутся на ветру. Вокруг снег, пусть и морозно, но очень свежо. Легкие крепнут, мысли приходят в порядок.
  Понятно, качаемся. Так, для профилактики. Но здесь, на полигоне, это не то. Без парней пятой роты, Епиха не торт, нет поддержки. Но и мы не наглеем, все равно возвращаться.
  Под конец от души повеселились. Нас меняли парни с третьего бата, там, где служил Лис. Наш отряд уходит в Бригаду, их - выдвигается на полигон. Дорога к нему по лесу одна, есть окружная, но никто никогда по ней не идет. Их отряд в полном составе, с офицерами, даже с комбатом. Потому мы без всякой разведки знаем уже, где их "брать".
  На этот раз дело чести не группы, но батальона. Третий - наши соперники, чужие, враги. Сейчас и здесь лучше нас никого. Знаем, Батя одобрит, а обрадовать Батю - честь и заслуга для нас. Даже малейшая похвала, хлопок по плечу - счастью нету предела.
  На пути к полигону есть хорошее место. Широкая лесная дорога, где проедет машина, сужается в узкую тропку. С краю - очень густой кустарник. Отряд идет маршем по двое, перед сужением начнет переходить в одного, сбавят скорость, сожмутся. Для нас самое то. Валим три дерева. Пройти не проблема, но надо подлазить.
  С нами группа шестой и четвертой рот. Все остальные пошли на бригаду. Время выхода одинаково, потому батальоны встречаются всегда по середине пути. Так и вышло. Третий бат встретил наших, оскалился и продолжил движение туда, где уже ждала их засада.
  Идут плотным строем. Сужение. Во главе комбат. Сжимаются, толпятся.
  Мы в снегу давно, замерзли, но азарт греет!
  Наблюдатели подают команду.
  Подрыв!
  Несколько "мин" объединены в линию, параллельно. Человек двадцать у сваленных бревен "мертвы". Суета, они не поймут что происходит. Падают. Офицеры командуют "К бою! Противник с флангов!". Сразу в тылу - второй подрыв. Там такая же паника. Обстреливаем из холостяка. Как по учебнику: по магазину плотный огонь, длинными. Все, отбой, отбой.
  Погони и быть не могло. Сбор в трех километрах и всеми группами к дому.
  К "дому"? Уже к дому...
  
  17.
  
  В бригаде ничего не изменилось.
  Как не хочется спать, просыпаюсь ровно за час до подъема, в пять.
  Неприятное чувство, которое трудно забыть. Лежишь, считаешь минуты.
  Полчаса, двадцать минут, десять - сколько осталось? Вот уже крикнет дневальный, вот опять начнется сначала одинаковый, похожий один на другой кошмарный армейский день молодого солдата.
  Шум, крик, суета. Чтобы не опоздать, не накосячить, надо спешить, продумывать заранее каждое действие. Ботинки на ночь запирают в сушилке. Ключ от нее у каптера - старого с пятой роты. Ломишься в другой конец казармы и молишься, что он не проспал. Ему спешить некуда. А тебе надо успеть хорошо намотать портянки, иначе сотрешь ноги уже на зарядке, надо успеть одеться, правильно, единообразно сделать отброску постели.
  Куст постоянно опаздывает. У него все выходит не так, как и у всех. Плохо подшит, никогда нет подшивы, нет ниток, нормальной иглы, берцы грязные - не успевает почистить. За все получает. Страдаем из-за него. Коллектив. "Косяк в роте - рота в поте", старая армейская мудрость. К качу привыкли, из-за Куста или просто так - все равно его не избежать. Из-за него Епиха почти в первые дни придумал кару страшнее.
  У молодого солдата есть три, ровно три радости в жизни: поспать, пожрать и покурить.
  После карантина постоянно, всегда, круглый день хочу курить, даже во сне. Курим как по уставу - три раза в сутки. После приемов пищи группу заводят в курилку и дают пару минут, за которые ты тянешь одну за другой сигареты, сколько успеешь. Есть хочется, сводит живот, понятное дело, но все ждут обеды и ужины ради курилки. Табачный дым хорошо разгоняет тоску. Затянулся, выдохнул облачко на морозе и как-то полегче становится на душе. Мой прадед в войну побывал в немецком плену. Бабушка рассказывала, там их плохо кормили. Три куска хлеба с опилками в день на человека. Дед менял по тарифу - хлебушек на цигарку. Голодал, но курил. Солдаты, наверное, во все времена одинаковы.
  Так и здесь. Но... Уже на третий день после убытия Славы, с подачи Минструха нас лишают и курева. Как обычно заходим в курилку, вместо долгожданного "разойдись!", команда "группа!". Значит, надо топать что есть силы на месте, поднимая колени почти до груди, как хорошие цирковые лошадки. Они же ходят вокруг и дымят прямо на нас, предлагая сказать за это спасибо Кусту. Злости нет. Все понимает, дело не в нем.
  Куст опустился совсем. Похоже, смирился и забил на все. Это уже пол человека. Лицо такое пустое, уставшее, безразличное ко всему, что никто на него старается не смотреть. Горбатится, вяло передвигает руками. Говорит тихо, невнятно. Скоро и вовсе перестанем его понимать.
  Ведь попал сюда по ошибке. Сирота, что ему делать тут.
  Бабушка часто отсылала ему посылки. Вначале их проверял Бочков, забирал что есть, апельсины там или карамель. Затем коробка шла по рукам стариков. Епиха брал, даже его подсиралы успевали урвать по куску.
  Но скоро прыжки. Наконец-то! Не зря же все это. Каждую неделю минимум два часа занятия на воздушно-десантном комплексе. Не зря мерзли, укладывая купала, не зря мерзли, вися как сосиски на стапелях. Вертолет уже прилетел, по плану прыжков на неделе должны совершить.
  Страшно, конечно же, страшно. Но все бояться по-своему. У меня первый прыжок уже был, на гражданке. Батя решил исполнить мечту, заодно предложил составить компанию. Заплатили деньгу, подписали бумагу, что за нас никто не отвечает и прыгнули с "Кукурузника" на пшеничное поле. Но там - детский сад, купола с принудительным раскрытием, свободного падения нет в принципе.
  И вот он - день "Д".
  Ранний подъем, в четыре утра. "Перворазники" прыгают без РД и оружия, только штык нож - стропорез.
  Бегом-бегом, опять куда-то спешим. Куст не может собраться, копается на центральном проходе. Епиха подходит, молча отстегивает приклад у АК и с размаху бьет им Кусту по лицу. Сильно так, аж звякнул, но не перезарядился затвор.
  Все замерли. Перестарался. Молчат, смотрят с интересом даже старые пятой роты, только Репа смеется.
  Куст даже не ахнул. Только с привычным уже ему пустым лицом приложил руку к щеке и молча, без слов, посмотрел куда-то вниз. Стоишь на ногах - значит живой, значит в строю, а в строю, как известно, есть только живые и мертвые.
  Быстро завтрак, погрузка, дорога на аэродром.
  Пусть у меня не первый прыжок, но страшно, не буду скрывать. "А вдруг?" Вариантов без счета.
  Огромное поле, взлетная полоса. Выкладываем купола, мой - "1600" с синей стабилкой, надо же, повезло. У Бочкова - "1666". Я бы не стал, но ему по фигу. Контруем (привязываем) ножи, ставим единообразно. Все, теперь ждать.
  Сотня куполов на парашютных столах. Теперь их проверит офицер ВДС. Всматриваюсь, вот, вроде он. "Ми-8" выкатывает на взлетку, у нас борт номер семь. Первые шесть уже стоят на накопителях, снаряжены и готовы к прыжку.
  "Ми-8" принимает первый борт, взлетает, дает первый круг, сбрасывает "болванчика", огромный мешок метра два в длину - ПДММ, для проверки ветра и места сброса.
  Начальник службы дает добро. Второй круг уже людей. Маленькие человечки на высоте шестьсот метров по одному выскакивают наружу. Вот черная точка летит. Про себя: "один.. два... три..." - купол открыт, за ним уже остальные. Вот и мы сейчас также. Все, назад не свернешь, только вперед. Почему-то спокоен.
  Вот накопитель. Старшие офицеры ВДС проверяют исправность приборов, контровок, подвесную систему - все узлы и элементы. Безопасность превыше всего. Если будет отказ, он персонально ответит, контроль самый суровый. При малейшем подозрении на неисправность распускают купол прямо на месте.
  Все ближе и ближе...
  Вот уже пятый борт погружается, шестой бежит наготове.
  Вот и наша зондеркоманда.
  Как хищник вертолет идет на посадку. Рев двигателя, шум винтов, неприятный, противный - "ццы-ццы-ццы-ццы". Бежим, ветер сдувает. По одному, по одному. Внутрь. Воняет соляркой. Мое место справа, на баке. Рампы - жопы у вертолета - нет, стою в трех метрах от края.
  Плавно поднялся, все выше и выше. Вот офицер ВДС крепит карабины к тросу, хлопаю товарища спереди, показываю - "все ОК". Так положено, значит, тебя прицепили. Также покажут и мне.
  Смотрю вниз - высоко! Большие озера кажутся маленькими, блестящими на солнце кусками фольги, дороги змейками тянутся вдаль, по ним бегут крошечные автомобильчики, как насекомые. Туда, на землю - только прыгать, тебя не опустят иначе никак. А прыгать сейчас, вот уже, через пару минут, пока он закончит маневр.
  Противный сигнал давит на уши, загорается лампа. Бочков дает команду жестом: "подъем!". Мы, правый борт, выстраиваемся перед рампой. Я - третий по счету. Положение стабилизации принял, руки прижаты, ноги врозь, чуть согнуты внутрь. Шатает. Сердце стучит - тук-тук-тук - выскакивает наружу.
  И тут забирает мандраж! У всех по-разному, у кого-то внизу, у кого-то в начале полета, у меня здесь, у порога. То ли страшно, то ли тошнит. Хочется одного - побыстрее отсюда выпрыгнуть и приземлиться.
  Зеленый!
  Первый пошел - прыгает вниз. Два шага вперед. Три секунды!
  Второй - вниз!
  Вот и я у самого края. Бля, сердце щас выскочит из груди. Боже, как же красиво, солнечно там!
  Про себя "раз...два...три..."
  Хлопок по плечу, крик выпускающего: "Пошшеееооооол!!!"
  Шаг вниз.Все замирает вокруг... Шум винтов где-то там, позади. Я в тишине и только солнечный свет, такой яркий, красивый... Тело свободно падает вниз. Легко и спокойно. Даже сердце, кажется, остановилось. Должен отсчитывать, но я не считаю, я ору что есть силы и не слышу себя... Так красиво!
  Где же мой куп...
  Бах!
  Вот и он, надо мной. Слава Богу!
  Там, не земле, нас посвящают в десантники. Купол вместе с запаской сложены в парашютную сумку. Двое берут ее, ты нагинаешься спереди, они раскачивают ее по кругу за ручки, на третий бьют по жопе. Попало мне неудачно, железом запаски. Но все равно, сегодня я счастлив.
  Все это время с утра и пока не прибыли с прыжков, Куст молчал и не жаловался. Ну, молчит, как обычно, значит все хорошо. Но распухла щека, безобразно надулась и скрывать ее стало никак. Отвели в санчасть, доктор сразу сказал - в двух местах сильно сломана челюсть, на госпиталь! А это косяк. Прежде врач заставил Куста писать рапорт о причине. Он написал: "отжимался на брусьях, зима, лед, рука соскочила, упал рожей на брус", хотя мог легким движеньем руки отправить Епиху на дизель. Начмед, конечно, поверил. Уже третий такой случай во втором батальоне за неделю.
  И я тоже так делал. После того утреннего осмотра неделю не мог нормально ходить и дышать. Отправили проверяться, думал серьезная травма. Оказалось, сильный ушиб. В санчасти тоже спросили: били, небось? Я ответил - брусья, гололед, боком упал. Отмазка железная и очень правдиво звучит. Помогла и Кусту. Комбат, конечно, ругался, совсем распустились. Но он также был мудр, как и силен. Все осталось на прежнем.
  Вот и отмучался Куст, уехал в город, в стационар. Первое время Епиха срал кирпичами. Заслал ему весточку: будешь молчать - по приезду свожу тебя в балдер и накормлю пирожками. Забегая вперед - так и не накормил, когда понял, что дело замяли.
  Нас стало меньше, гораздо труднее. Слабаки отлетали, Валя с Кустом парились в госпитали, но их место никто не хотел занимать. Утром зарядки усилились - куда уж, хрен его знает. Ощутив безнаказанность, Епиха все больше и больше дает волю садисту внутри себя.
  Если раньше молодых делили на две команды: больные на уборку территории, здоровые на зарядку, то сейчас и того лучше. Дневальный будет в три или четыре утра. Ты, одурев от бессонных месяцев, холода и слабости, плетешься на улицу и долбишь лед зимой или по весне метешь грязную жижу. Если все сделал - просто стоишь и промерзаешь. Часами. Без пятнадцати шесть ты снова в казарме, раздеваешься, и тебя ведут на зарядку. День только начался. Когда закончится - хер его знает. Может в десять, может в двенадцать, может, в час. Если выпадет снег - в три часа ночи тебя опять поднимут и день начнется сначала.
  Лежа дома в теплой кровати можно мечтать о подъеме на Эверест. Можно даже увлекаться экстремальным туризмом, совершать длительные походы, выезжать на природу. Хорошо, когда знаешь, что через час, день или два ты будешь дома. Опять в теплой кровати, сухо одет, а руки согреет горячая кружка какао. Здесь же ты знаешь, что если ты мокр - то сушить все придется скорее всего на себе. Даже в мороз. Тебя не ждет жена или подруга с горячим и вкусным обедом, ты не окунешься в горячую ванну, не смоешь всю грязь. Ты даже едва ли согреешься. И даже не думаешь, что когда-то вернешься домой. Дом где-то там, на Луне, на Марсе, в другой Вселенной или в параллельном мире. Может, его даже нет и никогда не бывало. Ждешь одного - середину июля, когда уволятся старшие. Ты так же будешь служить, как и служил, без вкусных обедов, горячих ванн, ласковых жен и теплых кроватей, но уже легче.
  Там, на гражданке, всегда есть отдушина. Даже у тех, кто работает тяжелым трудом. Даже если у тебя мегера жена, сын долбоеб, а начальник - мудак. Все равно ты придешь домой, включишь телик, возьмешь книгу или тупо напьешься. Иначе никак. Человек не может жить без разгрузки. Мужчина, женщина, старик, бабка или ребенок. У каждого есть что-то, что отдаляет его от проблем. Начиная от пазлов, спорта и заканчивая тяжелым запоем.
  В армии у молодого солдата этого нет. Нет ничего, чтобы хоть как-то тебя разгрузило. Каждый день ты один, общения нет - оно запрещено. Его пресекают, чтобы мы не сплотились и не дали отпор. Один, там, внутри себя, в своей голове, постоянно - день за днем. И нет этой отдушины, только проблемы, с утра и до ночи, а ночью - сны о проблемах дневных.
  Хорошо служить тем, кто не думает, кто умеет выключить мозг. Они служат легко, везде и всюду, куда б не попав. Армия она вообще глубоко субъективная вещь, для каждого взятого индивида отдельно своя. Тинт, молодой прибалт с пятой роты, простоват, немногословен. С него весь день не слезает Репа: иди туда, иди суда, делай то, делай се! Залезет кататься на шею, а Тинт его носит. Кричит, бьет помаленьку. Как-то раз перестарался, ударил под дых - Тинт с копыт. Упал и потерялся. Приносят воду, окатывают и сажают на стул отходить. Я рядом. Тинт смотрит, как ни в чем не бывало и с усердием ковыряет в носу.
  - Ты че, Тинт, его наебал? - спрашиваю его, слегка офигев.
  - Нееет.
  - Тебе че по фигу, что они над тобой издеваются так?
  - А что пережив"ать, - медленно и тягуче выговаривает он. - Пройдеооо"от.
  Есть такое понятие - болевой порок. У каждого он свой. Одному воткнешь шило под ноготь, он едва ли почует, другого слегка ущипни - заорет. Заорет честно! И смысл не в том, что первый умеет терпеть. Просто он и не чует самой этой боли.
  Так и в душе. Тинту - по фигу все, что происходит вокруг. Мне кажется, если настанет конец света и нам останется жить пару минут, он будет зевать и поглядывать на часы.
  Другое дело Куст, Виталик или Валек. Другие парни, о которых я не хочу вспоминать - много их, подобных. Чуть что - начинает колбасить. Виталик хоть как-то пытался держаться, хотя его выдает: руки и ноги трясутся, глаза как перед расстрелом, а голос надорванный и дрожащий. Валя же - отдельная басня. Когда начинался пресс - он почти терял сознанье от страха. Бледный, жалкий такой. Глаза как у бедного еретика, попавшего в подвал инквизиции. Как попал в госпиталь, сотни болячек открылись.
  Все это нервы, а нервы - болезнь. Кто-то открыто, а кто-то в себе считает таких как они проебщиками. Я стараюсь быть объективным, даже в чем-то жалею, хотя, конечно же, злюсь. Но как и не вина того бедолаги с чувствительным нервом, так и они. Страх - нервы, а нервы - болезнь. Находясь каждый день, месяцами подряд в таком положении можно и вовсе уйти головой, так что их болезни - нормальное дело. Можно даже считать, удача.
  Парни с пятой роты как грустные серые мумии, только хуже. Из уважения стараюсь на них не смотреть, они не хотят выглядеть так. Представляю, какие были они на гражданке - крепкие хлопцы, морально стойкие, боевые. Не одну рожу разбившие в своих селах и городах, до попадания сюда. Здесь же - иные. Кто-то сломлен, кто-то очень сильно согнут. Говорят мало, тихо и с неохотой. Да и времени нет. Бегают, суетятся с утра и до ночи, а ночью вспыхивают до утра.
  Редкие разговоры одни - сколько осталось до увальнения старших. Жизнь после представляется красивой и радужной. Очень тихо, в полголоса говорим - "а там, чего гляди, и до..." - шепотом... - "дома, недалеко", и в глазах проскальзывает надежда, которая уходит с первым же криком.
  Дом представлялся иным, каким-то сказочным местом, светлым и чистым. Там рядом родные, близкие люди. Когда захотел, просто так - сел и отдохнул. Просто сел! И никто тебя не тревожит. Хочешь покушать - пошел и поел. Хлеба с маслом, сладкого чая. Там есть выходные, когда можно... поспать. Лежать под одеялом и никуда не спешить. В тишине. Да много ли надо для счастья? Проблемы гражданские кажутся смешными и мелочными.
  Мечту о доме каждый хранит в себе. Дом - это святое. Те, кто не ладил с родными, жестоко об этом жалели, любили своих матерей так, как никогда не любили до этого. Уважали отцов. Скучали по братьям и сестрам, родным. Дом - это счастье, свобода. Здесь мы ничего не имеем. Вообще. У нас нету прав, никаких. Нам нельзя ничего.
  Армия это самый низ, дно. Целая жизнь. Здесь ты растешь, физически и духовно, через боли и муки. Иначе никак. Стоит ли? Да, стоит! Все-таки, армия чертовски полезная штука.
  
  18.
  
  Всем было трудно, не только нам. На четвертом этаже казармы батальона одного парня нашего призыва сняли с окна. Он был хиловат. Так - нормально, но по местным стандартам не то. Все началось как и везде со слабой физухи, попал в разряд слабачков. Начался пресс, издевки, лишнее внимание. Любимая шутка над ним была такова. На спортгородке располаги валялась куча железа, там ставили стул, давали в руки гриф от штанги и заставляли ловить "рыбу". Подцепит краем грифа блин или гирю и вытягивает ее на центральный проход - "берег". Обязательно громко кричит под общий смех: "поймал щуку на 15 кг!, поймал сома на 32 - еле вытянул!" Так и получил кличку Рыбак.
  Как-то ночью стоял он дневальным по роте, вскарабкался на подоконник. Повезло, что дежурный не спал. Бросился и стащил его за ремень. Об этом событии никто бы и не узнал, если б не разговоры в курилке. Рыбака поначалу хорошо прессанули - для порядка, но потом почти отвязались. На всякий случай.
  Много разного было у всех, но почти всем тяжело. Второй батальон славился своей неуставщиной. Роты связи и обеспеченцы над нами постоянно бегали как стадо слонов по ночам. Там нагибали даже своих, старших призывом. Был один малый - кто-то сказал, что он закладывал всех замполиту. Ночью подняли свои же и хорошенько помяли, за пару месяцев до дембеля. Сломали челюсть и выжгли чем-то наколку "спецназ" с плеча. Видел его в санчасти, он оттуда и увольнялся. А на избивших завели дело, вроде бы даже сослали на дизель.
  В третьем бате все было немного иначе. Как я говорил, любая оплошность там стоила денег. За каждый косяк нарезалась монетка. Платили все, без косяков молодому нельзя. Кто залупался - того уже принуждали. Мой хороший друган там отказался платить - сгноили в нарядах по роте. Уже через месяц был еле живой от напряжений и недосыпа, слег в госпиталь с истощением.
  В ШМС чуть иначе. По серьезному бить там, конечно, не били, хотя волю рукам давали частенько, лося там, колобашку. Но Устав применяли всегда, в дополнение к остальному. Качали серьезно. Был взвод там (в ШМС взводы, а не группы) у одного из самых ебнутых на голову сержантов - месяца три парни спали не больше трех часов в сутки, ночью качались, стояли в дужках, приседали по пять тысяч раз; днем - занятия, как и положено по Уставу. Регулярные проверочные занятия, к которым относились очень серьезно. За время там парни заучивали целые тетради теории- ТТХ, тактика, парашютные системы, правила стрельб. Уже под дембель мой будущий друг по четвертому батальону Спартак покажет фото их взвода на третий месяц. Барак, полигон, группа парней. Худые настолько, что лица едва узнавались. Узники Бухенвальда, я не шучу. И если нагрузки у нас в батальоне были не меньше, старшинство значительно жестче и был беспредел, но мы, хотя бы, не ели на время. Они ж там часто - просто не ели, тупо сидели и смотрели на стол. Бить в ШМСе серьезно нельзя, потому и не ели. За провинность. Так вот, короче.
  Понятно, не во всех взводах ШМС было одинаково лихо. Где-то полегче, где-то труднее, в паре и вовсе - курорт. Но основной его недостаток заключался в другом. После четырех месяцев подготовки курсанты (а они назывались именно так) сдавали контрольный зачет и распределялись по батам. А там ШМС не любили по-взрослому! Дедушки ждали новое мясо как дембель. Готовили встречу, заранее смаковали, что сделают с ними и как. Того дня ждали и мы. Молодых станет больше - это уже хорошо, ну и звериное любопытство, куда без него. Ведь это будет с ними, не с нами.
  Так что по всем раскладам выпускникам ШМС не светило хорошее будущее. Мы как-никак привыкли друг к другу, чужие нам были совсем не нужны, разве что лишние руки. Да и обида осталась со времен карантина. Потому что бат - это бат, это настоящая армия, которой нам, казалось, они еще и не нюхали.
  
  19.
  
  Весна...
  Прошли суровые, кошмарные январь и февраль, стало теплее. Март выдался мокрым, пасмурным, а солнечный апрель был уже на исходе. Скоро май - теплый, даже жаркий после студеной зимы. За ним будет июнь - месяца начала увольнений в запас старшего призыва. Какие-то дни, вроде бы, месяц-два. Но время злодейски закручивалось в густую вязкую массу, тянулось медленно, не торопясь, словно посмеиваясь над нами. Как хотелось его подогнать! А еще лучше - закрыть глаза - вот уж июль и в бригаде остались лишь мы, а старшие - дома. Но... Оно не подвластно, увы.
  Завертелась служба.
  Гарнизон, полигон, наряды, учеба, серые будни. День за днем только хуже. Епиха зверел, набивал руку, становился смелее.
  С Бубой серьезно задумали забить его где-нибудь в лесу на очередном полигоне. Не до талого, напугать лишь, по взрослому. Буба предложил еще и обоссать - отличная идея. Но, то ли Епиха узнал, то ли почуял что-то... Был всегда не один, всегда на виду. Хитрый, сволочь, от природы. Разговаривать молодым между собой и так запрещалось, но Буба спал со мной рядом, мы могли перекинуться парой слов после отбоя. Расселили. Через пару недель очередной полигон, но чую - кто-то из нас останется в роте.
  Есть такое понятие "одембелел". Когда старый солдат, не имея на то очень больших оснований, ведет себя как настоящий, матерый дембель. Везде, конечно, по-разному, но в целом выглядит так.
  Увольняется старший призыв. Еще вчера этот горе солдат бегает по казарме как угорелый, качается ночами в сушилке, а половая тряпка его лучший друг и товарищ. А тут раз - и вдруг он стал старым. Расправляются плечи, голова поднимается, голос грубеет, меняется весь как изнутри, так и снаружи. Подшивается в двадцать сложений, отбивает, носит берет или кепку "по борзому", приспускает ремень, пробивает ботинки, стачивает звезду на солдатской бляхе. Ходит неспешно, вразвалочку, и - обязательно руки в карманах! Летом может снять даже берцы, а в столовую ходить в казарменных тапках - верх борзоты! Вот про таких и говорят - "одембелел". Настоящие старые, уважаемые, не рисуются, выглядят аккуратно, и в этом весь шик. Форма выцвела, но сидит по фигуре; берцы старые и всегда до блеска начищены. Стертая подошва как бы говорит за себя - я оттоптал в них не одну тысячу верст. Такому нет смысла внутреннее заменять внешним. Весь его вид: плевал я на ваши условности, хочешь поспорить?
  Вот таким разом одембелело пол пятой роты. Показная армейская лихость сквозила во всем. И хотя половина из них были нормальные парни, свобода ударила в мозг. Короткие стрижки под бокс, руки в брюки, дерзкий голос и борзота. А тут еще молодые, а ну иди сюда!
  На мое удивление, драк среди них почти не бывало. Это странно с любой стороны. Почти сорок парней одного призыва лишились железной руки. Кто-то же должен рулить и командовать. Но они даже вместе решили, что вдруг, если по какой-то причине Зига вернется - пошлют его на хер. Типа, хватит терпеть. А тронет кого - кучей налетят и отпиздят.
  Я думаю, в слаженности их коллектива сыграло наличие молодых. Живых постоянно не больше семи. Вся злоба, обида и ненависть к армии обрушились на них как ураган. Каждый мыл, стирал, убирал ровно столько, сколько по норме рассчитывалось на шестерых минимум. Располага и территория роты должны быть всегда в чистоте. Там, где едва успевала бы целая рота - их молодежь справлялась и впятером. И все под присмотром, криками, пинками и руганью.
  Мы через раз подшивались ночами. Днем нет времени, а когда оно наступает - качаемся или наводим порядок.
  Полтретьего ночи. Беру китель, подшиву и ковыляю в бытовку. Там уже сидит Андрюха Суровый. Подшился до середины, держит иголку в руках, смотрит по странному, как-то, насквозь меня и ничего не замечает.
  - Андрюха! - толкаю его. - Что с тобой?
  Глядит.
  Все понятно. Вот и его посещает надрыв.
  Суровый еще на гражданке был парень.. суровый. Сельский бугор, весельчак. В карантине он уже умудрился затеять разборки со своими соседями в кубрике: это мое, а это твое, хочешь что-то сказать? Вопросов не возникало. Он нравился мне, мы были почти земляками, относились друг к другу на равных. Говорили не часто, не получалось, но даже так взаимного уважения не скрывали.
   Он был мрачный и грустный. На него не похоже, обычно скрывал, как и все.
  - Опять Репа?
  - Да не...
  - А что?
  - Да так, все надоело...
  - Осталось немного, - толкаю его в плечо, - хорош!
  - Понимаешь, - растягивает он слова, говорит равнодушно, без злобы. - Половину из них я бы обоссал на гражданке. А здесь кто они - дембеля! Неприятно все это...
  Он вздохнул и замолчал. Я жду, знаю, он хочет что-то сказать.
  Минут через пять убирает иголку, толкает меня за колено и, словно решив что-то внутри, заглядывает прямо в глаза и говорит:
  - Домой звонил! Шира мобилу дал, нормальный пацан... Батя трубку берет. "Алло, алло" говорит. Я ему - "Батя!". А голос дрожит, сука. Батя мне, что там, как у тебя дела, сынок... У меня ком в горле встал! Грудь разрывает!!! Не знаю. Слезы сами текут... Льются ручьем, понимаешь. Я хочу их остановить, а никак!..
  Не перебиваю его и не тороплю.
  - Я ведь в жизни никогда не плакал, Диман. Никогда! А тут... Батя там замолчал... Я ему, все хорошо, бать, все хорошо... Поговорили. Он все понял, конечно. Короче. С мамкой не стал, не сдержался бы вновь...
  Мы посидели, молча подшились. Пора уходить. Суровый толкает опять, но теперь в его глазах злоба:
  - Когда ж все это кончится, блять?! Диман, скажи, ты у нас самый шареный!
  - Скоро, Андрюха, скоро. Потом вспоминать еще будем и улыбаться! - говорю ему, а у самого на душе как насрато. Ложь это или нет, никто ведь не знает, что надежду свою сам я давно уже похоронил.
  - Обещаешь?
  - Спорим на ящик пива!
  Он, наконец, улыбнулся.
  - Ладно, пошли.
  А через пару недель после этого разговора всю пятую роту вывезут на полигон до дембеля старшего призыва. Что их молодые там переживут в этот месяц еще будет расходиться страшилками в байках и легендах по всем батальонам бригады.
  К нам же возвращается Куст. Отъелся, поправился там на больничке. Но Епиха быстро вернул с неба на землю. Прокачал его, и нас за одно, чтобы жизнь не казалась малиной.
  Вместе с Кустом приехал Влад Семенов по кличке Чекист. Он был старшего нам призыва, добрый, отзывчивый парень. За это его свои же и угнетали. Порядок он не наводил и не качался, но в остальном... Епиха по своей садистской наклонности устраивал часто шутки над ним. Однажды заставил молодых обернуть его в гимнастический мат и отпинать. Просто так, потому что не нравился добрый нрав и незлобность Чекиста. Потому что ответить Влад просто не мог, хотя был больше Епихи на целую голову.
  Годность для службы в армии это во многом не медицинский ведь показатель. Многие для нее попросту не готовы. Не по здоровью - внутри. Нет решимости, злобы, внутренней жесткости и даже жестокости. Нет умения и готовности драться за себя и свои интересы, идти до конца. Таких парней, как правило, воспитывают в очень добрых любящих семьях мягкие интеллигенты родители или просто - матери. Они порой очень наивны и совсем не жестоки. И вот попав в лес, где вокруг бродят голодные злобные волки, теряют себя и бывают гонимы до самого дембеля. Это, наверное, самое страшное. Терпеть боль не так плохо, как терпеть унижение. От старших это одно, так положено, принято так, но терпеть тоже самое от своих - это другое.
  Но это все общий случай, у Влада было иначе.
  Чекист ждал дня дембеля чуть ли больше всех вместе взятых. У него, по словам, была добрая мать. В нее он, похоже, весь и пошел. Потому что отец был тиран. Он и кличку-то получил из-за него. Батя - комитетчик, оттого и погремуха Влада - Чекист. Затащил сюда сына, как только мог, хотя, понятное дело, при обычной проверке его бы отсеяли в самом начале на тестах. Видимо, верил, что армия выбьет из сына всю эту слабость и дурь. Но она лишь усилила. Натерпевшись, насмотревшись вокруг, вместо борьбы, злости, ненависти, он стал только добрее.
  Влад трогательно выкалывал в своем маленьком календарике дни до возвращения домой. До этого светлого дня, как и всем старичкам, ему оставалось чуть больше месяца. Но тут вдруг приехал сам батя. Пошел прямо к комбригу, даже не навестив сына, и кое о чем пообщался. Затем Влад узнал, что служить ему здесь еще по контракту три года. И если он не подпишет бумаги - дома его просто не ждут и туда он может не возвращаться.
  Я знаю, как он переживал. Гражданскому человеку сложно представить себе подобную ситуацию. Таков уж он был. На отца не озлобился, принял как есть, и так же любил его, как и раньше, рассказывая нам о нем с восхищением.
  Время близилось к дембелю старших. Мы думаем, что будет проще. Вот он их дом, рукой дотянуться. Станут добрее, меньше кача и дрочи. Наоборот. Стали злые, как волки. И если б не пара событий, могло бы дойти до серьезного срыва. Из пятой роты, убывшей на полигон, в бригаде осталось не больше десяти человек - для нарядов. Наша группа в полном составе.
  Их дембеля ебланили круглые сутки. С ними остался один молодой - Ефрем. Сильно грустил. Попал сюда раньше нас по первой осенней партии. Худой, как скелет, бледный и сломленный напрочь. Мыл и убирал всю располагу на роту, почти не менялся в нарядах. Казалось, упадет и не встанет. Но желание выжить - это где-то внутри. Когда тебе кажется, что щас ты умрешь - отключается мозг, включается экономный режим автопилот. Работает до тех пор, пока позволяет выносливость. Думаешь мало, ходишь как зомби. Так и Ефрем. Говорили - делал, говорили - не делал. Летал с автопилотом и представлял все вокруг, похоже, как в сильном тумане.
  Так и все, держались каждый по-своему.
  
  20.
  
  В этот день произошло событие, развернувшее всю дальнейшую службу.
  Занятия по теории в ленинской комнате. Входит Бочков:
  - Епихин, кто у нас в компах может шарить?
  - Не знаю, товарищ старший лейтенант. А что нужно сделать?
  - Да, пришел майор Жиров, сказал, их хакер болеет, там что-то надо ему напечатать, попросил бойца выделить.
  В компах я не шарил, но печатать научился еще в институте. Быстро и без ошибок. Понятное дело, молчал. Свои способности в армии лучше держать при себе. Иначе будешь делать как все и еще - по способностям. Оно тебе надо?
  - Кто у нас с высшим образованием?
  - У Бокова, - ответил Епиха.
  - Вот его и отправим!
  Проклиная последними матами Бочкова с Епихой на пару, я вышел. Меня уже ждал майор Жиров.
  Майор Жиров служил в кадрированном (сокращенном) седьмом батальоне. Там были только солдаты водители - обслуживали огромный парк грузовиков. Восемь человек, все - старшего мне призыва, жили у нас же на этаже, занимали крайний кубрик и особенно не отсвечивали.
  Я быстро отделался от несложной работы, напечатал под диктовку Жирова нужный приказ. Старался медленнее, чем мог. Но даже этим его удивил.
  Вечером вызывают к Бочкову.
  - Тебя ждет полковник Петров. Знаешь такого?
  - Никак нет, - отвечаю.
  - Командир седьмого батальона. Майор сегодня тебя забирал - вот оттуда. Че им от тебя надо?
  - Приказ печатал.
  - Да... Короче, пиздуй к нему. Придешь - доложи!
  Я постучал в кабинет, доложился по форме:
  - Товарищ полковник, рядовой Боков по Вашему приказанию прибыл! Разрешите войти?
  Он подошел ко мне и... протянул руку.
  Так и познакомился я с полковником Петровым.
  Настоящий комбат, офицер с грудью боевых орденов и медалей. Даже на общем фоне офицеров бригады он выделялся особенной выправкой и бодрым, решительным видом.
  - Молодцом выглядишь, я тебя не так представлял - заходи!
  Тогда для меня - немыслимое дело. Даже командир пятой роты капитан Злокин вселял во всех ужас, при его появлении замирали мухи на полном лету, а здесь - командир батальона, целый полковник здоровается со мной за руку. Мне кажется, если бы тоже самое проделал Путин - тогда на меня это произвело бы меньшее впечатление.
   Я слегка офигел. Выслушал молча. Выбора, понятное дело, не имел. Оказалось, Петров писал методическое пособие для разведгрупп специального назначения. Ему нужен был человек, который мог быстро печатать.
  - Вызову тебя, когда потребуешься. Будешь сидеть и печатать за мной, пока наш хакер болеет.
  Потребовался я уже на следующий день. Меня стали снимать с нарядов и добрые два-три часа проводил у него. Не хотел, но спорить не мог. Ситуация шаткая, между молотом и наковальней. В группе с меня требовали присутствие на занятиях, знание материала, который я пропускал, но Петрова это волновало не больше, чем проблема шовинизма на крайнем севере. Епиха же частенько прокачивал вечерами меня персонально просто за то, что был вне коллектива. Единственным хорошим моментом во всем этом было, пожалуй, одно.
  Петров не страдал высокомерием, как почти все офицеры бригады и мы порой общались на разные темы той, гражданской жизни.
  В нем сочетались две вещи.
  С одной стороны: фанат специальной разведки, чемпион округа по рукопашному бою, трижды висевший в училище на отчислении за побои над сослуживцами; ветеран двух военных конфликтов; кавалер боевых орденов и медалей. Но с другой - тонкий, внимательный собеседник, очень умный во всех отношениях. Его проницательный взгляд как бы прятался за суровой военной внешностью. Он замечали все, абсолютно все. Читал окружающих как раскрытую книгу: реакции, эмоции, интонацию. Скрыть обычному человеку от него что-то было почти невозможно.
  Внешность отражала внутреннее его содержание. Образец выправки офицера. Сухой, подтянутый, жилистый с идеальной осанкой. Лицо - волевое, строгое. Взгляд тяжелый, открытый, прямой. Голос - командный, жесткий, резкий, как винтовочный выстрел. Таким он был почти постоянно. Но, найдя во мне собеседника там, где не ожидал, открывал себя с другой стороны.
  В тот момент службы я был озадачен многими вещами, мне непонятными. Окружающее казалось глупым, никчемным занятием, тратой времени, сил, бесполезной тупой суетой. Кач, дроч, лишения всего, что ты имел или мог иметь. Ради чего? Для чего? Все внутри помимо моей воли противилось тому, что было вокруг.
  Он это видел. Спрашивал, невзначай, как служиться мне? Спрашивал просто так, потому что знал, что я отвечу: "хорошо, товарищ полковник!", что я этим совру, и что так служить я, по сути, и должен.
  Проверял. Мог спросить ни с того ни с сего, между диктуемыми фразами текста: "Кто генсек ООН? А кто был до него? Как по-английски будет "разведка"? В каком году была битва на Калке?" Удовлетворяясь ответами, затем уже спрашивал мое личное мнение: "А что ты думаешь о нашем гос.устройстве, не хуже ли оно, чем было при Союзе? Правилен ли был режим апартеида? Как думаешь, в чем истинные причины октябрьского переворота?"
  Начал относиться значительно лучше, порой называл даже по имени. Когда сказал первый раз - я чуть не свалился со стула, но потом как-то незаметно привык. По ходу работы беседовали о разном. Его интересовало, казалось, все вокруг, кроме самой армии. Я был этому рад, ибо за месяцы здесь заметно тупел.
  Помню, печатаю. Он сидит, курит, думает о своем. Вдруг:
  - Таким как ты служиться намного труднее, ты в курсе?
  - Каким, товарищ полковник?
  - Думаешь много.
  Я набрался смелости и спросил:
  - Это плохо?
  - Наоборот, хорошо, очень. Только из таких выходят настоящие разведчики. Но служить - тяжелее! Намного. Оставь-ка печатать, передохни.
  Он откинулся на спинку кресла, улыбнулся:
  - У тебя много вопросов, знаю. Валяй!
  Да, за крайние месяцы у меня накопилось их немало. То, что я увидел здесь, отличалось совсем от того, что ожидал увидеть. Армия в глазах гражданского человека она вообще совершенно другая. Ее не понять, не осмыслить. И даже попав сюда, не каждый поймет. Кто-то проскочит на шару, а кому-то и вовсе не надо. Мне интересно все, что непонятно, но ответов пока найти я не мог.
  Подумав минутку, спросил:
  - Товарищ полковник, почему здесь такие условия?
  - Какие? - он опять улыбнулся.
  Меня прорвало:
  - Я знаю, точно, нас кормят хуже, чем даже в мабуте. Мы почти не спим. Руки-ноги отмораживаем, потому что не хватает даже валенок на зиму, а которые есть - дырявые и маленькие. Даже тулупы в караулке и те дырявые. И носим мы рюкзаки десантника модель пятьдесят четвертого года, а не тактические современные рюкзаки. Много денег надо для хорошего снаряжения? Вон, в штатах обычный солдат одет и обут в самое лучшее, питается хорошо, там, спит. Да ладно штаты, у нас те кого перевели в мабуту рассказывают, там условия лучше. Мы же - спецназ армейской разведки. Да и дедовщины там нет. А Вы без меня знаете - здесь она похлеще, чем во всех остальных частях, и многих ломает. У нас есть парни, которые уже никогда не станут нормальными. Толк-то во всем этом, какой?
  Он как обычно внимательно выслушал, не перебил. Затем встал, подошел к книжному шкафу и что-то долго искал. Найдя, крякнул довольно, вытащил книгу и положил на стол, прикрыв рукой.
  - Вот представь, - начал он, - что здесь ты будешь высыпаться, есть вволю, всегда будешь в тепле. Красота какая. Тут вдруг случись война. Еще вчера ты стоял в наряде в теплом недырявом тулупе, а сегодня уже в горах выполняешь боевую задачу. Ты мало спишь, ешь сухари, мерзнешь, ночуешь в сугробе в мороз. И тебе придется там не только мерзнуть - убивать. Да. И самое главное - тебе страшно. Ты видишь мать, которая получает на тебя похоронку. Как убивается горем отец. Плачет жена, дети не понимают, что отец не вернется. А тебе так хочется жить. Зачем вообще мерзнуть и голодать? Зачем идти туда и убивать, быть убитым? Зачем лишний раз высовываться при обстреле? Нахер вообще все это надо, да?
  Петров улыбнулся и продолжил:
  - А там вдруг не оказалось еды, тепла, сна, к которым ты так привык. Значит, ты не готов выполнять боевую задачу. Может, ты там простудишься и заболеешь, промочив ножки? А может, от голода не сможешь идти - организм-то не привык. А когда начнут стрелять по тебе - ты забьешься в нору и не высунешь нос, расплачешься и позовешь маму. Страшно ведь. Из-за тебя погибнет группа, из-за этого будет проиграна битва, война. И что дальше? Кто будет воспитывать наших детей и на каком языке будут они говорить?
  Он остановился и неспеша закурил.
  - Условия здесь такие, конечно же, не специально. Продукты и вещи со склада специально никто не ворует. Дедовщины специально - нет. Просто на все это... закрывают глаза. Тяжело в учении - легко в бою, слыхал? Кто сказал? А через Альпы бы он прошел, думай по-другому?
  И тут он обратил внимание на книгу, о которой я уже забыл. Приподнял ее, но из-за мелкого шрифта я не смог разглядеть названия, так как находился в другом углу кабинета.
  - Эта книга мне помогла в свое время многое осмыслить так, как нужно. Она рассказывает о подготовке лучших в истории солдат, сделанных из самого крутого теста. Знаешь, как в Древней Спарте воспитывали мужчин?
  Я примерно себе представлял, но не в деталях, о чем сообщил Петрову.
  - Я вкратце тебе расскажу, - он оживился. - У них была целая система, называлась Агогэ. В семь лет маленького спартанца отлучали от семьи и определяли в лагерь, где, по сути, и начиналась его военная служба. Суровая подготовка каждый день. Чтобы маленький спартанец привык воевать, не имея провизии - его сознательно плохо кормили, а иногда не кормили вообще. Чтобы он мог побороть в себе страх - поощряли дедовщину, так как в лагере были мальчики разных возрастов. Поощряли драки между ними. Чтобы воспитать в них мужество и терпение в бою, маленьких спартанцев регулярно били сами воспитатели. Раз в год точно на видном месте их привязывали к столбам и жестоко пороли розгами. В толпе обычно находилсь родители такого маленького спартанца и страшнейшим позором считалось для них если он закричит или не дай Бог попросит пощады! Матери кричали им из толпы - терпи, сын, терпи! А если он показывал, что ему больно - жестоко за это его порицали. Иногда такие экзекуции заканчивались даже смертью, но очень редко пощадой и слезами. Чтобы маленький спартанец вырос в настоящего воина, был закален и не боялся холода - круглый год их заставляли носить легкую одежду. И даже если он добывал воровством себе теплую - отнимали и наказывали. Вообще поощряли воровство - нет еды - своруй, отними. Но когда попадался - жестоко били именно за то, что попался. А под конец, к восемнадцати годам, каждый должен был собственноручно убить илота - негражданина Спарты. И не попасться на этом. Во всем этом есть смысл. Только так воспитывались, не готовились, а именно воспитывались лучшие в мире солдаты. Да, у них были копья, а не ракеты, но войны выигрывают люди.
  Я слушал его внимательно, а он продолжал:
  - Рано или поздно ты привыкаешь питаться дерьмом. Не есть трое суток - легко. Ты привыкаешь не спать столько же и не падать в обморок, потому что здесь это делал уже много раз. Здесь закаляется твой организм. Кто ты после - идеальный разведчик. А по поводу дедовщины... Она помогает преодолеть страх. Страшно, ведь? Знаю, сам прошел. Но один сломается, мы переведем его туда, где полегче, а другой - закалится. Сталь закаляется только в печи. Это наш человек. Либо ты побеждаешь проблему, либо она побеждает тебя. Чувства твои умирают, то, что год назад тебя напугало бы - сейчас вызовет улыбку. А там уже будет страшно не так, а может и вовсе не страшно. Если не научить тебя побеждать страх - ты негодный разведчик. Брак. Ты не выстрелишь, когда нужно, побежишь, бросишь всех. Из-за тебя погибнут товарищи, задание не будет выполнено. Жаль, что службу переводят на год... - он задумался. - Здесь не главное освоить программу, знать тактику, уметь стрелять, бегать, закладывать мины... Знаешь, я начинал с командира группы, затем - командир роты и выше. Это третья бригада у меня за плечами. Так вот в наших частях была самая злая, самая жестокая дедовщина - кто бы чего не говорил. И я ее подогревал. Да, кто-то бежал, срывался, всякое было. Зато те, кто выдерживал все два года - превращались в волков. Эх, какие у меня были дембеля в свое время. Злые. Всю Чечню с ними прошел и не раз. Нас боялись, тряслись. Шайтанами звали. Никто никогда не бежал и не трусил. Нажимали крючок, если надо - кололи ножами. И никаких тебе расстройств и послевоенных синдромов. Стальные нервы.
  Он засмеялся, вспомнил что-то, закуривая новую сигарету:
  - Американцы, конечно, вояки хорошие. Техника, какая, стреляют хорошо. Но... среда формирует личность. Чем жестче среда - тем жестче и человек. Солдат у них сделан из другого материала, понимаешь, помягче... А книжку ты почитай. Ваши замполиты должны иметь ее как настольную книгу. Ну, все, пора и дело делать, заболтались мы.
  
  21.
  
  Батальон опять готовился к полигону.
  Петров вызвал к себе и сказал, что я остаюсь в казарме - его поджимали сроки. Не по своей воле я удалялся от коллектива. Когда Епиха узнал, прокачал меня для профилактики, пообещав серьезно изменить мою службу по возвращении.
  На этаже осталось человек шесть с пятой роты и я. Как раз для наряда, через сутки, в "орбиту".
  "Как наряд по роте - хер кого найдете".
  Неспроста кто-то придумал. По-хорошему, дневалят трое, меняясь через час. Но у нас в Бригаде принято это делать вдвоем. Легкий путь - не правильный путь, как любил повторять комбат. Пока один стоит на тумбочке - другой наводит порядок. Меняемся через два часа. Ночью стоим по четыре - пока второй отдыхает. Но это в обычное время, когда дневальные - два молодых. Сейчас все иначе.
  Основная обязанность дневального по роте - это охрана оружия в оружейной комнате, личных вещей военнослужащих, воспрепятствование проникновению посторонних лиц внутрь казармы, а также поддержание чистоты и порядка в казарме "шо б все блестело, как яйца у кота".
  Он стоит смирно на тумбочке перед входом в расположение, следит за дверью, подает команды. Обычно: "Дежурный по роте на выход!" Если на входе большое начальство, орет как дурной: "Смирно!" Здесь главное - громче. Например, вошел командир роты, дневальный что-то блеет под нос или (ужас!) его не заметил. Командир на этаже, но остальные - не знают! Во-первых, это нарушение Устава - командира должно приветствовать смирно. А, во-вторых, старые солдаты в отсутствие офицеров могут прилечь на кровать, не снимая ботинок или позвонить своей девушке по телефону. То есть делать вещи, на которые у любого нормального ротного стойкая аллергия. Он сразу же жестоко карает попавшихся, которые, как правило, из числа самых авторитетных и отслуживших порядочный срок, разбивает телефоны, раздает лечебные пиздюля. После же все это с утроенной силой возвращается молодому дневальному.
  В третьем бате, например, старик и вовсе мог подойти к нему и сказать: у меня пропал телефон - ты не уследил. А телефон был дорогой, самой последней модели. Значит, должен. Вот тебе, позвони домой, закажи перевод родителям, а то плохо будет.
   В общем, как говорил мудрый старшина, наряд по роте - это дежурное очко на ближайшие сутки. Дрючат его все и без исключения. Если за это время дневальный спит часа три - это большая удача. Как правило, сойдя с тумбочки, он берется за швабру и наводит везде чистоту.
  Чистоты же никогда не бывает мало. Особенно в армии. Когда чисто на глаз - значит, самое время избавляться от невидимых глазу бактерий. Бактерии очень не любят армейское мыло и пену. Умелый дневальный за десять минут при помощи мыла, ножа и товарища, искусно делает слой пены до колена на площади в десять квадратных метров.
  В нормальных ротах, наряд, кроме дежурного, назначают исключительно из числа молодых - это нормально и правильно во всех отношениях. Сам раньше заступал так не раз и не два. Но здесь вышло, что молодой здесь один - я. Со мной два старичка пятой роты. Молдован дежурный и Вялый - мой "напарник" дневальный.
  Понятное дело, Вялый на тумбочке не стоит - ему не положено. Я же, за исключением трех часов сна, целые сутки стою не слезая. Часов двадцать, наверное, вышло. Стоять надо смирно, не облокачиваясь к стене, смотреть только на дверь. Чтобы я не расслаблялся, они сидят рядом. И по Уставу положено, и им хорошо.
  Вялый - редкая гнида. Пришел сюда с ШМС в прошлый призыв. Там был расслабленным, выплатил дедушкам деньги - отбился, точней - откупился. Имел всякое, не доступное молодым: носки, например, ручные часы, мог мазать ботинки вместо гуталина крем-краской и прочее. Но когда попал в пятую роту, очень неслабо вспыхнул от Зиги. По слухам, и здесь ему отвалил бабок. Саве до бабок все равно, но, по крайней мере, уже не убивал.
  Вялый вообще вызывал отвращение всем своим видом. Кривой, нескладный, сутулый. Узкие плечи, длинный нос баклажан, весь в прыщах и фурункулах. За глаза имел кличку "Щелочный червяк", от слова "щель". Залазил без мыла в любую жопу и не только. Враль и бравирник - таких свет не видал! По сути - гнилая мерзкая гнида.
  Молдаван напротив - здоровенный и простой как три рубля сельский парень девятнадцати лет. Заработал на марш-броске паховую грыжу под дембель, потому пропускал уже второй полигон к ряду. Помню, была смешная фамилия. Хотя, впрочем, позорной клички он не имел - несмотря на тупость, был вполне уважаемым в роте.
   Почти весь наряд они сидели напротив меня, слева от двери, прямо на ящиках от матбазы. Весь наряд Вялый бесстыдно врал Молдавану о своих похождениях на гражданке. Чувствуя веру - доходил до крайностей, ни разу не покраснев. Рассказывал застывшему от удивления Молдавану, что было у него "больше ста баб, половина которых модели". Бесстыдно врал о ночных клубах, дорогих ресторанах, где он побывал, о том, какой уважаемый был там человек. В другой обстановке я б от души посмеялся, но мне было почему-то совсем не смешно. Молдован во все это верил, у него блестели глаза, мир представлялся иным. Вскоре он с деревенской простотой попытался сочинять ему что-то в ответ, но получилось еще более глупо и совсем не смешно.
  Под самую сдачу наряда меня вызывает Петров. Деваться некуда, Вялый залазит на тумбочку. Столько злобы в глазах, я едва не прослезился от счастья.
  После полигона Епиха цеплялся вдвойне, пытался выставить плохо в глазах моего же призыва. На строевой постоянно гонял одного, хотя я ее знал лучше всех остальных. Любил делать как в карантине - заставит поднять ногу, тянуть носок и смотрит, как мне все это нравится.
  Гораздо хуже было другое - я действительно начал ловить на себе косые взгляды многих парней. Кто-то пустил слух, что я был с Петровым раньше знаком, и что он подтянул меня только по блату. Но... косые взгляды всего лишь взгляды. Неприятно было другое - кто-то из парней моего призыва разболтал старым, что я хотел изначально попасть в другой батальон - четвертый, в десятую роту. О ней знали почти все - лучшая рота Бригады. Мечта. Да, мины минами, но хотелось другого. Был бы коллектив - это одно, а раз коллектива нет, каждый здесь за себя.
  
  22.
  
  Петров вызвал к себе и объявил: до конца работ меня переселяют в кубрик к водителям кадрированного батальона, которым он командовал. Сказал, за пару недель успеем. То, что не поинтересовался моим мнением - обычное дело. И там - где две недели лишних забот - там все десять.
  Расклад дерьмовый почти с любой стороны. Их кубрик располагался прямо за тем, в котором я жил до этого.
  Кубрик в казарме вообще понятие условное - друг от друга их отделяет колонна, стоящая у прохода. Внутри обычно двенадцать коек - по количеству личного состава в штатной разведгруппе. В остальном же, гражданский, попав в расположение, даже и не поймет, что есть такое деление - стояк койки в огромном помещении, стоят табуретки и тумбочки. Вот, не так все.
  Вообще я уже привык, что крайние месяцы бытия меня просто ставят перед фактом случившегося или будущего события. Понимание, что в борьбе с системой нужно лишь вовремя расслабить булки вообще - нужная вещь. С ней глупо бороться, можно даже сказать - так поступают лишь подростки с зачаточным интеллектом или конченные идиоты. С любой системой, ибо она есть результат эволюции, такое положение вещей, которое сложилось естественным образом. А армия - величайшая из систем, существующая со времен первой организации общества. Являясь, вроде бы, частью государства, она очевидно гораздо более стабильна и упорядочена. Отдельный мир, целая культура, понятная на любом языке, со своей богатой историей развития и становления! Не надо бороться с ней, даже ругать ее и хулить - надо принять, если нужно, и успокоиться.
  Я смирился. Все же, в этом был один маленький плюс - смена обстановки там, где сложно быть в худшем положении, это уже хорошо. К тому же, там было на что посмотреть. Пара недель прошли пусть и херово, но необычно, добавив кучу наблюдений и полезного, нужного опыта.
  Солдат там всего было шестеро, плюс - канцеляр хакер. Все старшего призыва, "дембеля", почти уж гражданские без пары-тройки недель. По бригадным стандартам - шары, каличи, зашарившиеся от "честной" службы. Попади они в свое время в роту разведки - мне даже страшно представить, что бы с ними там сделали. Трудились бы почти все на очках до самого дембеля, избитые и обоссаные с ног до головы. Я говорю это без красочных аллегорий. Но им повезло, очень сильно, хотя они этого и не понимали.
  Почти все приняли Присягу в больничной палате. Схема простая: карантин, страх, нервы, болячки, санчасть, госпиталь. По причине профнепригодности их распихали по стратегическим направлениям. Такие места есть в любой, даже самой боевой части: повара, хлеборезы, тепличники, свинари, смотрители за генеральскими дачами, говнари, да много их. В этом случае даже не водители, они просто обслуживали огромный парк техники, находящейся на консервации - ремонтники. В перерывах между госпиталями их радужно встречали двое парней старшего призыва. Неделя другая - и схема повторялась до мелочей: страх, нервы, болячки, санчасть...
  Потому стрелять они не стреляли ни разу, даже в карантине - болели. Когда Петров ровно за неделю до дембеля пробьет им стрельбу (чтобы домой уж совсем не стыдно ехать), они вообще впервые возьмут там в руки оружие. Правда, идти туда и обратно придется пешком. Почти все, кроме сержанта, идут, еле волочат, проклинают Петрова до седьмого колена, хакеру вообще плохо стало и он чуть не пропал по дороге. Куда я попал?
  Все для меня могло сложиться там просто прелестно. Но не сложилось. Водители все были по армейским понятиям каличи, но сами по себе - обычные парни, самые обыкновенные, которых можно встретить ворот у сельского клуба. Я не помню их точно всех их имен, помню, что двое из них были нормальные парни, им бы служить где-нибудь в местах поспокойнее. Зато я очень хорошо помню человека, который ими командовал.
  Ими командовал здоровенный как бык ефрейтор их призыва по кличке Собач. Неторопливый, сутулый, с широкими, покатыми плечами. С длинными, почти до колен руками на концах которых болтались огромные ладони-ковши. Горилла! Немыслимой, нереальной, лошадиной выносливости. Бегал, словно ходил - Форрест Гамп, не иначе. Не меньше трех раз в день я нарезал с ним круги по бригаде. Клял его всеми матами мира. Шутка ли - за день пробежать двадцать км при таком хреновом питании? Съедаешь лишний кусок черного хлеба - физически чуешь энергию, которую он тебе передает. Лишний кусок - лишний километр пробега. Как у машины. Ему хоть бы хны!
  Как-то раз он вывел меня на большие круги - полтора км каждый. Я выдержал десять. Он приказал идти на спортгородок и заниматься там до его возвращения. Почти три часа стоял там и ждал его, попутно считая. Двадцать пять кругов вышло! Когда я спросил, чует ли он усталость вообще, Собач лениво ответил: "Мог бы еще, но музыка в плеере на третий круг пошла. Без музыки не люблю".
  Вот ему бы самое место в разведке. Но не вовремя заболел какой-то кожной хренью и провалялся несколько месяцев в госпитале.
  Правда, тупой был как камень. Природа дала ему исключительную выносливость, силу, но на раздачу мозгов он не пришел. Как-то Петров вызвал к себе и по обычной привычке между делом задал вопрос: сколько будет десять на десять? Собач думал с полминуты, и ответил - "двести". Помню, как челюсть комбата так и упала на стол. Только на пятый раз, когда Петров совсем охерел, сказал - "сто", хотя, может быть, угадал.
  Однажды, на вечерухе я стоял и смотрел на появившуюся на небе звезду. Сдуру сказал:
  - Видишь, звезда горит? Может быть, ее давно уже нет, а мы еще видим.
  Он среагировал молниеносно:
  - Как так - нет? Ты чего несешь, долбоеб?
  Я попытался ему объяснить, что такое скорость света, световой год и почему мы можем ее видеть, когда она лет двадцать как уже взорвалась.
  - Блять, а я думал ты умный, - бросил он, обрезав меня на полуслове. - А ты долбоеб, сука.
  Он не поленился залезть в командирскую сумку и достал оттуда фонарик. Приказал отойти на десять метров и направил его на меня.
  - Видишь свет?- он выключил. - Нет света. Так и звезда. Горит - есть, не горит - нету ее. Надо было такое сказать. Свет! Летит! Десять лет! Охохох!
  Он смеялся до тех пор, пока я не полез в бутылку и не начал с ним спорить. Попытался ему объяснить, но он всерьез разозлился и отправил меня бегать вокруг бригады с рюкзаком на плечах, а ночью неплохо так прокачал.
  По сути, мало что изменилось. Парни с моей группы завидовал, убеждать их в обратном мне не хотелось. Были руки, разорванные в клочья на турнике после бегов. Два куска на ладонях просто сорвало, а Собач не унимался и опять приказывал прыгать. Был и ночной кач до утра, все было.
  Они, ущербные каличи, были дембелями, старшего мне призыва со всем вытекающим. Я был - молодой бобер. Если бы не Собач, послал бы подальше их в первый же день, но с ним это сделать было нельзя. Чуть что, они сразу докладывали ему, а он очень болезненно реагировал на залупы. В тот раз, я отказался качаться дальше с разорванными руками, поэтому ночью присел пару тысяч раз и очень, очень много отжался.
  Но кач - полбеды. Я один молодой в их подразделении, вся работа на мне. Ежедневные уборки, придирки к каждой пылинке, беготня с ведрами, нагноение на руках от постоянно холодной и грязной воды, незаживающие раны.
  Первая суббота там. Они в своем кубрике никогда не делали ПХД, а тут появился бобер! Там скопилось такое количество грязи между досками в деревянном полу...
  Помню, то был мой день рождения. Я начал в девять утра, а закончил лишь к вечеру. Да, определенно одному разгрузить фуру муки будет полегче.
  Рожи каличей, которые строили из себя дембелей, доводили меня внутри до бела. После пары таких ПХД я бы сорвался, знаю железно. Но до увальнения в запас всего старшего призыва оставались считанные дни. Первая партии вот-вот начнут уходить. Начнется хорошая, спокойная, сытая служба. А там и до... дома недалеко.
  
  23.
  
  Воскресенье. Ясный солнечный день. После обеда. Сиеста, бля.
  Сидим на центральном проходе и смотрим кино. Собач разрешил. Уже неделю я в "его юрисдикции", он был настолько здоров, туп и силен, что Епиха спорить не стал.
  Молодые на стульчиках, все старички пятой роты и ГИО лежат и смотрят прямо на койках. Дневальный молчит - все в порядке. Выходной, офицеров не будет, а ответственными прапорами никогда во втором батальоне и не воняло. Там, вдали, скрипнула дверь. Никто из стариков даже и не повел головы. Лежат, вяло ковыряются в жопе, смотрят кино, болтают о доме. Я не был старым, потому повернулся... Вот он - саспенс, достойный Хичкока. Тяжелая поступь, мгновения тишины.
  Как гром среди ясного неба.
  - Здорова, бродяги!!!
  Секунда, другая. И тут взорвалось! Лица дембелей пятой роты исказил страх. Настоящий такой. Незабываемый, дикий, животный ужас в глазах! Словно они увидели там покойника, вурдалака, вампира или самого сатану. Они повыскакивали с кроватей, все, человек десять. Здоровые все как один лбы, крепкие парни, уверенные в себе дембеля без пяти минут дома. Как-то разом сдали в плечах, стали меньше в размере. Встали в шеренгу, поникли, как нашкодившие дети.
  Да, это был Зига.
  При Зиге никому не разрешалось не то, что лежать на кроватях до команды "отбой". Даже без дела сидеть. Даже - стоять! Есть свободное время - шагом марш на спорт уголок.
  Он шел по ЦП. Даже у меня, лишнего на этой раздаче лечебного пиздюля, от этого вида похолодела спина, но любопытство... Я бы поставил на короткую, но кровавую бойню.
  Однако... Подошел в потрепанном камуфляже, загоревший, веселый. Поздоровался со всеми за руку.
  - Расслабились? - говорит и улыбается.
  Может, сейчас все и начнется? Но, нет. Странно.
  - Кто щас каптер?
  Вышел каптер, Мещер, высокий, гундосый парень с пятой роты.
  - Койку туда. Пожрать намути.
  Мещер метнулся.
  - ГИО, строиться.
  Епиха, все старички и молодые ГИО в миг стали в шеренгу.
  - Молодые свободны. Вы - телефоны к осмотру.
  Секунд через двадцать уже только старые в строю с вытянутыми руками. Зига прошел, посмотрел, выбрал крутой смартфон у Стрелы.
  - Свободны.
  Сказал и ушел.
  Лица вокруг - кто-то помер. Страх, удивление, грусть и тоска вдруг образовалась у дембелей как пятой роты, так и ГИО. Мещер уже бегает как угорелый, наводит порядок в каптерке. Через пять минут все скидываются деньгами на хавчик, а через двадцать взмыленный Мещер приносит курицу гриль, ветчину, сок и какие-то булки. Аккуратно расставил все на столе каптерки, запер ее ключом и сел горевать
  Стрела ходит и ноет:
  - Ну, бля-я-ять... На хера я вчера телефон купил у этого мудака с третьего бата, а... Три рубля... Три рубля отдал... Прикинь, Серый, вчера купил. Вчера! Какого хуя он вообще приехал!..
  На стариков с пятой роты вообще приятно смотреть. Алярм, дембель в опасности! Какая парадка, какие традиции. Домой бы уехать без синяков. Такие планы и все кобелю под хвост.
  Вокруг одни разговоры:
  - Ну как он мог приехать? Он должен быть там еще три месяца!
  - Дядя помог, небось!
  - Че теперь делать, у меня же парадка в каптерке спрятана уже готовая?
  - И у меня!
  - И у меня...
  - Пиздец...
  - Да...
  "Щелочный червяк" Вялый совсем загрустел. Пару дней назад он таки набил себе на плече огромную летучую мышь и надпись "спецназ", которые особо смотрелись на его рыхлой фигуре. Раньше Зига за рисунок летучей мышки в блокнотике мог покалечить, а тут вон оно как.
  - Херово че-то мне, в санчасть пойду, запишусь...
  - Да, Вялый, вот тебе точно пиздец... Если Зига увидит - наждачкой сотрет.
  Но им еще повезло, и они это понимали. После нас Зига пошел сразу на третий этаж. Там жили связисты и обеспеченцы нашего бата. Не разведчики. За это Зига их не любил. Совсем не любил.
  Поднялся туда, вошел в располагу. Там не смотрели кино, просто спали.
  - Вы че, совсем охуели!!! - заорал он, - Подъео-о-ом!!!
  То ли по голосу не узнали, то ли еще чего. Но в ответ кто-то крикнул:
  - Ебало завали!
  То, что происходило после, мне рассказал землячок, дневалил там и видел, так сказать, с первых рядов.
  Зиге снесло крышу. Он вообще обитал в двух состояниях: нормальном и лютом, бешенном. Как скандинавский берсерк, почуяв кровь, уже не соображал, он шел, пер как танк напролом прямо в бой.
  Он схватил ближайшие табуретки и начал кидать в располагу. Забегал в кубрики и как волк в отаре овец начал резню. Зема говорил, было страшно смотреть. Бил всех, не разбирая. Ногами, руками, дужками, табуретками. Только стоны и крики, выбитые зубы и кровь на полу. Бил долго, стариков, молодых, все, кто попадались под руку. Связистов, водил, обеспеченцев. В тех кубриках, до которых он еще не дошел - жались к стенам от страха. Кто-то пытался бежать - валил их табуретами.
  Как устал, собрал всех в одну кучу и пинками погнал в туалет. Распихал по кабинкам по пять-шесть человек и заставил сидеть там до ночи. Сказал, если приду и увижу не здесь - поубиваю.
  Часа три они толкались по пятеро в маленьких кабинках с унитазами, с разбитыми рожами и синяками. Все, отслужившие без малого год, отслужившие без малого полтора, несколько попавших до кучи бобров. Только под вечер отправили молодого на разведку, и вышли, выставив фишки. Один стоял на улице, другой на втором этаже. Если шел Зига - по сигналу все ломились назад.
  Но Зига так и не появился.
  Он пришел ночью и началась серия номер два, только уже с нашими дембелями. В телефоне Стрелы он пролистывал видеоролики. Стрела долбоеб снимал, как издевались над Владом Чекистом, когда заворачивали его в мат и пинали ногами.
  Только тогда в первый раз я подумал, как хорошо, что меня прикомандировали к водилам.
  Зига выстроил ГИО.
   - Кто пиздил Чекиста - шаг вперед!
  Шагнули все, кроме Епихи. Эта сука ведь и затеяла ту травлю, приказав связать его и бить молодым. Стрела снимал, больше никто не влезал.
  Зига вывел пинками за Стрелой всех стариков, кроме Епихи. Почему - не понятно. Хотя, если Зига знал бы правду, Епиха пошел бы на дембель, в лучшем случае писая кровью.
  Он бил всех привычно, куда и как попало. Тех, кто падал - поднимал пинками. Командовал ползать, командовал: "Метр!" - оба кубрика молниеносно до счета двадцать выдвигались на ровно на метр к проходу. Зубов, старик с ГИО, тряс больной головой. Зига обхватил ее своими ручищами и словно мяч стал вдалбливать в стену. Зуб сам килограмм восемьдесят повис в его руках словно кукла. Когда очнулся, выплюнул пару зубов. Над ним еще шутили до дембеля - "Зуб, а без зубов!"
  Кончилось все довольно быстро. Справедливость восстановлена, порядок наведен.
  Тщетно пытались дозвониться до своих друзей старики пятой роты, оставшиеся в бригаде. На полигоне дерьмовая связь. Чтобы увидеть любимых бобров, ставших вдруг без него дембелями, Зига специально утром поехал туда. Как расскажет потом Андрюха Суровый, это было самое приятные зрелище во всей его жизни.
  Старики пятой роты не делали там ничего. Вообще, только бухали. Всю работу, ради которой целую роту направили туда, делали пятеро молодых. Не вдаваясь в подробности, даже по сухим рассказам Андрюхи и Мелкого, там был полный мандец. Одембелевшие старики окончательно сошли с тормозов.
  Зига ввалился в барак на полигоне. Суровый запечатлел эти блаженные кадры в мозгу с большой точность, рассказывал, смакуя детали, каждое выражение.
  Как оживший покойник он предстал перед ними. Может, он и не хотел их тогда бить, но то, что увидел, опять ввело его в неадекват. Наколки, борзые стрижки! Отъелись, раскачались.
  Он их бил, качал, бил, опять качал, заставлял ползать в летних тельняшках по камням. Когда надоело, повесил неподъемные суммы на многих и сказал, что завтра приедет опять.
  Мы в ленинской, изучаем материал. Входит Зига, вернувшийся с полигона. Вскакиваем "смирно". Он садиться за главный стол:
  - Мещер, записывай.
  Диктует на целый лист список.
  - У матери день рождения. К вечеру все это в каптерке. Завтра домой поеду.
  Мещер молча охуевает, встает исполнять.
  - Ты куда? - обрывает его Зига, - щас занятия.
  Мещер и вовсе тускнеет, начиная прорабатывать варианты в своей возрастной и совсем неглупой голове. Уж точно клянет старшину, определившего его недавно каптером.
  Вообще, нарезы в армии обычная вещь. Чем наглее старый, тем крупнее нарез. Кто-то скромно озадачит родить пожрать, кто-то прямо повесит сумму. Можно бесконечно долго удивляться, откуда солдаты рожают неподъемные даже для гражданского человека суммы в невозможно короткие сроки, но это реальность.
  "Солдат отличается от женщины тем, что она может родить только ребенка, а он - что угодно!" - любимая присказка старых и некоторых прапоров.
  Знал случай, когда молодому нарезали килограмм клубники в час ночи, в начале февраля, в глухом лесу, где до ближайшего села километров десять пешком. До утра. "Невозможно" из разряда присесть пять тысяч раз часа за три. Возможно, проверено. В армии вообще не любят слова: "не могу", "не умею", и особенно - "невозможно". Командир пятой роты, услышав их, сразу бил в рожу без всяких там промедлений и сантиментов.
  При Зиге никто никому ничего не нарезал. Когда он приехал и узнал, что какие-то лихие хлопцы с четвертого этажа обложили молодого деньгами, привычно избил их и отпинал, всю сумму переписав на них. Чтоб не наглели.
  Так же при нем в нашем бате исчезла фазанка. То самое расслабление, чем занимались все и всегда, как, например, в третьем бате, только в более продвинутой форме. Выбирают молодого, из числа побогаче, послабже и понаглее. Угнетают либо напрямую ему говорят: пять, десять, двадцать тысяч - в зависимости от года и конкретного подразделения. Получив, отбивают его ремнем в фазаны, тут же наделяя немыслимыми для молодого бобра или слона привилегиями. Он может стричься под бокс, подшиваться по борзому, свободно курить, кушать в балдере, в общем, почти все, за редкими исключениями. Но главное, его не трогают старые и не позволяют этого делать никому, даже товарищам. Вообще. Когда качают же его товарищей, он спокойно сидит где-нибудь в балдере и кушает пирожок. Более того, если хочет - может качать сам, выбивать с них деньги под защитой старых. Хотя, друзьями они ему быть сразу же перестают.
  Что удивительно, некоторые офицеры благоприятно относились к фазанке. По увальнению старшего призыва, фазаны получали сержантские сопли и полную их поддержку. Бывали, правда, исключения, когда фазана за серьезный косяк отбивали назад...
  Делалось это так: несколько человек при всех мочились на портянку у всей роты на виду, и так же на виду заставляли первейшее чмо его ей отбивать. Могли сделать сами. Называлось - отбить ссаной портянкой. После такого бывший фазан становился самым опущенным и бесправным существом на земле. С ним могли и делали все, что хотели все, даже самые зеленые бобры. Всегда, до самого дембеля. Как отбитые назад фазаны доживали до дома трудно представить. Но во всех, во всех случаях они получали сполна и по заслугам.
  Зига не признавал никакую фазанку. Так же вымел поганой метлой и железными кулаками все, что не относилось или мешало боевой подготовке. Навел строжайшую дисциплину. Каждую свободную минуту солдат должен изучать военное дело. В перерывах - тренировать тело и дух! Спорт, спорт и еще раз спорт. Сам мастер по самбо, проводил занятия по рукопашному бою, постоянно проводил соревнования и спарринги на перчатках.
  Старшие в его понимании должны все уметь лучше всех и учить тому молодых, следить, чтобы они, молодые, постигали науку специальной разведки самым должным образом. Потому ко всем слабакам и отстающим относился предельно жестоко. Поэтому же добрая часть нашего батальона находилась на излечении в госпитале месяцами.
  В этот день с нами в ленинской сидел парень, которого мы раньше не видели.
  Зига привычно устроил опрос:
  - Ты, длинный, что такое засада?
  Виталя вскакивает и без запинки проговаривает:
  - Засада - это способ ведения разведки, при котором разведгруппа специального назначения заблаговременно располагается на вероятном пути движения противника с целью его уничтожения!
  - Садись. Ты, - обращается к незнакомому парню, - что такое диверсия?
  Тот робко встает.
  - Э-э-э... ну... это способ разведки... э-э...
  - Слушай, братишка, - как всегда спокойно начинает, - ты уже отслужил здесь почти целых полгода и не знаешь?
  Тот мнется, с наивной улыбкой говорит.
  - Нет, товарищ сержант, у меня через месяц дембель, я уже год служу...
  Пиздец.
  Все замерло и остановилось. Мухи повисли, тараканы подохли. Даже часы на стене не слыхать.
  - Не понял, - после долгой паузы спрашивает Зига, - ты откуда взялся?
  - Из госпиталя. Меня сразу после присяги туда положили, - глотая слова скороговоркой выпуливает паренек, уже изрядно насравши в штаны. - У меня порок сердца нашли, врачи сказали, я могу умереть от нагрузок, а сюда направили, чтобы я документы перед дембелем сделал! Вообще мне не...
  - Заткнись! - резко обрывает Зига и встает, расправляя могучие плечи.
  - У меня тут лекарство есть для тебя хорошее...
  Бля.
  Я чуть не заржал. В последний момент отвернулся и прикусил язык.
  - Отожмись-ка раз сто!
  Парень вот-вот упадет в обморок - не дай Бог. Часто задышит, глядит по сторонам, ищет поддержки. От серьезного избиения его чудом спасает именно Мещер.
  - Падай, долбоеб! - шипит он и со всей силы бьет ботинком куда-то в ногу.
  Парень неумело падает и начинает отжиматься. На него больно смотреть. Весь красный, вены вздулись. Дышит тяжело и порывисто. Дергается. Понятно, без привычки все так начинают.
  Зига спокойно садится и как ни в чем не продолжает опрос. Бубу вызвал к себе и на бумаге начал объяснять, какими способами группа движется в поиске, кто кого прикрывает, за каким сектором ведется наблюдение.
  Минут через десять смотрит на страдальца и спрашивает:
  - Сколько?
  Парень напрягается, задыхаясь, кряхтит:
  - Девяносто... семь...
  Зига сочувственно подбадривает его:
  - Ладно, сердечник, помрешь еще. Отожмись еще три раза.
  Тот из последних сил делает. Уже собирается подниматься, и тут:
  - А теперь еще сто!
  Мне было жаль его, вдруг и правда помрет, но сквозь жалость, опять кусаю язык со всей силы чтобы не заржать и не прилечь рядом с ним.
  Через полчаса мучений Зига опять интересуется:
  - А теперь сколько?
  Та же картина. Тужится, пыжится, потеет, кряхтит:
  - Сто... девяносто... семь...
  - Девяносто семь. Сто девяносто семь. Ты че, наебать меня хочешь?
  Молчит, думает.
  - Еще триста раз. Теперь буду считать сам.
  Не знаю, чем все это кончилось, меня вызвал Петров, а ГИО Епиха увел на другое занятие, знаю, что Зига никогда не отступал. Но к ужину парень был хоть и бледен, но жив. Судя по аппетиту, все пришли к мнению, что сердце он таки вылечил.
  Ему вообще здорово повезло. Ставить свечки лет десять в самом богомольном храме, не меньше.
  После ужина Зига ушел гулять в город, ночью привел какую-то подругу и до утра порол ее в каптерке. Утром собрал сумку со всеми вещами, которые зародил ему Мещер, и ко всеобщей радости, убыл на вокзал.
  Еле живого, запуганного насмерть парня перевели от греха подальше на полигон. Под шутки и смех провожали всем этажом. Познал он, под дембель, каково служить здесь, в спецназе. Хоть и пару часов. Домой придет через пару недель и, может, расскажет друзьям и подругам, какая в армии страшная дедовщина и как он в разведке служил.
  Через несколько дней произошло еще одно довольно смешное событие.
  В обеспеченцах на третьем этаже был серьезный бугор. Кличка - Сэм. Полуторагодичного призыва. Здоровый, высокий, накаченный, косолапый, размерами и фактурой ужасно похож на медведя. С убытием Славы в командировку, быстро силой взял власть в свои руки. В другие роты по серьезному не совался, но на своем этаже выстроил всех. Свято место пусто не бывает. Нарезал деньги на бобров, чистил посылки, забирал зарплату и переводы. Недавнего избиения в унитазных кабинках избежал потому, что был в госпитале, "на курортах", как говорили те, кто попал туда просто так, без болезни, на шару.
  Они с Зигой появились в бригаде в один день. Сэм с госпиталя, Зига из дома. Все на ужине, я дневалю на тумбочке. Зига просит дежурного вызвать Сэма сюда, к нам.
  Минут через десять открывается дверь и он входит. Без тельняшки. Мышцы распирают его изнутри. Ну и здоровый же, думаю про себя! Руки, плечи, чисто Шварц в лучшие годы.
  - Иди суда, - слышно из располаги. Зига лежит, закинув руки за голову на ближайшей кровати.
  Сэм секунду раздумывает, но вдруг расправляет плечи, грудь и неспешно, вразвалочку, идет.
  - Че хотел? - вяло спрашивает.
  Зига вскакивает, молча берет табуретку и так же молча всем своим весом обрушивает ее Сэму на лоб. Тот падает на карачки, трясет головой, словно бык на забое.
  - Ты че, Зига, оху... - пытается что-то сказать, но не успевает.
  Второй удар еще сильнее.
  Бабах!
  Треск.
  Ну, все, пиздец, думаю, голова раскололась, Сэм помрет, а меня задрочат в военной прокуратуре! По Уставу наряд всегда виноват. Дежурный тоже стоит весь почти обосравшись.
  Но, оказалось, треснули лишь толстенные доски на табуретке.
  Зига бодрит его парой пинков:
  - Ползи под кровать.
  - Зига, ты че, я же...
  - Ползи!!!
  Сэм заползает, не помещается, здоровый. Выглядывает оттуда, пытается что-то сказать.
  - А теперь мяукай.
  - Славик...
  Он его почти умоляет!
  Опять табуреткой, уже другой, но ему бить неудобно, попадает куда попало.
  - Мяукай!!!
  Тишина. И вдруг тихое:
  - Мяу... мяу... - еле слышно раздается оттуда.
  Дежурный нервно теребит на себе штык нож.
  Зига кричит во всю глотку:
  - Громче!!!
  - Мяю! Мяяяу! Мяяяяяяу!!!
  - А теперь гавкай!
  - Гав! Гав-гав!
  - Рычи!!!
  - Рррр!!! Рррррррр!!!
  - Короче, - за секунду, как будто ничего вообще и не происходило, Зига становится вдруг спокойным.
  - Еще раз узнаю - пиздец. Пока я здесь поляна в каптерке. Свободен.
  Побитый, униженный Сэм, шатаясь, ковыляя, проходит мимо нас с дежурным. Каждый день запах из каптерки сводит с ума. Колбаса, курятина, мясо. Черт, когда же я нормально пожру...
  Раньше, если кого-то качали или били - неприятное зрелище. Сочувствие, страх, отвращение, глупые мысли: за что? Зачем так жестоко? Сейчас смотришь на это уже равнодушно. Ну, да - умирает, качаясь, третий час к ряду. Ну да, ему больно, может, даже, кричит. Обычное дело...
  Так и все остальные. В карантине Веселый отбивал колобахи - все переглядывались: какой ужас! как это возможно? вот это ему не повезло! У самих глаза с чайные блюдца. Сейчас спокойно смотрим, как Зига опять выбивает последнюю душу из нашего хакера, ковыряемся в зубах и думаем: по серьезному или так, слегонца?
  Или еще случай.
  ПХД, натираю зеркала в умывальнике туалетной бумагой. Заходят три прапора покурить, два наших и Василич, с третьего этажа. Наш прапор пару лет назад был переведен с другой бригады. Мужик суровый.
  - У нас был один замкомгруппы, прапорщик, там, в предыдущей бригаде! - начинает он, как обычно чуть тише, чем рев реактивного двигателя.
  - Любил устраивать бойцам боевое крещение! После боя, на досмотре, находил подранка - ну как обычно бывает, подзывал бойца, доставал свой огромный чеченский мессер и втыкал духу прямо в грудину! Хруст стоит - Боже мой!
  Носов показывает, как раздвигать грудину и ржет, прапора, уже поняв суть, сами хватаются за животы.
  - Бородач, значит, хрипит, сипит - мама родная! Прапор этот достает сердце, отрезает маленький кусочек, и дает бойцу: на, грит, ебани - боевое крещение, святое дело, да!
  "Хо-хо-хо, га-га-га!" - раздается по всему умывальнику.
  Успокоились, Носова спрашивают:
  - Ну, а бойцы чего?
  - Обычно! - Носов удивляется, - Соглашаются, хуле! Только он им говорит - не глотай, а то бешенством заразишься, борода отрастет!
  - А если нет?
  - Тогда он сам в рот себе закидывал и жевал. Но редко кто отказывался! Раньше были бойцы - не что щас, соколики!
  Я отслужил тогда месяца два, не больше. Как услышал - одурел, куда я попал. Сейчас вспоминаю: ничего так, прапор, жевать, конечно, лишнее, но вот поржать над солдатом самое то.
  Гражданскому сложно понять...
  Вообще офицеры и прапора спецназа армейской разведки - люди особого теста, даже сравнивать с другими военными нет никакого смысла.
  Замкомбата любил сажать боевиков на танковые мины - раз и все. Командир соседней роты спокойно резал головы как баранам. Боевики ночью подкинут мешок с головами наших пленных солдат, через день в ближайшем ауле находят мешок вдвое больше. Батя, потомственный казак, частенько ходил по батальону с шашкой в руках. Разные слухи ходили в отряде, как про него, так и про эту шашку...
  Однако, в нашей бригаде не служит ни одного человека от самого почетного командира до рядового солдата, у кого есть хоть малейшее отклонение по фазе. Сложно понять - но это так. Серьезный отбор - психи, маньяки отсекаются сразу. Раз в полгода без исключения все проходят массу проверок, тестирований, комиссий на профпригодность. При подозрении на малейшее отклонение - снимают с должности, несмотря на заслуги и переводят в другие места.
   Не зря при отборе молодых, офицер может спросить:
  - Человека убьешь?
  И тот, кто ответит - конечно - никогда, никогда сюда не попадет.
  Могу ошибиться, но каждый, срочник или молодой офицер, кажется мне, проходит здесь на каком-то этапе свою ломку личности... Все просто, как сказал кто-то из классиков: либо ты волк, либо овца. Овец переводят - и ничего зазорного, стыдного в этом нет. А вчерашний подросток, читавший Толстого в школе и рвавший ромашки своей любимой подруге, вдруг понимает: жизнь-то, она, не такая как в книжках. Встанет он тяжелым ботинком на убитого боевика, смачно сплюнет в сторону, и пойдет дальше.
  Почти все офицеры и прапорщики живут в нашей бригаде. Часто, особенно по выходным, видел их с женами и детьми. Не буду лукавить, мне это не надо, но более трогательных и внимательных отцов нет больше нигде. Ведет какой-нибудь капитан свою дочку, на лице столько любви, заботы, внимания. А в казарме он охаживает ремнем и ногами пьяного в стельку солдата, кричит на него благим матом и запирает в подвале на несколько дней.
  
  24.
  
  Считаем дни, выкалываем их в своих календариках. Хотя я не веду, но постоянно подглядываю у Бубы. Возьму, посчитаю.
  Честно, лучше и не видеть!
  Под конец дни тянутся долго... Неделя как месяц. Прав был великий ученый, все относительно. Минута с шикарной девицей пройдет гораздо быстрее, чем сидя жопой на раскаленной сковороде.
  - Что дал, дурак. Вот как останется три дня, так показывай.
  Буба смеется.
  - Все равно подглядишь. Ниче, шестнадцать дней - херня!
  - Хренбямбня! - злюсь на него. - Я б тебя за пять минут задрочил, а ты говоришь "шестнадцать дней".
  В Бригаде рабочка. Зимний учебный период окончен. С ним на три недели ушли занятия, учеба, проверки, зачеты.
  Епиха где-то пропадает по дембельской суете, его миньоны выполняют аккорд и за себя, и за него. Бочков нарезал им восстановить всю матбазу. Понятно, за свой счет. Это не по понятиям, но больше половины в оплату ушло из наших зарплатных и даже прыжковых денег.
  Рядовой разведчик получает в месяц шестьсот двадцать восемь рублей. С шести живых молодых выходит неплохо.
  По беспределу никто ее не забирает. От греха подальше. Полгода назад кого-то прикрыли за вымогательство. Все официально "на нужды роты". На ручки, тетради, уборочный инвентарь. Оставляют рублей сто, сто пятьдесят "на сигареты". Никто уже пятый месяц не курит, а деньги эти как раз и уходят на ручки с тетрадями. Теорию пишем много, расход похлеще, чем в институте.
  На этой почве произошел забавный случай.
  Группник просек фишку с зарплатой и потребовал у Епихи "нужды роты" сдавать ему в сейф. Распределение финансовых потоков, все как у людей.
  Епиха и сдал ему рублей триста. Сказал, деньги йок, потратили. Конфеты там, сигареты, в балдере сытно пожрали. Бочков юмора не оценил и часа четыре играл со всеми в "подъем отбой". Сел на стульчик с газеткой и каждые секунд сорок давал команду: "подъеоооом" - все ломятся из кроватей в портки, одеваются, а он не глядя - "отбооооой". Епиха, хоть и с ленцой, но делает вместе со всеми. На офицера, пусть и такого, как наш, залупу кинуть никто не посмеет. Во-первых, дисциплина и субординации здесь - святое, без скидок и каких-то поправок. А, во-вторых, это Бочков выпускник пехотки, а 95% остальных - головорезы, на которых порой и смотреть-то страшно даже самым лютым и безбашенным старым. "Там где ты учился, я преподавал", - любил повторять старшина в таких случаях.
  Ведь здесь как - все просто. Вертикальное подчинение. Офицер общается с сержантом или просто со старшим призывом. Для офицера молодой солдат такое же безмозглое чудо, как и для всех остальных. Так, по сути, и есть.
  И это не прихоть, не снобизм и не барство. В этом, как и во всем остальном армейском "долбоебизме", на самом деле, очень простой, но в тоже время глубокий смысл - дисциплина. Я командир - ты подчиненный. Я приказываю - ты исполняешь.
  В войсках, где командир с солдатом запанибрата, пьет водку и болтает за жизнь - нет дисциплины. На таких офицеров потихонечку начинают забивать, распускается подразделение, вскоре и вовсе его посылают.
  Такая уж простая армейская философия в любом мужском коллективе.
  Кстати, по опыту: добренького командира, любителя поболтать - никто реально не слушает. А вот злобного демона пусть и проклинают до седьмого колена, но делают все и в кратчайшие сроки. И под конец, когда будут стоять у ворот в дембельской форме и с сумкой в руках, этому демону крепко пожмут руку те, кого он так нещадно гонял до кровавого пота, и искренне скажут: "Спасибо!".
  Говорят, в советской армии была дисциплина, которая ковала сильнейших в мире солдат. Слава Богу здесь - ее отголосок.
  Парням из ШМС здорово повезло. Их так и не дождались в батальонах. Вот-вот вернутся из отпусков после командировки все старики доблестного четвертого бата - их и расселили к ним в казарму. В итоге парни расслабились уже до увальнения всех старых бригады.
  Начали увальняться первые старые. Те, кто с чернобыльской зоны. Законные минус пятнадцать суток. Кто радовался за товарищей, кто-то чуть ли не в спину плевался.
  Я по-прежнему прикомандирован к водилам. Всю неделю Собач то задрачивает меня до десятого пота, то наоборот - не замечает. Постоянно срется с остальными водилами. Их было больше, открыто восстать они не решались, уж больно здоров был он. Просто с ним не общались. Тогда он подходил ко мне, и заставлял что-нибудь рассказывать.
  Так как они были водителями, то кроме редких ремонтных работ ничем не занимались. Круглые сутки страдали херней, в отличие от всей остальной бригады. Занятий не имели, ходили туда-сюда, постоянно ныли, как им херово живется. Имели кореша хлебореза, брали у него по три батона на ночь и каждый раз перед сном сжирали их как последние нехваты. Полдня, не меньше, висели с мобил в интернете. В общем, ебланили от души, даже не представляя, насколько их жизнь разительно отличается от всех остальных.
  Собач местами считал себя ловеласом. Просил фоткать его на мобилу и вывешивал в аське, где знакомился с местными. Когда увидел его контенгент, заржал, не сдержался. Опять бегал по бригаде и качался после отбоя. Смех здесь вообще меня много раз едва доводил до расправ.
  Но я смеялся недолго.
  Старшина водил устроил проверку.
  Правый ботинок развязать. У всех, понятно, носки. Я, бобер, красуюсь портянками.
  - Хоть безобразно, но единообразно! - коротко крякнул старшина.
  - К вечеру или все в носках или в портянках.
  Собач нарезал родить носки к вечеру. Хорошая задача. Из казармы нельзя и носа сунуть. Денег нет. Занимаю у Бубы, хватаю какую-то бумагу и бегом к двери.
  - Стой! Куда пошел.
  Старый с пятой роты хватает меня за плечо.
  - Полковник Петров отправил в штаб.
  - Зачем?
  - Вот, бумаги отнести.
  - Пиздишь.
  - Ну, пойдем у него спросим.
  Думает.
  - Ладно. У Собача вашего спрошу вечером.
  - Он не мой.
  Надо же, отслужил без малого полгода, первый раз самостоятельно выбегаю за пределы казармы один. Задача номер раз: добраться до второго КПП не пойманным. Задача номер два: войти в магазин, не будучи отпизженным, купить носки.
  За километр видно - бобер. Походка, внешний вид, глаза как у срущей лошади. Главное - настрой. Меня никто не замечает, я свой.
  Кое-как добираюсь. Захожу в магазин.
  В отличие от балдера, где только едят, здесь продается много полезных каждому солдату мелочей: подшива, нитки, иглы, ремни, бляхи и многое другое. Но также есть прилавок и целая витрина с немыслимыми для бобра яствами. Пироги с вареной сгущенкой... Пекут прямо здесь же! Пряный, манящий запах...
  Сознание мутнеет. "Хрен с ними, с пиздюлями, купить на все деньги жратвы и на десять минут забыться".
  На землю возвращает грубый отклик сзади:
  - Э, бобер! С какого бата?
  В магазине есть пара столиков, за ними обычно заседают старые расположенного рядом третьего бат. Вот и сейчас.
  - С батальона связи.
  - Че забыл тут?
  - Послали.
  - Зачем?
  - Носки купить.
  - Кто послал?
  - Дуремар.
  - Твой Дуремар сам бобер! Иди суда!
  Делать нечего. Внаглую разворачиваюсь к прилавку:
  - Пару носков, самых дешевых. Только побыстрее, пожалуйста!
  Она все понимает, улыбается. Выкладывает носки, сдачу.
  Парни уже поднялись и идут ко мне. Проход узкий, места в магазине с гулькин нос.
  Тот, кто говорил, хватает за шиворот и тащит на выход.
  - Бля, совсем припухли... Надо учить.
  Второй идет сзади.
  Отсутствие выбора - замечательный выбор! В проходе разворачиваюсь и толкают дверь плечом что есть силы.
  Очнулся в курилке ШМС. Там сидят наши парни. Курят.
  У меня башню срывает.
  - Дайте закурить!
  - На!
  Смотрят, как я, кашляя, выкуриваю сигарету в три затяжки.
  Сажусь, расслабленный и счастливый.
  - Ты че, три дня не курил что ли, - смеются.
  - Не, парни, полгода почти...
  Но курить плохо с любой стороны, развязывать и заново иметь эту привычку глупо. А вот хорошо иметь - носки! Следующим утром не нарадуюсь. Подъем, крик, шум, зарядка - я не переживаю, спокойно достаю свою носочки. Никакой спешки, что не так намотаешь и сотрешь ноги.
  Красота...
  Этим же днем заступаем по роте. Неслыханное счастье, Собач разрешает после обеда полчаса поспать перед инструктажем! Не верю, переспрашиваю.
  - Ложись, ложись... Тебе всю ночь стоять еще.
  Так и есть, опять заступаю дневальным с двумя стариками. Ну, спасибо, Собач, не такой уж ты и мудак, оказался. Хотя все равно странно - молодой как скотина, о нем не принято думать вообще.
  Поспать удается минут десять. Лежу на боку, нога на ноге. Чую - горят, горят ноги адским огнем!
  Вскакиваю, не смотря, стаскиваю носки - отдираются вместе с кожей.
  Боль - ураган. Не проходит. Ощущение, словно засунул ноги в костер и жаришь там как шашлык.
  Не пойму - че за фигня, огня вроде нет? Рядом стоит одуревший Собач и также ничего не понимает.
  - Ты че сделал, бля?! - ору на него, от боли забыв про всякое старшинство.
  - Да, ниче... - он, похоже, сам не понимает.
  Сбежались парни. Смотрим, на обеих ступнях большими кусками слезла кожа, мясо краснеет. И там и там размером со спичечный коробок.
  Собач достает из кармана клей "Минутка".
  - Щас посмотрим.
  Капает его на носки. Все задымило, шипит, на носках тут же образовалось еще одна огромная дырка.
  - Это химический ожог, - поясняет хакер. - Носки китайские, с синтетикой?
  - Да хер его знает, - отвечаю я. - С магазина, за 15 рублей.
  - Стопудово! Теперь долго заживать будет... Он такой, химический, поганый по себе.
  По руки тащат в санчасть. Не то, что наступить, стоять не могу - обе ступни сожжены.
  Фельдшер в санчасти не верит.
  - Вы че вытворяете? Не положу его! Какие носки? Подсудное дело! Щас начмеда вызову и вашего ротного.
  Я объясняю ей на ходу, что заклеивал боты. Капнул на носки - вот, получилось. Она не поверила, пока один из водил не сбегал в казарму и не продемонстрировал на принесенных носках все чудеса соединения китайских текстиля и отечественного клея.
  Так я впервые оказался в санчасти. За полторы недели до дембеля старшего призыва.
  
  25.
  
  Санчасть, одноэтажное здание на краю Бригады. Сборище негодников всех мастей и калибров - родная казарма для каличей и шар, уклоняющихся от службы. На самом деле тухлое и поганое место.
  Скрывать глупо - были моменты, когда мечтал попасть суда на пару дней. Но здоровье нагрузками лишь укреплялось, от мысли проспаться в санчасти пришлось отказаться еще в самом начале.
  А тут нежданно-негаданно, когда через пару тройку недель весь старший призыв убудет домой - приперло. Но...
  При всех минусах есть один большой и неоспоримый плюс - сон. Здоровый, сладкий, уже забытый, домашний, беззаботный детский сон. Большую часть времени ты тупо спишь. Для молодых есть наряды, уборка помещений и территории, но в сравнении с казарменным распорядком это даже не детский сад, а курорт средней паршивости.
  Мне в приемном покое ловко перевязали ноги, выдали бадик. На левую я слегка могу опираться, правая висит над землей. Любое прикосновения - жгучая боль.
  Переодели. Местная форма - засаленная, вонючая роба синего цвета и безразмерные штаны-шаровары. Она свалена скопом в мешке из-под картошки и храниться в местной каптерке.
  - Выбирай любую! - сказал мне местный каптер, ленивый паренек моего призыва, он же - хакер и канцеляр.
  - Чистые есть? - спрашиваю его.
  - Вот эти - чистые. Стирались месяца три назад. А вот эти не советую, то еще до моего призыва...
  Тут главное лишний раз не думать. Начнешь разгоняться, сколько человек померло в этой робе, станет лишь хуже.
  - Пойдем, - говорит мне каптер, - я покажу твое место.
  - Вот, - показывает, - твоя палата!
  Там шесть коек. Заняты три. Два безобразных калича и нормальный парень с 17-ой роты, я шапочно был с ним знаком по карантину.
  - Здорова, Диман, - радуется он мне и тянет руку. - Первый раз?
  - Здаров. Ну, типа того.
  - Я тоже. Погляди, на каком белье будем спать.
  Отворачиваю одеяло. Желтые простыни, большие и маленькие пятна разного цвета и происхождения, все засалено и разве что не нассато в открытую.
  Думаю, что человек организуется в любой среде. И под стать этой среде. Так и санчасть.
  Одна треть здесь - по-настоящему заболевшие - случайные гости. Ведут себя обособленно, независимо, презрительно поглядывая на остальных. О них сказать нечего - их можно встретить в каждой казарме, а разделить - лишь по сроку службы.
  Другая треть - постоянные пассажиры, выдумывающие себе болезни и косящие при любом удобном случае. Каличи, убогие, сломленные казармой и армией люди. Все друзья у них среди местного контингента таких же забитых, униженных косарей, потому что в своих подразделениях их презирают и не считают вообще за людей. По санчасти они - самые шареные люди. Знают, как и где что достать, им поручают несложную работу, в наряды ставят полегче. Поэтому здесь они ходят с высоко поднятой головой, до тех пор, пока в санчасть не попадают их старшие товарищи по батальону или по роте. В этом случае, голова вновь опускается, а глаза не отрываются от земли - как и положено молодому солдату или забитому каличу.
  Третья часть - местные жители. Водилы медицинских таблеток, курирующих до полигона и госпиталя, хакер-каптер-канцеляр, и несколько совсем безнадежных парней старшего призыва, которым просто никак нельзя возвращаться в подразделение. Самая могущественная каста санчасти. Держатся вместе, заискивают перед стариками, попавшими в санчасть по болезни, с молодыми наглы и высокомерны. Живут кучно - в отдельной палате VIP, с раковиной и окнами, выходящими прямо к забору бригады. От того регулярно бухают и бегают в самоходы.
  Распорядок дня прост: подъем, завтрак - сон; уборка, обед - сон; ужин - сон. Засунув подальше мысли о грязном белье и постели, спал как убитый двое суток. Ноги продолжали болеть, хожу с бадиком. Особую проблему доставлял туалет. Странно, но в отличие от казарм в санчасти нет унитазов, здесь очки, потому изображал акробата.
  Много прекрасных, интересных людей находилось в санчасти. Каждый - отдельная песня, история, целая судьба, как правило, драматичная и не всегда справедливая.
  Постоянно живущий здесь старый со связи нашего батальона. Тот самый, которому вывернули челюсть и соскребли наколку с плеча. Тихий, незлобный, но крыса, похоже. Земляк Собача, должен был ему очень приличную сумму. Собач приходил пару раз и просил его вызвать, но тот игнорировал.
  Еще один бедолага с пятой роты. Первый раз я его увидал месяц назад. Появился у нас в ленинской комнате незнакомый крепыш, бледный, прямо белый как снег. Рота на полигоне, это его и спасло. Но был старшина. Как только вошел, приказал взять дневальным и потащил в умывальник окунать головой в унитаз. За то, что этот парнишка подставил всех и его лично полгода назад. Зига невзлюбил его и на полигоне как-то пытал, привязав к стулу. Парень не вытерпел и в одних тапках по лесу сбежал прямо в госпиталь, махнув туда по осенней грязи километров двадцать пять. Прямо на КПП вызвал врачей и сказал: заберите, а то меня там убьют. Показания давать отказался, но над ним все равно сжалились и оставили за прислугу. Но он и там отличился. Был пойман пьян в драбадан и отправлен назад в нашу часть. На коленях со слезами вымолил у начальника санчасти оставить его здесь - был хорошим механиком и чинил между делом машины офицеров-врачей и фельдшеров. Начмед сжалился, оставил. Но дурака жизнь не учит, и там он был пойман дежурным по части пьяным до безобразия. На следующий день его за ухо притащил наш замкомбата и вернул в роту. Вот так он и оказался в ленинской комнате. После того, как старшина окунул его головой в унитаз, убежал к начмеду и опять стоя на коленях, вымолил пощады. Через час начмед забрал его документы из батальона. Но даже за мое короткое пребывание здесь, трижды видел его пьянящим в зюзю вместе с местными постояльцами.
  Кызя, паренек с третьего бата. Моего призыва. Постояльцем здесь не был - срок службы не позволял, но возвращался всегда, не пробыв в батальоне и недели. Начал с того, что задолжал неподъемные суммы своим старикам за бесконечные залеты. Когда понял, что родительскими переводами не расплатиться, начал косить по-взрослому. Первый раз капнул капельку крови в анализ мочи и заехал на госпиталь. Быстро вернувшись назад, в своей роте он уже превратился в настоящее чмо. Его гноил даже собственный призыв и Кызя круглыми сутками полировал помещенье местных сортиров. Заболел, воспаление, попал опять в госпиталь. К тому месяцу в обычные части нашего гарнизона пришло весеннее пополнение. Как обычно, слабачки тут же растеклись по госпиталям. Кызя хоть и был чмо, но служил-то в спецназе! В своей палате там жестоко качал и угнетал прибывших духов, просто так, отрывался - от нечего делать. Но в мире есть справедливость. Как говорил старшина, дрочить не западло, западло попасться. Так и Кызя попался - слух об этом быстро разлетелся по бригаде и теперь он упал ниже некуда. Лежал со мной в одной палате и дожидался отправки назад, в батальон. В открытую думал пойти в бега. На наши угрозы только смеялся: побьете, говорил, а мне это и надо, я в госпиталь назад вернусь, в роте мне вообще жизни не будет.
  Был еще один малый с шестого бата Игорь Слепцов, бедолага с нашей палаты. Страдал недержаньем мочи на нервной почве. В батальоне за это был бит и отправлен на туалеты. Напросился к врачу, диагноз - невроз, госпиталь, санчасть. Не смолкая рассказывал о своей тяжелой судьбе. Рано умер отец, Игорь - старший в семье, две сестры на попеченье и мать на трех работах. С его региона как раз и пришел тот неудачный призыв, когда брали кого попало без серьезной проверки. Сам - работящий. Взял в кредит денег со своим дядей, купил трактор, арендовал поле, засадил его густо картофелем. Без конца горевал, что мать сейчас с младшими сестрами на этих полях, а он здесь лежит и ссытся в кровать. Хотя про энурез он молчал. На вопрос: с чем лежишь? Отвечал: невроз. Не врал, спору нет. Но мир не без добрых людей. То, что он ссытся в кровать - всем рассказал именно Кызя. Так, якобы, между делом...
  Много разных и у каждого - своя беда. Слушаю всех, ни с кем почти не общаюсь.
  В санчасти несколько женщин-врачей. Не знаю почему, но они упорно не хотят определять в стационар реально больных солдат. Приведут такого с температурой - градусник, таблеточку и все, свободен. Тот факт, что в подразделениях подготовка и дроч личного состава идет несмотря на состояние здоровья мало кого волнует. В строю ведь стоят либо здоровые, либо мертвые. Никто не любит больных. Если дышишь - значит к бою готов, не можешь дышать - иди в санчасть. А в санчасти женщина-врач, которая вполне вероятно сама мать, пинает такого солдата назад в роту с таблеткой парацетамола или анальгина, где через пару часов с температурой тридцать девять он побежит марш-бросок.
  Когда я попал с ожогом ступней и не мог даже передвигаться без посторонней помощи, первое что услышал - щас перебинтуем и отправим назад. Так бы и вышло, если бы не Собач, который как командир отделения наотрез отказался меня забирать (по понятным причинам). Дело дошло до начмеда. Он, видавший виды военврач, осмотрев, тут же выписал консультацию в госпитале и недельный стационар.
  В санчасти две трети состава - откровенные косари, из болезней у которых прыщи и воспаление хитрости. Причем, дело не в деньгах и магарычах - их не берут. Дело в жалости. Меня часто ставят дневальным в приемный покой, каждый день наблюдаю одну и ту же картину. Конец дня, никого уже нет. Врачи определяют здоровых и выписывают их из стационара в подразделение на следующий день. Зашаривший солдат с лицом невинного агнца, которого отдают на съедение волкам, падает на колени перед врачом и начинает рыдать. Взрослый, крепкий парень выклянчивает со слезами очередную неделю в санчасти:
  - Меня там убьют... Мне обещали, если вернусь - окунут в туалет... Повесят! Пожалуйста, оставьте еще на неделю! Ну, пожалуйста! Я еще болею!
  Женщина-врач пытается его успокоить. Взывает к мужеству, чувству совести и порядка. В ответ еще более жалостливые фразы, от которых самый лютый средневековый инквизитор уронил бы слезу.
  Итог всегда одинаков:
  - Ладно, Петров. Но только неделю! Из-за уважения к твоей больной матери.
  Другое дело, когда приходи обычный солдат. Температура валит с ног. От усталости и истощения синяки под глазами. Постоит, посмотрит, как она его отшивает. Плюнет на все это и уйдет назад, в казарму, где его организм сам перебарывает болячку из взявшихся хрен знает откуда внутренних сил.
  Сидя в наряде в приемном покое (дневальные там не стоят), наблюдаешь всякое разное. Эти истории с крокодиловыми слезами, много другого. Общался с больными солдатами всех рот и батальонов бригады, ожидающих своей очереди на прием.
  Как-то встретил тезку Димона Астахова. Мы были с ним в одном взводе по карантину. В редкие минуты общались приятно, чуя какую-то общность. Он также был с высшим образованием, умен гораздо больше, чем многим казалось на первый взгляд. На все смотрел с легким иронией и здоровым цинизмом. На язык был очень остр и язвителен. Служил в одной из разведрот в шестом батальоне. Привел его старый. Рядом со мной в приемном покое было свободное место, и я предложил сесть. Он скривил улыбку и как-то странно заковылял ко мне, будто в жопу ему воткнули шершавый кол.
  - Здорова. В каличи записался? Че с ногами? - показывает он на мои бинты.
  - Не поверишь, двадцатку бежал, ноги стер до колен. Вот, запасные пришили.
  - Ага. Че с ногами-то?
  - Спалили враги. Ожег химический. Хрен с ним. Ты че тут?
  Вижу, мнется. Но не таков был Димон. Пальцем показывает, чтобы я наклонился поближе:
  - Беда... - говорит он в полголоса. - Жопная болезнь!
  - Че?
  - Хуй вачо! Геморрой у меня, - еще тише шепчет он, осматриваясь по сторонам. - Вскочил, зараза, дня два назад. Вначале болел слегка... там. Думал, натер. А наутро - все, мандец! После бегов на зарядке вообще скрутило. Наши пидоры думали я зашарил. Набрался смелости, к ротному подошел, дело такое... Он у нас мужик заебись, да и ко мне по нормальному. Так и так. Головой покачал, грит, хреново, Астахов. Это теперь на всю жизнь. Но, грит, не ссы, гордись, геморрой - болезнь разведчика. Нагрузки, грит, большие, постоянный холод, самая первая среда для него. Грит, у всех офицеров он есть. Вот отправил суда на лечение...
  - А с чего ты взял вообще? - спрашиваю его.
  Он слегка помялся, продолжил:
  - Я проверял. После разговора с ротным зашел в туалет, руку бумагой обмотал и там... Короче, пощупал... Там шишка размером с черешню, еп твою за ногу! Прямо... там! Надулась, сука, болит...
  - Сильно?
  - Знаешь анекдот такой, - злиться он. - У тебя зуб болел когда-нибудь?
  - Ну, - отвечаю.
  - Вот это целая жопа таких зубов!
  - Астахов! - вызывают вдруг его из кабинета.
  - Ну, все, Димон, давай, удачи! - говорю ему и смотрю, как он, морщась, ковыляет к двери.
  Минуты через две из кабинета раздается его громкий бас:
  - Как нечем!.. А мне что делать?!..
  Человек двадцать в приемной разом обернулись в сторону закрытой двери. Даже проснулись спящие старые, ожидающие своих молодых.
  А оттуда опять его голос:
  - Не верите!.. А я щас вам покажу!..
  Через пять минут вышла врач, вызвала каптера, что отвечал за хозчасть, и тут же приказала выдать вещи и определить койку для Димона. Проходя мимо него, она возмутилась при всех:
  - Ты бы сразу и показал. Чего кричать-то...
  Через час я сдал наряд и нашел Димона в соседней палате.
  - Пойдем в мою, - говорю ему, - там койка есть.
  - Я смотрел, в той нету.
  - Пойдем.
  Пинком прогоняю Кызю с кровати, он пытается возмущаться, но быстро собирает вещи и сваливает. Димон, довольный, плюхается на новое место.
  - Че там у вас было в кабинете?
  - А-а-а-а, прикинь! Говорю ей, так и так. Лечите. Она - ну и что, тут у всех геморрой. Короче, затроила - мест нет, лечить нечем. А когда сказала, ты мужчина и должен терпеть, я и не выдержал. Ну, правда, ей бы туда такую черешню, я бы поглядел. Смотрите, говорю, вот! И спускаю портки. Стыдно, конечно, было... Но здесь уж никак, пусть лечат, болит сил нет никаких. Вот ты меня только не смеши, я когда живот напрягаю, он у меня того и гляди вылезет наружу...
  Если б не ноги и грязь кругом, санчасть терпимое место. У вечно больных и постояльцев есть даже шуточная градация: бригадный стационар - курорт 2 звезды; гарнизонный госпиталь - 3 с плюсом; окружной - четыре; гражданская больница - высший разряд, пять с полюсом. С подачи местного шутника называется "Шер-маль-шейх". Туда забирают тяжелых, которых нужно срочно прооперировать или быстро вылечить, и нет времени перевозить в окружной. Пребывание там для солдата равно побывке в рай. Сон, вкусная пища, чистота и кругом гражданские люди, гражданские медсестры и вообще много женщин вокруг.
  С Димоном быстро сдружились, у нас, оказалось, много общего. Взгляды, мировоззрение. Он никогда не лез за словом в карман, говорил просто, без вычурности многих хорошо образованных людей. Любил коверкать слова, хотя если требовалось, изъяснялся на "чистом английском". Со мной был прям и честен до мелочей, с остальными общался с легкой иронией, но они этого не замечали, потому что делал Димон безо всякого зла.
  Как осень сменяет лето, так и власть старого призыва понемногу уходит. Никому не охота за неделю до дома получить неприятности. Есть, кто идет на принцип, но большинство стараются не влезать ни в какие дела. Все мысли уже там, на свободе. У каждого на уме целый ворох армейских ужастиков про дембелей неудачников, буквально с поезда попадавших на зону за заныканный боевой патрон или случайную драку.
  Я знал другой, немного забавный случай, рассказанный еще до службы приятелем. Это тогда для меня он казался забавным, но даже сейчас представляя себя на месте того бедолаги берет нешуточная дрожь. Надо ж, такое...
  Приятель служил где-то водителем под Москвой. Его дембель увольнялся под самый новый год, потому что был первейшим в части пьяницей и залетчиком - вообще без тормозов. Командир полка оставил его одного, в самую последнюю очередь. Тридцатого декабря лично проводил до КПП, вручил документы и вместе с дежурным вывел наружу. Тот уже все, без пяти минут гражданский человек. Иди - не хочу! Автобус, вокзал, сутки и дом. Но не таков он был. Завернул за угол, перепрыгнул через забор, догнал командира полка и за все обиды прямо у дверей штаба набил ему морду.
  В итоге арест, новый год на губе, военный суд и год дизбата.
  Перед отбоем в санчасти поверка и определение нарядов назавтра. Мы с Димоном, не дожидаясь, отправились по палатам, все равно нам дневалить. На следующий день узнаю, что меня с чьей-то подачи записали в наряд по туалету. То есть несколько раз в день выносить мусор, мыть очки и протирать там полы.
  Вообще, кто-то не знает, но мытье туалетов в войсках это не западло. Наряд постоянно занимается доведением белого камня до блеска. Логика проста: умеешь нагадить - умей и убрать. В строгом порядке очереди. Только в качестве наказания и унижения могут нарезать - но это другое. Потому что вне очереди и именно - заставили. Если нарезал старшина или ротный - терпимо, случается это с самыми отъявленными косяками. Но если заставили старые или, совсем уже ужас - свой призыв, а ты дал слабину и согласился - все, с этого момента ты чмошник и очкодрал, и не сойдешь оттуда до дембеля. Такая вот сложная философия...
  В санчасти иначе. Тут вообще кругом полно тех, кому швабра и туалетный ершик гораздо привычнее автомата Калашникова. Какой-нибудь калич ежедневно менял на посту главного туалетного утенка другого такого же забитого калича. Туалет чист, все рады и счастливы. Разделение труда в армии уважают и любят.
  В это время в элитной палатке лежал бугор какой-то из рот шестого батальона - просто Саня. Попал по болезни и собирался выписываться за пару дней до увальнения. Опять же с чьей-то невидимой подачи он был в курсе всего.
  Под вечер зовут в туалет. Захожу. На подоконнике сидит тот самый Саня, все сразу становится ясно. По сторонам, вокруг - никого. Незаметно подпираю дверь за собой пяткой, благо вовнутрь.
  - Иди суда!
  Как мне знаком уже стал этот тон... Наглый, резкий, властный, не терпящий возражений. Обычно после него следует короткий разговор, пара ударов и все становится на свои места. Но только не в этот раз.
  Стою, молчу.
  - Ты че, бля, слабанул? - он медленно слезает. - Почему не убрал, бля?
  Напирает. Здоровый, крепкий, выше меня на полголовы, смотрит сверху, набычился.
  - Метнулся за шваброй!
  Отвечаю спокойно, но внутри все горит:
  - За каличей делать не буду.
  - Че? Ты будешь делать, что Я тебе скажу. Щас возьмешь ерш и будешь хуярить очки всю ночь!
  Уже вплотную ко мне, уперся лбом, шипит, скалится.
  Теперь и меня распирает. Он не мой старый и вообще по всем понятиям я был прав.
  - Сказал - не буду. Полезешь - въебу. Мне похер, что дальше, но рожу я тебе всю расхерачу.
  Он аж оторопел, попятился назад, думает, соображает, прикидывает. С минуту молча смотрим друг на друга, по мне - сейчас кинется и быть драке. Картина маслом, стояние на Угре.
  - Короче, - начал он первый грубым, но уже совсем другим тоном, - Мне похеру кто уберет, но к утру туалет должен быть чист.
  - Хорошо.
   После отбоя через стену в соседней послышался шум и удары. Это Саня бил Кызю. Теперь уж и детали все повскрывались. Ночью вошел туда, стащил его с кровати и поволок в туалет. Долго бить не пришлось, Кызя оказался плаксивым и хлипким.
  Оказалось, он подмазал пришедшей посылкой каптера и за перевод подтянул Саню. Меня назначили в туалет.
  Под утро он блистал как никогда. Кызино лицо покусали непонятно откуда взявшиеся пчелы. С тех пор при встрече он заискивал и улыбался.
  Ожоги понемногу затягиваются, но все равно больно ходить. С одной стороны хочу назад в роту, посмотреть, как увольняются старички, сказать пару ласковых на прощанье Минструху, Епихе, пожать руку нескольким честным парням. Но с другой... на хрен мне все это надо.
  Так и уволилась большая часть, пока я лечился. Выписали за день до дембеля самой последней и самой маленькой партии, третьей по счету, незапланированной.
  Осталось трое водил, Собач уволился раньше всех. Все ГИО ушло. Пятая рота и вовсе прям с полигона. Заехали утром в бригаду, получили расчет, документы и - за ворота.
  Время после обеда. Трое водил сидят с сумками, уже по гражданке, в отбитых парадных беретах, кроме Андрюхи - он в форме. Свою дембельскую парадку готовил месяца три. Экономил деньги на балдере, терпеливо вымачивал, клеил, вышивал, украшал, разрисовывал, выглядел празднично.
  Парни ждут, с ними и я.
  Все трое где-то потеряны в мыслях. Двое уставились в точку, молчат. Два часа тупо сидят и молчат. Какой-то шок, словно до конца не поняли, где находятся щас и что с ними будет. Только Андрюха ходит кругами и повторяет как мантру: "Где старшина? Ну где же старшина! Где старшина? Ну где же старшина!.."
  Интересно, что чувствуют они. Я - одновременно и радость и бесконечную грусть. Вот они через пару часов будут сидеть на вокзале, ехать в поезде, к дому. Там их встретят мать со слезами, обнимет отец, вся родня соберется. Закатят гулянку, запьянеют не от вина, а от счастья, заснут и проснутся свободными. Все, для них служба окончилась. Когда она кончится для меня?
  Кто скажет, что полгода не срок - много не знает. Служить можно по-разному... Тем, кто служил здесь два года в ротах разведки - можно ставит памятник прямо при жизни. Хорошо, что я не попал. Хотя, наверное, плохо.
  - Где старшина? Ну где же старшина!
  - Да заткнись ты, блять! - кричит Сотник. - Все мозги съел...
  - Он, он!!! Иде-е-е-е-ет! - истошно заорал не своим голосом бедный Андрюха, стоя у окна, ведущего к штабу.
  Старшина с кипой личных дел на руках приглашает в каптерку. Достает бутыль пива, разливает по кружкам.
  - На дорожку...
  Выпивают залпом.
  - Во, ты, молодец, прямо генерал с эполетами! - хвалит Андрюху старшина за наряд, смеется. - Прямо как в мои годы. А вы так себе, голодранцы плешивые.
  Провожаю до КПП. Они становятся лицо к воротам, каждому по традиции отвешиваю пинка на удачу. Они выходят, на волю. Снимают кепки и со злобой и счастьем пинают их через ворота:
  
  - Всеее!!! Дембель!!!
  - Ааааааааа!!!!
  - Прощай, бригадаааа!!!!
  Сотник плачет от счастья, отворачивается в сторону.
  И вот они радостные, как никогда в жизни, идут на вокзал. Скоро домой. Совсем скоро.
  И мне хорошо. Полгода теперь за плечами, жизнь пойдет - красота. Самое сложно позади, осталось так - малость, не служба, а рай.
  
  26.
  
  Словами не описать, какое облегчение испытал я в тот вечер.
  Пусть это жалкое подобие того, случится через полгода со мной, но все равно - гора с плеч. От нахлынувшей свободы вскружило голову. Шесть часов, офицеры ушли по домам, и если раньше в это время лишь только начиналось самое веселое, то сейчас - ничего.
  Делай, что хочешь! Хочешь - иди, хочешь - сиди. Хочешь по малой нужде - встал и пошел. Нагадил в крайнюю кабинку, и никто тебе за это уже не предъявит.
  Да о чем я думаю вообще?
  Теперь можно спокойно выйти за пределы казармы. Посидеть в курилке, поболтать с такими же ошалевшими парнями соседний рот и батальонов.
  Пошел в балдер. Там действительно круто. Полный прилавок солдатского счастья. Дорого, но красиво. Аккуратные столики, все оформлено как в гражданском кафе. Здесь же можно просто сесть в уголке рядом с окошком и спокойно глазеть по сторонам, прямо как на гражданке.
  Могу сходить в гости к старым знакомым в другие батальоны. Навестить Серого, Лиса. Трудно поверить, я даже словом не обмолвился с ними за эти полгода.
  Свобода - страшная вещь. Ей уметь надо распоряжаться, вовремя осадить.
  Возвращаюсь в казарму. На мне впервые не сходит улыбка, смотрю вокруг - все такие же, ошарашенные, веселые лица. Как будто попал на карнавал в Рио, разве что без песен и плясок.
  Буба хватает меня за плечо:
  - Бля... Диман!.. Вот это житуха началась!
  Первый раз за полгода улыбнулся несчастный Куст. Скромно так, застенчиво, будто не веря в то, что самое страшное позади. Сидит себе на табуретке, сложив руки на коленях, и тихонько так улыбается. Валя Штангист порозовел лицом и теперь уже перестал быть похожим на Носферату. Суровый с Сухим стали выглядеть так, какими запомнил я их по карантину. Спокойными, уверенными в себе парнями. Похоже, быть им сержантами. Только Тинту все до балды, каким был, таким и остался.
  Подхожу к нему:
  - Ну как, Тинт. Как тебе жить без них?
  - Вс"ее одн"ооо, - тянет он.
  - Дурак ты, литовский!
  - У меня папппа латыш.
  - Да какая хер разница, - улыбаюсь ему. Он в ответ кривит свою.
  
  27.
  
  Водилы каждый раз перед отбоем открывали канцелярию. Там стоял электрический чайник и был небольшой запас кофе и сахара. Разливали по кружкам, точили взятые у хлебореза булки и болтали полночи. За кофейный запах, разносившийся по кубрику удивительно быстро, я их ненавидел. Каждую ночь из тех двух недель, что провел с ними, мечтал о горячей, бодрящей кружке. Хотя до армии не любил - такие дела! И вот - свершилось. Отбой. Открываю дверь. Наливаю. Пью...
  Я не любитель кофе, по правде. Но любому ценителю посоветовал бы воздержаться годочек от употребления, вкус меняется неожиданно сильно. Какой там Blue Mountain по триста баксов за сто грамм? Вот - кофе армейский, в блестящей жестяной банке, спизженный из столовой под носом у поваров. Это да. А то? Так себе, мерзкая дрянь.
  Включил маленький телевизор комбата. Вещает ComedyClub. Расслабился в кресле, сижу, нога на ногу, попиваю. О чем-то шутят с экрана, не слышу, не понимаю. Весело на душе, спокойно и так. Страх куда-то ушел, теперь не о чем переживать. Полгода - не срок. Лето пройдет, за ним осень и вот уже дом. Дом... Мысленно я где-то между пляжем Бали и Нирваной. Но стара армейская мудрость - если тебе вдруг стало хорошо, обернись.
  Шаги. Дежурный по роте, наш парень, специально громко кричит:
  - Товарищ майор! Товарищ майор!
  - Отъебись!..
  По голосу узнаю Жирова. Пьяный. Идет в канцелярию. Мои тестикулы сжимаются до размера горошин и начинают противно звенеть...
  Среди солдат майор Жиров известен тем, что в состоянии опьянения плохо себя контролировал. Пил не часто и не всегда до кондиции, но если вдруг... Кто не спрятался, он не виноват. И если происходил какой-нибудь офицерский сабантуй в канцелярии - лучше заранее обдумать, где проебаться.
  Маленький, жилистый, весом не больше семидесяти, бил словно кувалдой. И кулачок себе так - подростковый. Откуда бралась эта сила... Но наверняка - если уж ты попался - без потерь не уйти. Жиров не любил всякого рода шар, каличей и слабаков. Относился ко всем ровно, справедливо. Но по пьяни скрытая неприязнь всплывала наружу, словно говно по весне.
  Единственный минус в службе водил был как раз именно Жиров. Все их подразделение, за исключением Собача и двух нормальных парней, были им в разной степени биты. Хакера, который в жизни тяжелее компьютерной мышки ничего не поднимал, и вовсе вывел зимой в противогазе на улицу, заставил раз триста отжаться, а потом со всего маху пнул снизу по голове тяжелым армейским ботинком, как по футбольному мячу. Хакеры они вообще, живучие. Я был в умывальнике, когда он снимал противогаз - пару кружек лишней крови вытекло в армейскую канализацию. Фильтрующий короб на счастье принял весь удар на себя, у него только губы были разбиты и зуб зашатался - даже нос не сломал!
  Был еще один случай. Первое мое воскресенье среди водил. Жирова я, конечно, знал, и он меня. Один этаж все-таки. Собач разрешил полежать час после обеда. Не потому, что был такой добрый. Просто раз лежат все - значит и я обязан, а в канцелярии аккурат был сабантуй.
  Праздник быстро прошел, все гости разбежались по домам. Жиров выходит из канцелярии и прямиком к нам. Подошел первым ко мне и склонился, обдавая густым перегаром. Я глаза приоткрыл, типа сплю. Вглядывается. Если щас будет команда "подъем!" - беда. Но он посмотрел-посмотрел и пошел дальше, к соседней койке. Без слов и уже без раздумий подымает за ухо бедного шару Димаса, прямо в кубрике командует "смирно!" и начинается бокс.
   Бедный Димас, похожий на мышку из мультика, покусанный пчелами падает на кровать. Следующий - хакер. Он, бедолага, уже смирившись с судьбой, даже не охал. Жиров схватил его прямо за ухо и крутит - коронный прием. Что-то говорит, говорит. Потом - бах! правой, и ты с копыт. Так и хакер отъехал. Подымает третьего, его уважал. Разрешил обороняться и уклоняться. Вертелись минут тридцать на центральном проходе. Когда Жирову надоело, пошел к дневальному и забрал у него нож. Бросил куда-то в угол и лег спать...
  Таким его знали все, но каким он был на самом деле, знали немногие. В свое время майор Жиров не возвращался из боевых командировок. Прошло полгода - опять, прошло - снова. Имел боевые награды, хотя должен был иметь их гораздо больше. К каждому солдату относился с отцовской любовью. Мог запросто отпустить человека в увальнение на трое суток под личную ответственность. Что это такое для уставной части, где даже на три часа выйти в город - из ряда вон. На полевом выходе мог отдать последний кусок хлеба парням, потому что знал, они голодают. Через полчаса после Нового Года пришел в казарму вместе с женой и поздравил всех с праздником, подарил пирог, который она испекла. Говорить речи был не великий мастер, но сказанное проникало в самую глубь. Потому что знал солдата, ценил его и любил.
  Про молодого Жирова рассказывали, что как-то на стрельбах у одного из солдат соскользнули граната и упала под ноги. Он кинулся и накрыл ее. Счастье, она недовзвелась. Говорят, даже солдата не тронул. Не знаю, было то или нет, но знаю точно, что на этот поступок Жиров способен. Обдуманно, молча, без геройства и показухи.
  Просто есть люди, которым нельзя пить лишнего. Или вовсе - пить. Наутро он всегда подходил к солдату, много не говорил: "Извини, брат... Так вышло...". Все понимали и никто его не винил. Так как знали, это Человек с большой буквы. Сейчас он ударил тебя, а завтра прикроет от пуль, и ты будешь жить.
  - Отъебись говорю.
  Чую по голосу - пьяный, сильно пьяный.
  Чуть не выронил кружку. Блин, куда ее деть? Быстро ставлю под стол. Телик! Поганый пульт не работает. Жму, жму. Вроде вырубился. Склоняюсь над картой, жду.
  Открывается дверь. Жиров стоит по гражданке.
  - Боков. Ты че делаешь здесь?
  - Карту... изучаю.
  - Я тебе на что мобилу седня дал, а? Почему не отвечаешь, блять, когда тебе звоню?
  Стою в одних трусах, тапочках. Форма на табуретке в расположении.
  - Она в тумбочке, тврщ майор! Мне ее некуда положить, - показываю на свой вид.
  - Тебе показать куда ее можешь положить?
  Ну, все.
  - Упор лежа принять.
  Он вообще никогда не кричал и даже команды отдавал сухо и коротко.
  Падаю.
  - Сто раз.
  Отжимаюсь. Он ходит вокруг. Про себя думаю: ну все, мандец, вот щас точно ногой заедет по рылу, хорошо хоть он в мокасинах...
  - Считай, блять.
  - Тридцать, тридцать один...
  - Громче.
  Кричу. Сам жду - вот его нога прилетит мне в пятак. Но на семидесяти он поднимает.
  - Вставай, зайчик.
  Берет за плечевую мышцу, давит на болевую, а сам смотрит внимательно.
  - Ты что это, Боков, блять, а? Если я тебе даю мобилу - имей ее при себе, да?
  - Так точно, - плечо болит - терплю, даже стараюсь ему улыбаться.
  Он отпускает и берет левой за ухо. Выкручивает до хруста.
  "Да-а-а, вот щас уже точно засветит в пятак..." - думаю я.
  Но он опять отпускает.
  - Ладно. - Подходит к сейфу, достает оттуда бутылку водки. - Я у тебя хотел спросить, кто сегодня по части дежурным. Давай, дуй спать... Стой. Это, блять, кружку под стол не прячь. И карта, епти, верх ногами лежит. Кру-гом. Шагом ма-арш. Я закрою...
  
  27.
  
  Три дня как свободны. Самые спокойные дни за всю службу.
  Сидим вечерами, мечтаем, какая прекрасная жизнь нас ждет впереди. Со дня на день привезут молодых, курилка наполнена спорами:
  - А я скажу, - говорит Буба, - гонять их надо. Чтоб не расслаблялись.
  - Так же, как нас гоняли?
  - Ну а че?
  - Вот ты, Тинт, что скажешь?
  - По-офигу.
  - Дурак!
  - А у него только и спрашивай - он же прибалт, дура глупая!
  - Я не буду, - говорит Суровый, - Я терпел - пусть они отдохнут!
  - Хера с два отдохнут, на шею сядут! - кричит Буба.
  - Ну, если сядут - тогда уж...
  - А ты, Диман, че скажешь?
  - Ну, расслаблять не надо, конечно, но и по беспределу, как наши, нельзя.
  - Да, беспредела не будет!
  - Точно.
  - Верно. Главное - по честноку!
  На следующий день появились первые партии молодых. Как и нас, командами человек по тридцать с разных регионов страны. Вся бригада сбежалась смотреть, как на обезьян. Да так и есть - обезьяны. Тут нет ничего обидного, через это проходят все. Ничего не умеешь, не знаешь, ешь, что дают, только таращишься молча на все и помалкиваешь.
  Хочу зайти в карантин. Там за сержанта на одном этаже мой земляк Вован. Звоню, прошу его подозвать.
  - Здоров, Вован.
  - Ты, что ль?
  - Да.
  - Здарова, как дела?
  - Нормально. К тебе зайти-то можно сегодня?
  - Вообще за этим следят. Офицеры постоянно в казарме - карантин же!
  - Я по фишке.
  - Ну, давай, лучше после обеда. Придешь когда - шумни мне.
  - Окей.
  
  После обеда иду. Надел недавно выданный новенький камуфляж. В толпе молодых, если что, затеряюсь. Внутри хаос. Столпотворение. Конец света. Двести человек заполнили собой все пространство казармы. Одни стоят, другие забились в ленинскую, третьи расселись в проходе. Запах... Спертый запах пота, страха, новой формы и кожи ботинок. Закрываю глаза. Вот он я, полгода назад. Стою здесь же, не понимаю, что происходит, аж дрожь пробирает.
  Вхожу в ленинскую. Молодые с испуганными глазами вскакивают смирно. Фокус с камуфляжем не удался. Да, вот я и сам - старый. А они мои молодые. Странное чувство.
  Прогоняю кого-то со стула, сажусь сзади. Интересно все.
  - Разрешите обратиться, - какой-то растерянный парнишка смотрит на меня огромными глазами.- Вы уже давно служите?
  - Да, - отвечаю я.
  - Ну и как здесь?
  Смотрю. Неужели я таким был? Что сказать в ответ? Говорю:
  - Хорошо.
  - А... дедовщина есть?
  Вокруг сразу образуется кружок из десятка таких же, как он. Не успеваю ответить - посыпались один за другим:
  - Скоро у нас присяга будет?
  - Вы уже прыгали с парашютом?
  - А страшно?
  - Кормить все время так будут?
  Всем не ответишь. Парни, тут лучше всего доходить самому. Меньше знаешь - легче служишь.
  - Узнаете все, - говорю им разом и даю понять, что больше ответов не будет.
  - Смирно!
  Ближайший к двери молодой подает команду. Вошел их сержант - Блинчик. Человек шестьдесят вскакивают со своих мест.
  - Эй, сзади, че команда не ебет? - Блинчик кричит мне.
  Выглядываю из-за спин впередистоящих.
  - Ты мне, Блин?
  - А-а-а, это ты, - улыбается, - здорова. По землякам зашел?
  - Да. Вован Москаль здесь?
  - Ну.
  - Позови его.
  - Сопля! - Блин берет молодого. - Сержанта Москалева иди, позови. Че-е-е? С носом большим. Бегом!
  Молодой пришел, и доложил, что его нет, в штабе по каким-то вопросам. Ждать его я не стал, поглядел по сторонам и пошел к себе. Вскоре прибил Петров и пригласил к себе в канцелярию.
  - Был с нашим материалом, - начал он. - Там довольны. Успели в срок. Я уж и не надеялся.
  Закуривает сигарету.
  - Ты честно помог мне - проси чего хочешь! Домой отпущу в отпуск. Благодарность могу написать. Командиром отделения сделаю. Сержанта получишь. Ну, чего хочешь?
  Набираюсь смелости:
  - Товарищ полковник, переведите меня в четвертый батальон.
  Он обескуражен.
  - Хм... Хочешь, я тебя переведу к себе - будешь один, как царь. Молодых дадут.
  - Нет, спасибо...
  - А в ГИО своем тебе, что не устраивает?
  Говорю начистоту - иначе зарубит полковник, несмотря на заслуги.
  - Я всегда хотел в роту разведки. А там, слыхал, лучшая рота в Бригаде.
  - Это да... - Он соглашается. - Обычно все под дембель теплое место подыскивают... Ну, добро! Хозяин-барин. Седня поговорю с комбатом. В какую роту хочешь?
  - В десятую.
  - Попробую, но не обещаю.
  Командир десятой роты капитан Соловьев - высокий подтянутый статный офицер, лет двадцати семи. Фанатик, на таких держится армия. Половину некислой зарплаты тратит на дорогое импортное снаряжение. Одних американских ботинок пары четыре, не меньше. Разведка для него все. Жизнь, судьба, смысл жизни. Его рота регулярно становится лучшей в бригаде. К обучению подходит ответственно. Положены одни стрельбы - договориться на три. Запланирован один полевой в месяц - постарается протащить два. Честолюбив. Если рота уступает кому-то - сильно злится, дрочит солдат до тех пор, пока они не получат свое. Я знал о нем со слов многих.
  Чтобы не прыгать через голову, как говорят в армии, обратился напрямую к нему. Ни одному ротному не понравилось бы, что обычный солдат, пользуясь помощью старшего офицера, без его воли что-то решает.
  После развода подстерег его у казармы.
  - Товарищ капитан, разрешите обратиться. Рядовой Боков.
  - Давай!
  - Трщ капитан, разрешите перевестись в вашу роту?
  - Ты откуда?
  - Второй батальон, ГИО.
  - В минах, значит, шаришь?
  - Думаю, да.
  - Радиус сплошного у ОЗМ-72?
  - Двадцать пять метров.
  - Молодец. С физухой как?
  - Хорошо.
  - Так, Малыш! - кричит кому-то. - Иди суда.
  Подбегает огромный, как буйвол, контрактник с лычками старшего сержанта на погонах, одна голова его размером с кухонный телевизор.
  - Это, Малыш, видишь бойца?
  - Так точно, - басит он.
  - Хочет к нам перевестись со второго бата.
  - А чего ему там не служится?
  - И правда, солдат, че тебе там не служится? - спрашивает он у меня.
  - Ваша рота лучшая в бригаде, я от всех это слышал, и земляков много.
  - Понятно. Сдашь физо - возьму. Не сдашь - даже не думай. Малыш, примешь у него лично, - обратился он к огромному контрабасу и пошел бодрой походкой к казарме.
  Физо сдал этим же днем, показав неплохой результат. Бег, подтягивание, стометровка. Спасибо тебе, Собач, хоть на этом, сука, быстро ты меня натаскал.
  После разговора с Малышом, ротный дал добро. Вечером обратился к Петрову, он сказал, что переведут завтра, старшина уже в курсе, а вещевухой сами разберемся. Собираюсь в расположении, мимо кубрика проходит Жиров. Встаю, приветствую.
  - Че такой веселый? - спрашивает меня. - Железку нашел?
  - Перевожусь в четвертый бат завтра.
  - Не пожалеешь?
  - Чего мне жалеть, товарищ майор?
  Ор загадочно улыбнулся и прошел в канцелярию, так ничего и не ответив.
  
  28.
  
  Две недели, как в доблестной десятой роте. Пока молодежь не примет присягу, весь старший призыв четвертого бата живет на верхнем этаже казармы. Карантин - три этажа ниже.
  Новое подразделение, новый коллектив. Кого-то знал по карантину, но все они в большей части пошли в роту связи. В десятке хоть и было несколько моих земляков, но остальных не знал вовсе. Первым с кем познакомился, был здоровенный черноволосый верзила по прозвищу Цыган. Он дружелюбно протянул пятерню и просто представился:
  - Михан! Хы-ы! А ты?
  Цыган недюжинной силы и такой же неисчерпаемой доброты и наивности парень. За всю службу я не видел, чтобы он на кого-то всерьез злился или кричал. Огромный ребенок. Первейший проебщик в нашей роте, да и, пожалуй, во всем батальоне. Чуть какие бега, занятия или работа - его уже нет. Имел врожденный талант не оказываться там, где не надо. И когда ротный нарезал хлипкому Васильку таскать тяжелые мешки из подвала в каптерку, здоровый Цыган только стоял и посмеивался из-за угла с огрызком метлы. Его в шутку поддразнивали "Тупарь обыкновенный", на что он так же смеялся в ответ. Мы сразу сдружились. Днем помогали друг другу, а вечером после отбоя болтали о разном, благо койки стояли впритык.
  Через Цыгана сдружился со Спартаком. Второй гигант роты. Высокий, за метр девяноста. Плечистый, ходил в перекатку, будто спешил в туалет по большой нужде. Лицом - викинг, квадратная челюстью, маленькие голубые глаза, спрятанные где-то в глубинах черепа и светло-светло русые волосы и россыпь веснушек на курносом носу. К своим девятнадцати объездил пол Европы, третье место в мире по кикбоксингу, из-за чего постоянно ворчал, вспоминая с досадой: "Вот если бы я его достал тогда левой... эээх, чуть не хватило!" Сам - такой же добряк, как и Цыган. Имея удар как у годовалого медведя, за службу никого и пальцем не тронул, хотя мог в одиночку уложить взвод автороты. Солидная внешность и спортивная фигура цепляли к себе нездоровое внимание, выделяя Спартака из толпы. Вот почему грустил он по бобрянке так, что и врагу не пожалеешь. Пришел под сто кг и, не имея и капли жира, а через два месяца превратился в ходячий скелет. Как-то видел его на втором полигоне в начале марта. Кожа да кости, не больше семидесяти, при его-то росте. Отъедался он также быстро, как и худел. При любой возможности бегал в балдер, как Вини Пух на раздачу бесплатного меда. Злая бобрянка научила его есть все и без остатка. Лично видел, как через пару месяцев в наряде по столовой он вместе с Цыганом и Морозом умолотил семнадцать банок сгущенки зараз.
  Но в больше части десятой роты, да и вообще во всем нашем батальоне, парни отнюдь не страдали чувством локтя, человечностью и состраданием. Освободившись от гнета старших и оставшись без железной руки, все постепенно стали превращаться в тех, кем и были до попадания сюда. Что ни день, то была драка. И если в присутствие офицеров все пытались держаться, то после семи, когда в казарме оставался ответственный прапор, любые вопросы решались быстро и жестко. Кто с кем и против кого - не понятно. Причина была не особо нужна. Место у умывальника, хорошая койка рядом с окном, лучший кусок на раздаче. Вся злость и агрессия, бурлившая где-то внутри все это время, теперь выходила наружу.
  Почти весь коллектив был из ШМС. А в любом коллективе есть тот, кого за что-то не любят. Кривой, молчаливый, болтливый, трусливый или наоборот - слишком задиристый. При старых конфликты внутри молодежи были исключены, после их дембеля же настало время возвращения долгов тем, на кого тлела месяцами лютая злоба.
  Первая цель - Илюха Светлов. За что его невзлюбили еще в ШМС, я не знал. Отличный парень, художник, охотник, хороший спортсмен, меткий стрелок. Каждый вечер в умывальнике к нему придирались и частенько лупили. Правда, хоть драться он не умел, но никогда не давал слабину. Его пытались отправить на очки - ни в какую. Били. Все равно - нет. Жесткий стержень внутри мягкого человека, такая странная смесь. Несколько раз хотел за него заступиться, думаю, Цыгану тоже, но... не твое это дело, значит, не лезь. Сострадание, жалость... Здесь уважают лишь силу. Свою. Или хитрость, ум, изворотливость. Если нет ни того ни другого - будь готов ко всему, а, может, армия вообще не для тебя.
  Живем по волчьим законам. Кто сильней, тот и прав. Но это лишь только притирка. Разведка. Все присматриваются друг к другу, проверяют. На что ты готов, если тебя прессануть? Если забрать твою пайку? Безобидный прикол, шутка:
  - Вась, у тебя походка как у бабы!
  Вроде сказано в шутку, думает Вася. Но если смолчит, в следующий раз назовут уже по серьезному и будут смотреть, как опять себя поведет. Сглотнул, не вдарил по роже, а через два дня уже скажут - сегодня, Вася, ты моешь полы! И завтра. Залупишься - получишь по роже. И превращается Вася медленно в тряпку, в кисель. За него никто не заступится, даже ротный пройдет мимо и вместо того, чтобы наказать тех, кто Васю побил, подумает про себя: "Ну и уебище..." Других путей быть не может. Кто-то скажет: "А почему нельзя всем жить мирно и дружно?" Может быть, можно. Но в армии масса грязной работы. Каждый день надо мыть пол, умывальник и туалет. Для этого существуют молодые, а если их нет - кто будет делать?
  Пока все наши командиры отделения у молодых в карантине, период безвластия. Кто моет кубрик с утра, а главное - кто за него отвечает? Первый день все забили, второй день также. На третий пришел ротный и быстро поставил всех раком. Нагнул старшину. Пришел старшина, и мы дружно решили, что кубрики, все-таки, выгодней мыть.
  Все шло хорошо первые дни. Назначили очередь. На третьем или четвертом кто-то сказал.
  - Я мыть не буду.
  - Почему?
  - Потому что я больше всех мыл в ШМС.
  - И че нам делать?
  - Пусть Вася моет.
  Вася пытается воспротивиться, вроде с этим он не ругался и тот его не угнетал, но внезапно получает по голове и с ускорением стартует за шваброй. Васи у нас не было в роте. Это собирательный образ. Пока еще так. Но уже выделилось несколько человек, которые делят между собой всю работу.
  Мне трудновато было в этот период. Среди кучи своих, я был чужой. Кто такой? Откуда взялся? Где раньше был? Здорово помогло прежнее место службы. Когда произносил магическое "второй батальон", у большинства раскрывались глаза, в которых читалось отнюдь неподдельное уважение. Ведь я был оттуда, чем их всю службу пугали сержанты: "Вот попадете вы после распределения во второй бат, всю жизнь вспомните... Вот накосячите - вас переведут во второй бат, плакать будете!"
  Думаю, здесь нет рецептов идеального поведения. Если ты гнида - скрыть это все равно невозможно. Если честный внутри человек, хороший друг и товарищ - это также увидят. Молодым следует знать, чем меньше ты выглядишь как долбоеб, тем меньше шансов, что кто-то даже подумает тебя задирать. Ни у кого не будет и мысли пытаться проверить тебя. Если же вдруг произошло что-то подобное, причина только в тебе, значит, сам ты и виноват.
  "Разведчик должен выглядеть дерзко, злобно и придурковато!" - любил повторять наш бывший комбат. "Тогда, увидев тебя, противник сразу сдается без боя!" А потом добавлял: "Но разведчики пленных не берут".
  Каждый день, выходя на занятия, скалимся и подмигиваем бобрятам с карантина под нами. Кто-то в шутку грозится им кулаком, кто-то грозится всерьез. Выстраиваясь на обед рядом с ними, в толпе шум, суета, крики:
  - Гля, какие уроды!
  - Ха-ха, да!
  - Эй, молодежь! Разминайте жопы!
  - Жабки, жабята...
  - С Курска есть? Есть кто с Курска?!
  - Сигарету давай!
  Никакой злобы, вообще. Интерес есть. Строй молодых. Капралы заводят их в сторону покурить. Курящие три шага вперед. Пять минут времени. На них сбегается посмотреть полбригады. Кто-то ищет земляков, кто-то просто тычет пальцем и скалится.
  Молодые все разные. Стоит один, сам предлагает старикам сигареты, заискивает. Вот другой, картинно надулся, смотрит вперед. Его специально кто-нибудь задирает. Он как истукан - ни вправо, ни влево. Только глаза бегают, выдают. Третий молча ковыряет в носу. Четвертый болтает без устали, спрашивает обо всем. Пятый грустит. Куда я попал, думает он... В основном, конечно, такие. Грустные, невеселые, молчаливые. Я таким же был всего-то полгода назад.
  Заступаем в патруль. Первый патруль без стариков, но и без молодых. Суббота. Лето, тепло, солнечно. Красота. У молодежи Присяга. Всем выдали огромные береты размером со сковородку. Его надо уметь отбивать, правильно придавать форму. Молодые этого не умеют, потому выглядят смешно и забавно.
  Полбригады гражданских. Папы, мамы, друзья. Девушки... От изобилия прекрасного пола срывает все тормоза. Но я в патруле. Должен ходить и верно нести службу суточного наряда. Ага, щас! Замаскировался под елкой, вдали от высоких чинов, веду наблюдение. Вдруг ко мне подходит обычный мужик, гражданский, лет сорока.
  - Здравствуйте, - говорит.
  Режет слух. Давно не слышал такого.
  - Здравствуйте, - отвечаю.
  - Вот у сына Присяга. Ждем, когда его выпустят из казармы. Жена с дочерью там, я, вот, решил осмотреться. Ты давно здесь служишь?
  - Полгода, - отвечаю.
  - Я сам отслужил свое еще при Союзе. 345 полк ВДВ. Слыхал о таком?
  - Слыхал. Его расформировали.
  - Да... гады, - достает пачку. Предлагает мне. Я не беру.
  - Спасибо, не курю.
  - Молодец!
  Мужик мнется, что-то хочет сказать. Я не перебиваю, жду.
  - Ты мне скажи честно, только не ври, все равно пойму. Как у вас к молодым отношение?
  Думаю что сказать, тут ведь не угадаешь, как лучше.
  - К нам относились жестко, - отвечаю.
  Он молчит. Курит. Думает.
  - Вот на год всех перевели, да, - вдруг взрывается речью. - Министр этот, обороны, говорит, чтобы дедовщину истребить. Я вот не верю! Сразу сказал своей - врет он, гад! Пока есть армия будет и дедовщина. Без нее никак, сам понимаю... Своего Мишку учил - делать все делай. Полы помыть, работать за дедушку это не западло. Но если трусы или носки стирать - дерись до конца! Не дай Бог согласишься, все, сгноят. Всю службу будешь носки стирать. Сам ведь понимаешь?
  - Да.
  - Вот... По роже дать или еще чего - пожалуйста, иначе это не армия. Только вы, беспредела не допускайте!
  - Да я бы и сам не хотел.
  - Мой сын Мишка Макаров. Он у меня молодец, спортом все время занимается. Нормальный парень.
  - Если он попадет к нам, я присмотрю. Обещаю.
  - Спасибо, брат. На, возьми сигареты... Да бери-бери, ты ж не просишь, знаю я все эти заморочки - товарищей угостишь, поменяешь на что-нибудь.
  Сует мне в карман пачку Marlboro.
  - Все, давай, удачной тебе службы! Пойду я, наверное, уже скоро отпустят его.
  Уходя, кричит:
  - Помни, дембель неизбежен, как крах капитализма!
  
  28.
  
  После наряда построение в расположении.
  - Десятая рота становись! - командует замполит. - Ставлю в известность: ротный ушел в отпуск на три месяца. Он еще будет здесь появляться периодически, но... Замещать его буду я! Равняйсь. Отставить! Равняйсь. Отставить! Равняйсь! Кто там самый умный? Командиры отделений ко мне.
  Это замполит роты, капитан Коняев, по прозвищу "Дроч".
  Молится на Устав строевой, караульной и гарнизонной служб, поклоняясь ему словно идолу. В любой уставной муштре он уважает не цель ее, а сам факт - уставную муштру. Вообще, Коняев настолько неординарен и не похож на всех остальных офицеров Бригады, что мотивы поступков его, пожалуй, неизвестны были даже ему самому.
  Невысокий, худого телосложения, рыхловат. Голова большая, круглая, на тоненькой шее. Выдающийся лоб, пресное лицо с невыразительными серыми глазами. Такие бывают у следователей. Постоянно копает. Под всех. Под солдат, под сержантов, под контрактников, прапоров, под командиров групп - без исключения. Любит стравливать между собой, оставаясь сам в стороне. Часто кричит. Абсолютно безжалостен. Вполне возможно, в училище его не совсем уважали. По крайней мере, среди офицеров батальона его не уважали почти открыто. Имел несколько боевых командировок, но как замполит по призванию, рексом войны и головорезом никогда не являлся.
  - Становись, десятая рота! - Кричал он. - Будем распределять места согласно штатному расписанию.
  В течение часа раскладывает личный состав по койкам согласно уставу. Я во второй группе, второй кубрик. Повезло, кровать снайперов у окна. Прикидываю, Цыган - пулеметчик в третьей, значит далеко от меня. Но койка рядом со мной свободна. Туда он и улегся. Рядом через проход шириной в полметра Спартак. Все, вроде бы, хорошо - можно служить. Кроме одного. На следующий день распределение молодежи по ротам. На двадцать семь стариков у нас всего десять молодых. В нашей группе и вовсе один...
  К нам пришла молодежь. Первый месяц грызня хуже, чем за неделю до этого. Состав групп уж сформирован. Молодые превращаются в собственность внутри своих групп. Наш молодой додумался сразу - тут же заболел и отправился в госпиталь. Происходит несколько драк на почве нечестного распределения пополнения по группам.
  Моя группа - двенадцать человек, живых в строю - десять-одиннадцать. Все, кроме одного, старший призыв. Мой призыв. Нарезы работ выдаются на группу. Как я и говорил: когда нет молодежи, идет поиск самого слабого в этой цепочке. Или двух, трех, четверых - сколько надо для грязной работы.
  Первый стал Илюха Светлов, тот самый художник-охотник. Его невзлюбил Мороз - наш командир отделения.
  Мороз - здоровый, плечистый, крепкий, неторопливый и неуклюжий сельский парень. Со стороны и по повадкам - косолапый медведь. Хитрый не по уму, а природно. Тонко, по-звериному чует людей, их силу, страхи, сомнения. К сильному не приставал, мог даже заискивать, слабых просто уничтожал безо всякой жалости.
  Каждое утро назначал на уборку Илюху Светлова, игнорируя нашего молодого, пока он не загремел в госпиталь. Каждый раз одинаково: Илюха в отказ - Мороз - будучи здоровее и крепче, тащит его за шиворот к швабре. Молодой в шоке, это совсем не то, что видел он в карантине. Чудеса дедовщины - старого заставляют убираться, а ему ничего не говорят! Будучи неглупым парнем, он сам обычно брал тряпку и начинал мыть. Если происходило так, Мороз заставлял делать Илюху что-то другое, но никогда не отпускал.
  Как-то, в первые дни, ко мне подошел один парень.
  - Здорова, тебя Диман зовут? - спросил он.
  Там, на другом этаже, мы с ним не общались. Сейчас - в одном отделении одной группы.
  - Здарова, а ты?
  - Петр. Ты тоже с высшим образованием? - он сказал это неожиданно так, будто все вокруг быдло, а мы вдвоем благородные сэры.
  - Да, - ответил я, затаив подозрения.
  - Я закончил факультет физкультуры. Ты?
  Отвечаю.
  - Я еще КМС по спортивной гимнастике, - продолжил он. - Ты служил во втором бате?
  - Да, служил.
  - И как там у вас было?
  - А ты, с какой целью?
  - Говорят там вообще был беспредел. Интересно, просто.
  - Все относительно...
  Петр, прозванный позже "Петруччо". Верю, что внешность отражает характер: все в нем было нормально - спортивный, атлетический сложенный, как и все гимнасты, но лицо... Не вызывает доверия, как у хорька - мелкие черты, выдающийся вперед нос и бегающие черные, словно угли, глаза-бусинки.
  Наоборот, с Илюхой, несмотря на косые взгляды других, стараюсь общаться. Он оказался фанатом охоты. Я - любитель, и много узнал от него интересного. Когда он рассказывал о собаках, ружье или красоте своего родного леса, сразу менялся! Пропадали грусть и печать одиночества, так заметно отражающиеся на его лице. Ему было с чего. Пример. Построение перед обедом. На лестнице давка, Илюха идет вдоль перил и задевает Петруччо.
  - Куда прешь, тварь! - кричит тот ему вслед, пытаясь ухватить за рукав.
  - Куда-куда, вниз, - спокойно отвечает Илюха.
  Петруччо как злобный хорек цепляется за него и пытается ударить в лицо. Он знает, что будет дальше. Как стая голодных собак, окружающие накидываются на Илюху, оттесняя более хилого Петруччо от кассы. Так и происходит. Илюха не успевает ответить, как ворох из нескольких человек облепляет его:
  - Ты че, борзый?
  - Дорогу не видишь?
  - Рот закрой!
  Раз-два, и он получает опять...
  Но и все мы понемногу начинаем понимать, куда попали ичто такое десятая рота. Через пару дней из канцелярии вразвалку первый раз вышел в роли командира Капитан Дроч.
  - Первая шеренга два шага вперед. Кругэ-эм! Правый ботинок развязать, ногу наружу!
  Почти у всех надеты носки.
  - Десятая рота, сорок пять секунд времени - отбо-эй!
  Играем около часа. Затем скатываем матрацы и бегаем по плацу, держа их на вытянутых руках. Жарко там, душно. Неприятно...
  Воскресенье. По аллеям бригады шатаются отдыхающие солдаты - нашего призыва. Смотрят на нас, как на обезьян. Не верят глазам: вроде карантин распустили, да и на молодых мы не похожи...
  Воскресенье. День проебов, сна и самоволок из части.
  Воскресенье, день ответственных замполитов. Нормальные - сидят дома, смотрят телик или гуляют в парке с семьей. Таких много - почти все. Наш не такой. Весь день он будет играть в Total War в канцелярии, периодически, где-то раз в час, строить роту в полном составе и сношать ее в разных позах для профилактики.
  Никто и не предполагал, но вечером ситуация повторилась. Было бы, конечно, смешно, если б не так неприятно... Опять у половины роты носки! Опять подъем-отбой.
  - Я буду вас дрочить до посинения! Носки - вредная вещь! Носить запрещаю!
  Кто-то из сержантов обратился к нему:
  - Товарищ капитан, и так носили сколько. Портянки в берцах дрянное дело!
  - Ничего подобного! Я даже лейтенантом их носил, - важничает. - Носки воняют.
  - Их стирать надо просто, - кто-то шутит из строя.
  За шутку опять целый час бегаем с матрацами по плацу.
  После строит и объявляет:
  - Хотя бы у одного будут носки - все командиры отделения будут носить на плечах гири.
  Носки не снимаю. Так и объясняю Морозу:
  - Портянки надевать не буду.
  Мороз грозится, что если из-за меня все будут бегать, то он со мной поговорит.
  - Хорошо, - отвечаю, - Но носки не сниму.
  Говорить не пришлось, замполит придумал новую забаву. Как-то утром после уборки расположения, приказал натянуть нитку на дужки и проверил их прямоту. Покачал головой и выдал коронное:
  - Командиры отделений, ко мне!
  Ходит, указывает на недостатки, резюмирует:
  - Порядок херовый. Десятая рота, пожааааааар!
  Выносим со второго этажа все расположение на плац. Все кровати, все табуретки и тумбочки - для этого даже пришлось открыть пожарную лестницу. Там, перед казармой, выставляем согласно штатному расписанию - первая группа, вторая... Равняем по нитке, отбиваем кантики на одеялах, подметаем проходы, ставим тапочки, расставляем мыло, щетки, зубные пасты согласно уставу. Дроч стоит в стороне, внимательно смотрит, улыбается. Где-то я уже видел подобный взгляд. В конце проверяет порядок по новой.
  - Заносите!
  На следующий день выхаживает по расположению, пальцем проверяет чистоту во всех уголках. Все идеально! После внушения, молодые постарались на славу. Собираясь уходить, он замечает, что на койке Карася подушка лежит клапаном наволочки "к проходу", а по уставу должна лежать внутрь, к подушке кровати товарища, так как койки стоят попарно, друг к другу.
  - Десятая рота, строиться!
  Скатываем матрацы, бежим прямо к балдеру и на зеленой поляне под яблонями расстилаем их прямо на землю. "Согласно штатному расписанию..." Весь балдер сбежался смотреть! Кто-то смеется и указывает пальцем:
  - А-а-а, это же четвертый батальон!
  - Вы кто, бобры или нет? - кричит, умхыляясь, какая-то тварь из толпы.
  Замполит улыбается. Его доставляет.
  - Десятая рота, сорок пять секунд времени отбо-эй!..
  Часа через пол на нас сбегается смотреть уже вся бригада. Дроч как телезвезда, прохаживает вдоль рядов, играет на публику: "Подъеооом!.. Отбооэй!.. Подъеооом!.."
  После отбоя парни с четвертой группы подойдут к Карасю, чья наволочка была не по уставу. Объяснять будут недолго, но по-взрослому зло.
  
  29.
  
  Подготовка в роте, несмотря на все старания замполита, идет хорошо. Утром зарядка, с нами бежит кто-то из лейтенантов, командиров групп. Три-пять километров, затем спортгородок - никто не заставляет, занимаются все для себя - такой уж здесь коллектив. Турник, брусья - самое то!
  Молодые наши как в шоколаде. Ими лень заниматься, редкий сержант, он же командир отделения, заставит их после пробежки отжаться хотя бы сто раз. Даст задание и махнет рукой. Разница налицо, постепенно они привыкают к хорошей жизни. Наблюдая за этим со стороны, готов поспорить, что так не будет продолжаться и пары месяцев.
  После девятичасового развода строжайшее соблюдение расписаний. Занятия по теории в классе. На каждого заведена тетрадь, куда записывают информацию по предметам. Здесь минно-взрывное дело, здесь характеристики радиостанций. Изучаем иностранные армии, военную топографию, радиоподготовку и много другого. В принципе, все уже более-менее ясно - уже прошли через это. Полгода назад все смотрели на материал, как на учебник по астрофизике - сейчас: ничего нового. Подготовка в армии идет полугодичным периодом. То, что учили тогда - повторяем сейчас, а повторение, как известно, никому не мешает.
  Занятия по огневой подготовке и тактике обязательно "на природе". Матбаза в идеальнейшем состоянии. Если военная топография - у каждого компас, набор карт. Определение азимута. Объяснили - проверили. Каждый стреляет на указанный ориентир и вычисляет угол. У кого не получается - объясняют еще.
  После теории мин - практика так же на территории. Все учебные мины на месте, ничего не потеряно, все исправно. Вот, посмотрите, это ПФМ, ее характерные черты... Трогать, щупать - можно. Нужно! Это МС - Мина-Сюрприз. Вот МЛ - Мина-Ловушка. Смотрите внимательнее, через неделю зачет.
  В отличие от второго бата, здесь академичная подготовка. Все правильно, верно, исправно, как по учебнику. Офицеры всегда объяснят и покажут - таковы традиции батальона. Что касается боевой подготовки, вопрос здесь никогда не бывает лишним, и старый комбат давным-давно обучил ленивых командиров проверенным методом тяжелого кулака и ботинка: задал вопрос солдат - отвечай!
  Установка растяжек - все по науке, с применением личного опыта. Так указано в книге, но в таких случаях лучше сделать иначе. Все объяснят и покажут.
  Тактико-специальная подготовка - основа всего. У нас ведет старлей Шилов, за мудрость и опыт прозванный Сенсеем. Несмотря на возраст, грамотный офицер, успевший побывать в боевой командировке. Закончил факультет специальной разведки. Фанат, как и многие тут.
  Начинаем с азов. Передвижение в группах, передвижение в тройках. Все это было, но если раньше учили старые, сейчас уже офицеры, а это намного ценнее.
  Самое первое правило, вдалбливаемое в головы всех - товарищ всегда должен быть прикрыт. Пока он перебегает - ты берешь на себя его сектор обзора. Когда он занял позицию, подает знак, либо рукой - выдвигаешься ты, и он уже прикрывает тебя. Но не бегай "сквозь ствол". За этим четко следит Сенсей, кого надо учит, кого надо - стукает в голову.
  Тонкостей много, подготовка обширна. Например, глухие звуки на местности не распространяются далеко, потому: "внимание", "опасность", "смотри на меня" - это: "ч-ч" или "ц-ц". По этой причине, обращение "эй, чичи!" в нашей бригаде сродни дружескому приветствию.
  - Главный способ ведения разведки какой? - спрашивает Сенсей.
  - Поиск!
  - Засада!
  - Диверсия!..
  - Нет, - отвечает он улыбаясь. - Наблюдение. Твой сектор обзора - это твоя жизнь, жизнь твоего товарища, всей группы. Много случаев, когда... разведчик-баклан отвлекается и не замечает чего-то там. Триста шестьдесят градусов вокруг на максимальную видимость - вот так должна двигаться группа. Если увижу, кто спит или считает мух - отпизжу! Теперь пробуем.
  Огромный сад посередине бригаде, в которым располагается балдер, проходим раз за разом туда и обратно. Головной дозор, трое, за ним ядро группы, замыкает движение тыловой дозор. Свободный снайпер движется в стороне.
  - В головном дозоре есть смысл идти двум, максимум трем бойцам с АК и с ГП, - учит Сенсей. - В головняке идут самые опытные и выносливые. Это заместитель, прапорщик или опытный сержант. Оружие должно иметь хорошую огневую мощь. Если хватит сил, конечно, лучше нести пулеметы. Но это очень, очень редко - ибо тяжело, блять! Они и так набегают процентов на тридцать больше других. Любой опасный участок - группа занимает оборону, а головняк дует вперед.
  Но... - уточняет позже, - каждый командир действует по-своему. На то он и командир! У капитана Зуева в группе было восемь, блять, восемь пулеметчиков! Это супер, но физуху надо иметь как у лошади. Не все с таким справятся.
  Отрабатываем оборону, наступление, внезапное столкновение с группой противника. Как и учил Сенсей, головной дозор падает, изображая стрельбу, ядро максимально быстро разворачивается по фронту. Тыл наоборот - смотрит назад на случай обхода сзади или по флангам. Меня определили свободным снайпером, в головняке веселее, но оружие и должность не позволяет.
  - Чехи использовали всегда одну и ту же тактику, - продолжает Шилов знакомить с военной наукой. - Столкновение, бой, затем фланговый обхват справа. Для них, слева получается. Показываю почему.
  Ложится на землю, держит в руках автомат. Поворачивается влево.
  - Видите, правше влево удобно крутиться, а попробуйте это сделать направо. Мелочь, но в суматохе работает.
  Тактика, как и минная подготовка, каждый день. Важны взаимодействие, слаженность. Атака слева, атака справа, по фронту. Переноска раненого в бою. Действия группы в наступлении, действия в обороне.
  - Все должно быть на автомате, блять, на автомате! - кричит Сенсей.
  - Чтобы оружие было удобно нести, применяют два способа. Как охотники - за спиной - носить нельзя. Первый способ, - показывает на себе, - отпускаем ремень и перекидываем за шею. Правая рука на рукоятке, левая свободна. Второй - перецепляем ремень с передней антабки на заднюю, делаем петлю и продеваем на голову. В руках нести нельзя, кто скажет почему?
  - Рука устает?
  - Нет, блять, в случае подрыва ты можешь улететь в одну сторону, а оружие в другую.
  Изучаем сигналы. Переговариваться запрещено. Только в редких случаях. Потому в каждой группе свои уникальные команды, подаваемые жестами.
  - Надо определиться, что будет у нас, - говорит Шилов, собирая группу вокруг себя.
  - А почему нельзя как у всех?
  - Так надежнее. Они могут учиться по тем же книгам, правильно?
  - Руку поднял. Зажатый кулак - "внимание, все изготавливаются к стрельбе с колена". Пальцы разжаты - "занимаем круговую оборону лежа". Указательным пальцем по кругу - "сбор группы у командира".
  - Как показать, что вижу противника?
  - Смотрите, - говорит Шилов, показывая на себе. - Вижу, - подносит два пальца к глазам, - трех человек, - показывает три пальца, - бородатые, противники, - гладит рукой по подбородку, - нас не обнаружили, - прикрывает ладонью лицо. - Понятно?
  Учеба непроста, физически, но все интересно, даже последними ротными тормозами схватывается на ура. Через неделю сдаем зачет по пройденным темам, должен быть полигон. Выполняем нормативы, результаты заносятся в журнал боевой подготовки. За ним следят. Ротный - ладно, он в курсе всего, но может проверить комбат. Короче, оценок ниже отлично быть не должно.
  Интерес настоящей учебы компенсирует бессмысленный дроч замполита.
  
  30.
  
  Первый раз ротой заступаем в столовую.
  "Подальше от начальства и поближе к кухне" - так гласит армейская мудрость.
  Инструктаж проводит лично начальник столовой старший прапорщик Вузенко. Хохол. Рыжий, болтливый, с противным звенящим голосом. Известен был тем, что проводил инструктаж слово в слово для всех заступающих рот. А также тяжелым кулаком и суровым нравом.
  - Становитесь, зайчики, в ряд! Вот так вот. Ваша рота первый раз здесь? Ладушки! Объясняю для доблбоебов технику безопасности. Мне за вас отвечать желания нету! Я здесь работаю уже много лет. Всякого повидал, так что слушайте внимательно! Первое: никаких колюще-режущих в карманах не таскать! Особенно касается овощерезов. Вначале ножик себе поострее, а когда из овощерезки идут - в карман его пхают! Чтобы никто не спиздил! И так и идут. Со второго батальона недавно случай был. У них на штанах большой карман сбоку, вот тут, - он показывает на себе боковой карман экспериментальной формы от известного кутюрье. - Он, значит, портки снимает и садится. А нож встал! И что? Проколол себе яйцо насквозь! Слава Богу, детей иметь будет, спасли! Я всем объяснил, рассказал, табличку повесил. И что? Через неделю нашелся другой такой же. Та же песня, только не яйцо, а в жопу вогнал на целый штык! Вы что все дураки? Еще раз - ножи оставляем на месте! Что касается мойки. Если увижу, кто будет чмырить, не обижайтесь - дам по рррроже на месте! Был один пару лет назад. Рекорд поставил, падла! Сам-то есть - дрючок, вон как ты, - Вузенко показывает на нашего молодого, маленького бобра, - килограммов шестьсят, не больше. Стоял на мойке. Вдруг плохо стало. Весь надулся! В санчасть. Там его как поперло со всех щелей! Оказалось, этот... мудак, как его еще назвать, чмырил объедки из бачков! Выкачали одиннадцать, ебаный пылесос, одиннадцать килограммов перловки и хлеба! Это рекорд, за все мои года, я тридцать лет в армии, никто не побил! Повторять не буду, увижу, кто там - пробью в голову без слов! В остальном вас ознакомит старшина. Кто заступал прежде, знает, кто нет - научится. Ешьте вволю, наряд у меня всегда сыт, но не чмырите на мойках, епвашумать!
  Вузенко как всегда предельно понятен.
  В наряде по столовой же много зависит от того, на какой фронт работы ты попадаешь.
  Разделение простое.
  Зал - большая часть людей. Разносят по столам тарелки, чайники, бачки с едой. В столовых старого образца нет никакой раздачи. Рота пришла - на столе бачок, тарелки, ложки, чайник и кружки. Все это выставляют парни, трудящиеся в зале. После приема пищи они уносят посуду на мойку, протирают столы и моют пол. В среднем расчет такой - на восемьсот человек в бригаде три раза в день накрывают пятеро, максимум шестеро человек.
  Следующий пост - овощерезы. Картошку в войсках вручную не чистят уже, пожалуй, нигде, кроме микро частей. Времена Максима Перепелицы, когда за килограмм халвы можно было скинуть эту обязанность на товарища давно прошли. Есть специальная дурмашина. Сверху сыпешь клубни - через десять секунд мощная, но очень шумная тварь выкидывает обструганные картофелины. Так как возраст ее по скромному лет эдак сорок - обращаться следует крайне вежливо. Раз в год точно какой-нибудь долбохряк лишается пальца, а то и нескольких.
  В остальном же овощерезы занимаются нарезанием моркови, лука, капусты. Из выплюнутых машиной клубней вырезают глазки. Работа простая, сидячая, монотонная, ее много, потому в овощерезы идут либо трудоголики-пофигисты, либо необщительные одиночки.
  Следующий пост: варочный цех - один человек помогает поварам переносить большие кастрюли, содержит все в чистоте. Работы не много, потому варочный - любимое место хитрых парней и проебщика Цыгана. Обычно после пары поднесенных кастрюль, Михалыч пропадает на пару часов, а по столовой разносится вой женщин-поваров "Ваааааарочный! вааааааарочный!". Цыган спит, служба идет, на крики поваров ему до балды. Через пару часов приходит назад, с невинным лицом и словами: "Да я здесь был, что вы меня не звали?" быстренько все опять прибирает.
  Но самое элитное место - цех рыбно-мясной. Для самых хитрых, шареных парней. Находится в дальней части на кухне, где хранятся все деликатесы, где они распечатываются и нарезаются. Солдата, заступившего туда, зовут просто "рыба-мясо" или еще веселее "не рыба, не мясо". Пост требует ума и сноровки. Если заступает баклан - он будет все сутки мыть и убираться, а на его тонкой шее будут сидеть жопастые прапорщицы-повара. Если с умом - пару раз за наряд протирает шваброй полы, а остальное время: ищет, куда проебаться от глаз старшины и как бы хитрее стащить разных деликатесов из дальних складов. Например, когда помогает распечатывать тушенку, очищать от пленки сосиски, приносить молоко со склада, сок или сгущенку. Потому "рыба-мясо", если с головой на плечах, кормит себя на неделю вперед и всех товарищей по наряду.
  После моего первого поста в рыбно-мясном цехе, не досчитались нескольких трехлитровых банок чистейшего сока, около пяти литров молока и трех банок тушенки. Сосисок я не считал, набирал для себя, Цыгана, чей цех был соседним с моим, и Спартака. Жаль, нельзя ничего было брать про запас - в казарме негде хранить. Как-то я увел из столовой две банки кофе и два упаковки по полкило рафинада. Спрятал в противогазную сумку. Замполит и там нашел, кофе с сахаром изъял "для нужд канцелярии", а меня наказал за "хранение неуставных предметов в неположенном месте". Кстати, первые два или три раза он выставлял на наряд по столовой только старший призыв, а молодежь проебывалась в казарме, чем плодил серьезное недовольство в массах.
  Освоившись, я и убирать перестал в своем цехе. Хватал молодого, даже чужого, даже вообще - не местного, вручал ему швабру и определял фронт работ. Поступал честно и справедливо. Заставлять заставлял, но благодарил щедро. Заводил трясущегося солдатика в холодную комнату, давал банку сока, булку с сосиской и разрешал пить и есть, сколько влезет. Таким образом, вскоре молодые уже смотрели на меня, умоляя без слов: "могу прибрать, помыть; надо?"
  Вначале дивился: почему за такое прекрасное место не надо было ни с кем драться, отстаивать каждый раз? Но... судя по парням с других батальонов, у которых я принимал по наряду цех - они не вполне представляли, что можно здесь делать и как.
  - Как наряд? - спрашивал я для интереса парней других батальонов, сдающих мне цех.
  - Задолбался! Повара эти жабы прохода не дают - помой там, перемой сям!
  - Пожрал хоть нормально? - спрашиваю его, сам смотрю - врет или нет
  - Да какой там! - он чуть ли не злится. - Они постоянно здесь! Дверь под замком. Так, разве что дала мне пару сосисок.
  Бедолага.
  В связи с какой-то неразберихой, наш батальон попал на орбиту большого наряда. Поэтому за неделю успеваем заступить по столовой не меньше трех раз.
  Повара женщины также заступают посменно. Несмотря на то, что с некоторыми сложнее, все равно всем нам обеспечена хорошая порция сока. Иногда вместо него варят компот. Это плохой день, но вполне хороший для офицеров тыловиков. Яблоки для компота собираются прямо в бригаде - есть свое хозяйство, а также сотни растущих по всей территории яблонь. Соответственно, в нормах довольствия "подножный корм" не указан, и весь сок, поступающий на нас из гарнизонного склада, пропадает где-то на подступах.
  Иногда и везет. Однажды в столовой оказалась партия сгухи...
  В армии организм испытывает дефицит сладкого, разве что чай, но и в нем сахара нет. В огромный бак на семьсот человек высыпается пачка пятисотграммового рафинада.
  К моему удивлению, меняется самого восприятие сладкого. Если дома любому нормальному человеку всыпать три ложки сахара на стакан - это уже перебор, то здесь его засыпают не меньше семи. Что интересно, даже так он не кажется сладким. Первейшие сладкоежки там - могут осилить одну банку сгущенки зараз. Ну, две! Здесь же своими глазами вижу, как Спартак закидывает в себя четвертую банку подряд.
  - Жопа не слипнется? - смотрю на него и не верю глазам.
  - Нет, - спокойно отвечает он, берет пятую и деловито ковыряет в ней две маленькие дырочки по краям. - Ты это... Если еще будут - неси.
  - А сколько смог бы съесть? - не могу успокоиться я.
  - Когда в ШМС сюда заступали, тоже сгуху как-то привезли... Я с Морозом на варочном был. Мы с ним по восемь банок вкатили.
  - Восемь?!
  - Че удивляешься? Не знаю как он, я б съел и еще.
  Бывали плохие наряды. Понедельник - командирский день. Комбриг традиционно посещает столовую и проверяет порядок. Хохол Вузенко уже с воскресенья начинает срать кирпичами. Все ложки, вилки, бачки выставляются строго по нитке. Ряд бачков на столах длиной метров двадцать имеет отклонение не больше трех сантиметров. Чайники должны обязательно стоять носиком внутрь. Нюансов и незначительных мелочей туева куча, но в случае командирского дня все они должны быть учтены.
  Полы в этот день моются исключительно мылом. Во всех залах, несмотря на общую площадь, равную по размерам футбольному полю, все подоконники, все углы прочищаются тряпочкой, варочный цех блестит и сияет. Только рыбному все до балды - комбриг туда никогда не заходит.
  Приходит он по утру, после развода, оглянет все зорким взглядом своим. А затем хвалит Вузенко, если все хорошо или наоборот насует огурцов ему в жопу - если плохо. В этом случае вредный хохол вытаскивает свои огурцы и со всей ему свойственной щедростью возвращает наряду туда же со сторицей.
  Что интересно и, главное, объяснимо - в понедельник еда многократно вкуснее всех остальных дней недели. Если вообще так можно сказать об армейской еде. Точнее - она примерно на половину начинает напоминать то, как должна выглядеть по нормам довольствия. Если указана, например, сосиска на человека - то она будет. Не как в остальные дни ее режут на шестерых и она превращается в "подливку с сосисками". Но по этой причине же в меню понедельника никогда и не бывает сосисок - увы. Да вообще они - редкость.
  В этот день, особо на завтрак в чайный бак высыпается вместо одной пачки рафинада - две. Вместо пюре, похожего скорее на суп-жульен, кладут вволю сечку или перловку (болты). Этого добра в армии припасено до Второго Пришествия.
  - Мы когда в Мулино ездили местную пехоту усмирять, - начинает рассказывать маленький Сёма, - вот там нас кормили. Представляешь, в столовую заходим, а там, на тарелках мяса больше картошки. Мясо. Представляешь? Тут я и забыл, как оно выглядит, а там - больше картошки. Короче, мы одурели от счастья и начали жрать. Смотрим, идет начальник разведки округа полковник Марухин. К нам. Перед ним наш комбриг как салага вытянулся. У меня чуть кусок в горле не встал. Он подходит, смотрит на стол и начинает орать: быстрее суда начальника столовой, такие-сякие. Прибегает какой-то прапор, он ему чуть не по роже бьет. Ты как, вражина, моих разведчиков кормишь, рожа сраная? Ты знаешь, крыса тыловая, какие у них нагрузки? Представляешь, через три минуты нам... еще бачок полный мясом приносят. А Марухин у нас спрашивает: бойцы, у вас в бригаде хорошо кормят-то? На нас ротный уставился, пилит глазам. Мы ему хором: "Не то слово, товарищ полковник, не то слово..."
  Начальник продуктового склада нашей бригады, несмотря на то, что боевой прапорщик, прошедший кучу войн, на груди ордена и медали, но ездит на новом джипе Тойота. И сын его, молодой лейтенант, тоже. Его, понятно, никто ни в чем не подозревает, но семейный автопарк как бы всем намекает.
  Уже третий или четвертый наряд по счету. Между ними с трудом продвигается боевая подготовка. Все, даже молодые слегка, отъелись в столовой до безобразия. Уже тяжеловато становится бежать на зарядке, трудно ползти на тактике, да вообще трудно вставать утром, потому что в наряде при всем желании спишь не больше трех-четырех часов в сутки. Старшина бдит, отоспаться там сложно. Есть риск получить шваброй по жопе или кулаком по уху, что одинаково неприятно.
  Каждый день в наряде без замполита, что счастья глоток. Но по слухам, бригадный график скоро восстановят, и нашей незапланированной расслабухе придет конец.
  В это же время получаем зарплату, первую, которую не придется никому отдавать, кроме ста рублей на реальные нужды роты. И тут мы решаем отметить.
  
  32.
  
  Есть табу в армии, нарушать которые нельзя не при каких обстоятельствах. Под угрозой самых жестоких мер солдату запрещено пить. Вообще. Никак. Ибо чревато.
  Пьяный солдат - первый нарушитель дисциплины. Ему плевать на все, на приказы, на офицеров, на субординацию. Он неуправляем и крайне распущен. Как любил говорить старшина: "бухать в армии, все равно, что ебать льва - и опасно, и приятного мало".
  Я не фанат, но в меру и в должных количествах - почему бы и нет?
  Идея потратить часть денег с зарплаты на пиво пришла как-то разом многим из нас. Но думать о чем-то и делать - разные вещи. Организаторами попойки выступаю я и мой друган Сёма. Я - как первейший любитель всех авантюр, а Сёма потому, что действительно любит выпить. Риск велик. Поэтому на стадии сбора денег отпадают практически все. Капитан Дроч определил наперед, кто будет пойман по пьяни, того прилюдно посадят на шершавый кол.
  В итоге в долю входят лишь двое. Мои земляки: друган Москаль и Саня Бокс. Скидываемся, ломаем спички. Кто тянет короткую - тому и бежать!
  Можно было и не начинать...
  Как голова этой затеи, уточняю моменты и довожу хитрый план до собутыльников.
  - Побегу через Третье КПП. Беру пиво. Иду назад. Вернусь, зайду со стороны автопарка. Сёма, постоянно держишь на глазах старшину, чуть что - отзвон. Москаль, палишь дорогу со стороны третьего бата. Саня, маячишь мне на углу столовой. Все, пошли...
  На самом деле, риск попасться был. По части заступил командир роты. Да, да - он отрабатывал дни перед отпуском и вышел в наряд.
  "Третьего КПП" не существовало, это солдатская присказка. За мусоркой и складами десантного имущества в бетонном заборе есть дыра. Выходит в кусты, за которыми круглосуточный ларек. Поток страждущих на свободу не только за водкой и пивом, но и просто за дешевой едой никогда не иссякал. Потому там часто были засады. Попасться "в дыре" - залет уровня батальона, с внесением в личное дело и жестокой анальной карой всего подразделения.
  Кустами, садами добираюсь туда. Сердце выскакивает от каждого шороха. Время - час после отбоя. Бригада спит.Быстро ныряю в дыру, бегу в магазин, покупаю восемь баллонов по полтора. Назад - вроде бы никого. И тут случается мелкая неприятность - рвутся штаны прямо по шву! Но, как известно, ничего случайного не бывает. Как скажет потом Сёма, высшие силы предупреждали нас об опасности.
  Пролезая назад, задеваю штанами за кусок арматуры и разрываю их, чуть ли не пополам. Бросаю пакет с пивом в кусты и бегу в располагу. Легенда ответственному: порвал штаны, пришел зашивать! Оказалось, его вовсе нет, он тупо ушел домой. Но на тумбочке стоит пьяный мой третий земляк - Чугуев Олег. Глаза блестят, светится весь.
  - Вы че, охуели что ли? - я не могу поверить глазам. - Щас дежурный, ротный наш приедет вас всех выебет!!!
  - Он уже приходил, - продолжает улыбаться Олег. - Не заметил.
  - А с кем вы пили?
  - С Бесом. В сушилке бутыль водки распилили.
  - Одуреть!
  - А ты че пришел?
  - Да штаны, видишь, разорвал, за пивом бегал через третье КПП...
  - Делись!
  - Да-ну, дура, ты че! У нас там и так три рта в столовой!
  - Я чуть! Диман, земляку откажешь?
  - Хер с тобой - пошли!
  Беру нитки с иголками, и бежим за склады. Там распиваем бутылку, прощаемся и расходимся по местам.
  Не успел я отойти и десяти метров, как слышу сбоку шорох и робкое:
  - Ты кто?
  Бля, неужели засада? В голове пролетает тысяча вариантов. Надо бежать, но как - с пакетами далеко не протянешь, тяжело. Да и если засада, то по кустам человек пять, не меньше.
  Вглядываюсь в темноту... да он же один! Вдарю в бороду, свалю с ног и убегу, не бросив бутылки.
  - Ты кто? - опять повторяет он.
  Тут меня совсем отпускает. Это ж бобер! Совсем зеленый еще солдатик из патруля.
  Подхожу к нему, хватаю за штык-нож на ремне.
  - Ты никого не видел, понял?
  Он молчит. Бобры в патруле самые вредные. Там, в караулке, их натаскивают старшие и офицер - в случае ЧП, КТО бы чего не говорил и не угрожал - он обязан сразу же сообщить.
  - Понял?!
  - Да...
  - Чегооо?
  - Так точно, понял!
  - Смотри у меня. Узнаю - пиздец тебе, - говорю как можно серьезнее. Понятно, что ему ничего не будет, я и лица-то его разглядеть не могу и потом едва ли узнаю.
  Разворачиваюсь, ухожу, грозясь кулаком. Не успеваю свернуть за угол, как слышу - топот. Бобер побежал в сторону караулки.
  Бегом, бегом со всех ног прямо к столовой. По хрен на план. Издали замечаю Бокса. Он машет рукой: давай-давай, все нормально.
  Старшина лег спать в комнате дежурного по столовой. Молодые шерстят с уборкой, наши вяло бродят по залам, кто-то посапывает на лавке. Мы вчетвером уходим на улицу. Там, на заднем дворе, торчат на полметра крыши поземных холодных складов овощей. За ними садимся на траву.
  - Зажрать че взял?
  - Да, сухари...
  Может все и обошлось бы тогда, но с Сёмой мы здорово перебрали. Бокс и Москаль выпили по баллону и отвалились. Но я же брал из расчета - две на каждого... Чтобы не вызывать подозрение, возвращаемся внутрь. Захожу в рыбный цех, снимаю брюки и пытаюсь зашить здоровенную дырку.
  В глазах мутно, руки не слушают, на душе праздник. С десятого раза попадаю ниткой в игольное ушко. Открывается дверь, на пороге стоит старшина. Если подойдет ближе - спалюсь. Цех маленький, окон нет. Перегар - хоть святых выноси.
  - Ты где был? - спрашивает он и пристально смотрит.
  - Здесь, товарищ прапорщик, - стараюсь держать голос ровным.
  - Где здесь, я проверял полчаса назад.
  - Курить выходил, наверное.
  - Ты ж не куришь?
  Блин, правда же.
  - Да, вот, закурил опять. От такой жизни.
  - Какой жизни, ты че несешь?
  - Да вот, штаны порвал, - говорю с великой досадой. - Не знаю, что делать теперь.
  - Че с ними?
  Это шанс.
  - Да вот, эти комки новые - говно. Швы гнилые, разошлись на жопе, и месяца не относил. У многих рвутся.
  Старшина оживился. Да, я попал в самую точку.
  - Твари! - хрипит он. - Я сразу понял, бля, как мы эту партию получили, что они неноские. Порвутся, че мне делать с ними? Ладно, зашивай. Только аккуратно, бля! Придется вам скоро на свои деньги все покупать...
  Пронесло.
  Забегает Сёма.
  - Все, Диман. Он ушел спать. Пойдем.
  Допиваем.
  Так расслабленным я не ощущал себя очень давно - не буду лукавить. Полугодичное напряжение, проблемы, усталость все как рукой сняло, как в бане попарился.
  - Знаешь, чего я хочу? - заводит тему пьяненький Сёма.
  - Ну?
  - Бабу! Вот как бы обнял ее щас, эээх... Тоскливо так... На гражданке знаешь, сколько их было? Крутил как хотел. Веришь?
  - Верю, Сёма. Не бжжи, найдем.
  - Да куда уж там...
  - Говорю - найдем!
  Это беда, когда нет тормозов. Есть такой грех. Каюсь. Стоит только войти во вкус - все, пиши пропало. Здоровый мышь Рокки из старого мультика про Чипа и Дейла сходил с ума, когда чуял запах сыра. Вот, тоже самое.
  - У меня мысль есть, - говорю ему.
  - Че задумал?
  - Жди здесь.
  Плюю на все. На дежурного, на то, что могу попасться и буду прилюдно казнен. Прямиком, мимо казарм, мимо штаба.
  Под елкой, что стоит в саду перед нашей казармой, у меня был запрятан пакет алкоголя. НЗ. Мини-барчик для личных нужд. Неделю назад приезжали друзья, перекинули через забор пакет ништяков. Тут тебе и пиво, и коктейль. В патруле я всегда заступаю на второй маршрут - жуткая глушь. Дежуришь один, попиваешь пивко, красота.
  Хватаю бутылку коктейля. Несу прямо в руках. Через казарму, через штаб.
  - Вот, Сёма. Пополам.
  У него глаза вылезают на лоб.
  - Откуда? Ты че, фокусник?
  - Да! Открывай, чего ждешь...
  - Нет, ты скажи, в город бегал?
  - Запас у меня был. Это остатки.
  - Даееееешь...
  Полночь. Если работы не много, наряд по столовой спит в расположении казармы. Сонный старшина строит на улице:
  - Здесь должно остаться двое. Желающие?
  - Я!
  - Ты где работаешь, Боков?
  - Рыбо-мясо.
  - Не. Останутся овощерезы. Петруччо, Карась.
  - Так, Белов, я буду к утру, - говорит он уже у казармы, обращаясь к старшему из нас командиру отделения. - Все спать. В пять все в столовой.
  - Есть, - отвечает он лихо.
  Как только уходит, хватаю Сёму:
  - В город пойдешь?
  - В город? - он чуть не трезвеет, - Диман, это ж...
  - Баб хочешь?
  - Хочу.
  - Короче, я стартую. Если че, отзвони. К наряду вернусь.
  У забора он догоняет:
  - Так ты по форме пойдешь?
  - Хуле.
  - А гражданки нету?
  - В подвале. Времени мало и так! Ключи знаешь у кого...
  - Мо ж, портупеи наденем хотя бы, а? За контрабасов сойдем.
  - Сёме, не робей!
  - Ладно, - решается он, наконец, - пошли.
  Странный Семен. Еще пять минут назад сомневался, щас веселый рядом идет. Верно, все дело в настрое. Забор смешной, через него перелезет ребенок. За ним - город. Пусть и окраина, но все же. Свобода! Здесь воздух другой, вкусный, пахучий; здесь дышится глубоко, полной грудью - можно и вовсе не пить. Но куда уж там.
  - У тебя деньги есть? - спрашивает меня.
  - Неа.
  - Стой, а че делать будем?
  - Не знаю. На месте посмотрим.
  - Мо ж, ебанем кого?
  - Да ты совсем одурел?
  Смотрю на него, маленький, хорек, но настрой боевой. И вправду - не дрогнет рука.
  - Гулять гуляем, но голову не теряем. Понял? - хватаю его. -Пройдемся по центру, че у нас ща, суббота? Самое оно, значит.
  В городе не был, но уже через десять минут выходим прямо на центральную площадь. Чудеса. Прямо - площадь, за ней какое-то красивое административное здание, по краям улицы, слева и справа от площади, бары, кафе и ночные клубы. Рядом с дворцом гипермаркет. Здесь красиво, всюду огни, по улице неспешно прогуливается молодежь. Сёма загорается не на шутку:
  - Гля, какая пошла! Во, а эта? Вон, а та тебе как? Пойдем!
  - Ща, погоди.
  Слышим сзади:
  - Стойте! Стойте!
  Побегает парень чуть за двадцать.
  - Я за вами бегу уже минут пять. Меня Виталя зовут. Вы ведь оттуда, да? Разведчики?
  - Ну, - отвечаем мы в голос.
  - Я сам уволился месяц назад, - говорит Виталя. - Под Москвой в ракетке служил. Вы срочники?
  - Типа того.
  - В самоходе, что ли?
  - Да, - смеюсь я в ответ, - в нем самом!
  - А че без бухла? - удивляется он.
  - Пропили уже все бухло...
  - Оооо, пойдемте. Щас все будет!
  Через два часа пьяного Виталю уносит пьяный товарищ. Мне тоже уже почти перебор. Сидим с Сёмойна лавочке в сквере, дышим гражданским воздухом, опьяняющим сильнее любого хмеля:
  - Пойдем в клуб, Сём...
  - Неее... Нас не пустят... Мы по форме...
  - Кого?! Нас?! Погоди, щас там битву устроим...
  Не помню. Кто-то выключил свет. Тишина. Сёма толкает в плечо:
  - Диман. Диман, проснись! Пойдем!
  - Не пойду.
  - В бар.
  - Пошли.
  "Большая кружка". Как щас помню. Кованая лавочка перед входом, ажурные фонари. Внутри барная стойка, бармен-армянин, официантки; столики толстого дерева, танцпол с дымом и светомузыкой из девяностых.
  - Че будешь пить? - спрашивает Сёма.
  - По-ху-ю.
  - Две "Стеллы Артуа", пожалуйста!
  - Ты кого ограбил, пока я спал?..
  - Все окэ! - Сёма по-хозяйски берет холодное пиво, разливает по стаканам, протягивает мне.
  - На, пей.
  - Погоди, я пойду танцевать...
  Танцпол, светомузыка, соседний столик, куча чурок за ним. Слово за слово. Все нормально. Официантка у стойки, хватаю за жопу. "Вы что творите?", кричит она, "Все нормально!", отвечаю я. Пиво, пиво. Сон.
  Просыпаюсь. Блевать. На улицу. Прямо на кованую скамейку. Еще. Еще. Внутри Сёма пьет водку с барменом, вокруг него три официантки. Шутит, мило беседует, поглаживает одну их них прямо за талию.
  - Сёма, враги!
  - Диман, садись, не ори.
  Мне подмигивает та, которую я недавно хватал. Толстая, блин.
  - Сёма! Пойдем! Полчетвертого!
  - Не ори, Диман. Потом приду.
  - Сёма! - Подхожу к нему, хватаю под рукав и шепотом говорю, - Если мы вчикаемся, знаешь, что будет?
  - Не вчикаемся.
  - Смотри...
  - Давай.
  Ночь. На улицах ни души. Вспышка - дома. Опять ничего. Вспышка - дома. Опять ничего. Вспышка - забор, бригада. Казарма, лестница. Кровать. Сажусь, засыпаю.
  
  33.
  
  Холодно. Голова болит. Черт, сейчас лопнет. Во рту сухо, пить, хочу пить. Где я вообще? Вокруг уборочный инвентарь. Подо мной старый гимнастический мат. Стены - бетонные плиты, окон нет, только ржавая железная дверь. Пахнет сыростью.
  Это подвал. Значит, нам точно пиздец.
  Рядом лежит труп Сёмы. Толкаю его - бесполезно. Прислушиваюсь, вроде живой.
  - Сёма. Проснись, твою!..
  "А он меня не слышит, а он лежит не дышит..." Мертвецки пьян. Что-то бурчит во сне и никак не реагирует. Время десять утра. Мы же должны быть в наряде?
  Все, значит точно пиздец.
  Одна надежда, парни вовремя среагировали и затащили нас суда от глаз замполита. Старшина наверняка в курсе. Но он ладно, отлупит без синяков, поставим ему магарыч, дело забудется, ему самому не с руки нас выдавать.
  - Сёма, твою мать, да проснись же ты!
  Голова сейчас точно расколется как арбуз.
  Арбуз... Хочу холодный, ледяной арбуз. Ложечкой его так... Во рту сухо, противно. Похмелье, такое дело... Все отдам за стакан воды, кто бы принес. У меня же есть телефон! Щас наберу парням из наряда, узнаю.
  Но связи нет. Это ж подвал...
  Полдень.
  Не могу найти себе места. Уже ничего не болит, и ничего не хочу. Только хожу из угла в угол. В голове одна за другой всплывают истории, что случалось со старыми, которые попадались по пьяни. Это серьезный залет. Во втором бате, обычно, старшина или ротный пиздили солдата до неузнаваемости и прятали в подвале пока не отходил. Хуже, если узнавал комбат. Вспоминаю истории, как при всех Батя кричал: "Сапоги ему выдать! До дембеля!", - и меня пробирает дрожь.
  Нет, так быть не должно. Ротный дежурит по части. В казарму придет часам к шести, может, вообще не придет. Для замполита все мы в столовой. До шести вечера надо отсюда срочно свалить. Только бы Сёма протрезвел.
  Шаги за дверью. Кто-то стучит.
  - Эй, пьянчушки!
  Да это же Вася с одиннадцатой роты, сосед по этажу. Он стоит сегодня в наряде по КПП.
  - Вась, здорова!
  Но откуда он знает, что мы здесь?
  - О, Диман.
  Между дверью и косяком хорошая щель. Вижу его. Точно он с КПП, они в такой форме стоят там.
  - Не томи, Вась...
  - А ты че не знаешь еще?
  - Чего не знаю? Да говори уже!
  - Оооо, да вы, брат, влипли.
  - В смысле?
  - Тебя, Диман, утром нашли на кровати, кода наряд проснулся. Сидя спал, прямо по форме. Пытались растолкать, водой обливали, но ты никакой. Короче, доложили старшине, спустили сюда... А где этот, дружбан?
  - Тут... Че дальше-то?..
  И Вася начал рассказывать, а волосы на моей голове постепенно поднимались выше и выше. То, что произошло, оказалось гораздо хуже всего, о чем я здесь думал...
  - Короче. Сидим мы на КПП. Время полшестого утра. Подъезжает ментовский бобик. Открывается дверь и оттуда вываливается пьянящий Сёма. Вначале кепка, потом он. Еще на них драться кидается, охуели, кричит, ща рожи поразбиваю, менты позорные. Они скрутили его, тащат под руки. Ваш, спрашивают. Мы им - наш, наш... Сказали, что он валялся утром на центральной улице города, пьяный и его машины объезжали. Так и они ехали, говорят, чуть не задавили. Сами аж охуели, ты бы их видел. Пока говорили с ними, звонок в дежурку. Ваш ротный звонит. Че за мудака пьяного, говорит, привезли на бобике только что? По монитору увидел, там, на КПП камера висит... Ну, Диман, тут уж... Говорю: это ваш, товарищ капитан. Какой наш? Я ему - Семенова... Он раз десять переспросил, думал, послышалось. Мы Сёма мертвого через всю бригаду несем. Он брыкается, буробит что-то под нос. И это на глазах офицеров разных! Время-то, все уже здесь! Прикинь, он еще на ступеньках перед казармой наблевал. Старшина ваш приказал его в подвал отпустить. К тебе. Дроч уже в курсе.
  Когда Вася закончил свой рассказ, мне хотелось провалиться под землю, превратиться в молекулу, испариться вообще. Кровь ударила по лицу. Стало трудно дышать. Я расстегнул китель, ослабил ремень и тихонько присел на мат. Рядом с Сёмой. Все, это залет, серьезный залет. До самого дембеля. Пиздец - не то слово, чтобы его описать. От нахлынувшего стыда щеки наливаются кровью и начинают легонько гореть.
  - Это, Диман, - Вася кричит мне. - Дроч уже сказал, что вас всех лишают увальнения. До дембеля. И то, что вам всем теперь пиздец, каждый день всей ротой будете бегать десятку. Ротный сказал, если увидит вас, то убьет. Потому пока не приходит. Злой как черт, уже весь наряд выебал. Малыш сказал, что сделает из Сёмы мастера спорта по всем видам спорта.
  - Замолчи...
  - Да ты не переживай. Тебя краем задело. Я поговорил с пацанами, с Малышом. Все сказали, ты-то хоть пьяный, но пришел, а этот, - Вася указывает на Сёму, - опозорил бригаду. На тебя не гонит никто.
  - Да какая разница...
  - Ладно, пойду я. Зашел проверить, как вы.
  По щас вспоминаю - дрожь пробирает. Командир поверил мне, взял в роту, а мы так себя повели. Если этот косяк дойдет до комбата, нас могут перевести, а в дорогу настрочат такие характеристики, что и на гражданке ни за что не отмоешься.
  Пострадает вся рота. Теперь мы станем с Сёмой врагами для всех. Каждый день, когда будем бегать и умирать на физо, все будут косо глядеть на нас. И правильно, виноваты - мы, и пенять тут больше не на кого.
  - Димааан... Вода есть?
  Проснулся.
  Он ничего не помнил с того момента, как остался в баре один, с официантками и хозяином армянином. Но я напомнил.
  - Че делать будем? - спрашивает меня.
  - Уже похуй, Женек. Раздвинем булки и расслабимся.
  - Я серьезно.
  - А я нет? Какого хера ты вообще с ними там остался?
  - А че ты меня не утащил?!
  - Ты че, тюлень? Как я тебя утащу ты с телками сам остался? Ща по роже дам, не заводи, Сёма.
  - Давай!
  Успокоились. С этого момента мы вместе в любом случае, ругаться глупо вообще.
  - Зачем ты с ними остался, - нормально спрашиваю.
  - Замутил с официантками. Ты когда отрубился на столе, я к ним так и сяк, короче. Все ушли, когда, вошел хозяин ара, вот. Водки поставил. От заведения... Ты бы ушел, когда такие бабы вокруг вьются?
  - Какие бабы - две толстухи? Ты на меня не переводи. Че дальше?
  - Все. Не помню.
  - Да уж...
  - А ты помнишь, че ты вытворял перед клубом? Мы бы щас вообще в ментовке сидели.
  - Чего несешь? Ничего я там не творил, я спал на лавке.
  - Ага! Помнишь, сказал, щас битву им устроим?
  - Ни хера я не помню.
  - Ты тогда посидел на этой лавке, а потом вдруг вскочил и пошел к клубу. Там толпа перед входом, жиганы местные с чиками. Ты их растолкал и ко входу. Орешь: "Вы кто такие, суда идите!". Я не успел догнать, как ты уже в толпе там, то ли даже въебал кому-то. Охранник попался мужик, заломал тебя и успокоил... Когда я подошел, еле уговорил отпустить. Он сам оказался дЕсант бывший. Понял все, проводил нас до лавки и отпустил.
  - Мда...
  - Еще подумал, щас те жиганы нас отоварят, но у тебя вид был такой дикий... Короче, ты проспал минут десять и я тебя разбудил.
  - Вот оно как...
  Три часа.
  Жрать охота. Пить охота.
  Решили с Сёмой - по фигу. Будь что будет.
  Одно не дает мне покоя. Сегодня суббота, к Спартаку должны приехать родители. Он не видел их полгода и последнюю неделю только об этом и говорил. Ротный уже выписал ему увальняшку. Помимо него к Коту, моему комоду, сегодня приезжает жена. Он женился на ней за месяц до армии.
  Четыре часа. Нас вызывает к себе замполит.
  Дроч встретил зверским оскалом:
  - Мудаки, сволочи... долбоебы! Вы не меня подставили, вы роту подставили! Вот увальняшки на сегодня, - показывает он и разрывает у нас на глазах. - Это первые, кто от вас пострадал. Второе: наряд по роте, который вас проебланил, ставлю на орбиту. Пока мне не надоест, будут заступать! Позже скажут вам спасибо. Третье: все вы до дембеля лишаетесь увальнений. Все идут на хер! Из-за вас! Четвертое: я гарантирую всей роте веселую жизнь. Будете каждый день у меня бегать, пока пена из жопы не пойдет! И пятое: напишу письма родителям. Расскажу подробно, как детишки служат Родине. И это все от меня. Персональное наказание придумает командир. Молитесь, чтобы все это не дошло до комбата! Дежурный! - кричит он. - Отведи этот мусор в подвал и закрой там! Не дай Бог узнаю, что кто-то передаст им туда что!
  Через день мы вышли наружу под руки дневального. То самого земляка, попавшего из-за нас на орбиту. С нами картинно не говорил. Молча довел до ленинской, там нас уже ждали. Не тебе бы, Олег, нас судить.
  Вся рота битком забилась в маленькое помещение. Свободных мест нет. Во главе стола - командир. Рядом группники, старшина, три контрабаса. Дроч стоит рядом:
  - Идите суда, чтобы вас все хорошо видели, - командует он.
  Вглядываюсь в эту густую кучу народа. Кто-то смотрит на нас равнодушно, кто-то не смотрит вообще, но большинство осуждает. Заметно. Чей-то тихий голос:
  - Вон они...
  Атмосфера Суда. Сейчас Председатель зачтет обвинение, заслушает наше никому не нужное последнее слово и толпа распнет нас на дыбе.
  - Может быть, кто-то не знает, что произошло пару дней назад? - оглядывает всех вокруг командир.
  После того наряда он уже официально в отпуске. Пришел ради нас.
  Все молчат.
  - Хорошо. Чтобы стало ясно - нарисую картину... Вот эти два... разведчика, решили выпить в наряде. Раздобыли водки, нажрались в столовой. Да, старшина? Ладно, потом скажешь! - Оборвал он его попытку оправдаться. - Показалось им там мало. Когда все ушли спать - они ушли в город. Там где-то шлялись и пили еще. В итоге один пришел, но был в таком состоянии, что его даже не смогли поднять и довести до столовой. А второй...
  Здесь ротный запнулся. Видимо, злость душила его, гнев подпирал изнутри, но он умело держал себя в руках.
  - А второй валялся в центре города, посреди главной улицы. Его там машины объезжали. Да, Семенов?
  Сёма молчит, он белее снега. Опустил голову и смотрит в пол:
  - Да...
  - Ты в курсе, что по всему городу уже слух пошел? Пока ты лежал, тебя все местные бомжы выебали. Все местные собаки тебя успели обоссать там, пока ты валялся. Идут мимо - солдат лежит. Разведчик. Давай его обоссым? Давай! Щас только, бомж с него поднимется. Да, Сёма?
  - Никак нет...
  - Уверен? Как ты допился до такого, можешь сказать? Хотя мне по херу. Мы здесь не за этим. Меня удивляет другое. Боков...
  - Я.
  - Не скажешь всем, почему ты пришел ОДИН?
  - Я не помню... - отвечаю, хотя прекрасно знаю, как было на самом деле.
  - Ты поступил хуже. Ты бросил товарища. Ты бросил его! Ты должен был сдохнуть там, но притащить его обратно.
  Ротный рубит словами, как топором. Теперь и моя голова опускается от стыда все ниже и ниже.
  - Напросился, бля. И кого я взял? Алкоголика, который бросает друга? Понял меня? Сколько ушли, столько пришли назад, знаешь такое правило? Ты сильно налажал, сильно. Ты опозорил меня, ты опозорил роту, ты опозорил почетное имя разведчика.
  Конечно, я мог, и уж было хотел оправдаться. Но все было зря.
  - Так, - начал опять командир. - Я предлагаю всем высказаться. Начнем с группников, затем старшина, контрактники. Потом командиры отделений и солдаты. Все говорим! Кто что думает.
  - Нехорошо получилось, - начал мой группник Сенсей. - Я не одобряю.
  - В принципе, ротный все уже сказал, - продолжил командир третьей группы, старший лейтенант Чижов. - Мне добавить нечего.
  Старшина был не мастер высокого штиля и длинных речей. Пообещал нам по отцовской колабахе и сказал, что в столовой мы были еще трезвые и его вины в этом нет.
  Отличился Малыш. Тот самый здоровенный контрабас с телевизором вместо башки.
  - А че, товарищ капитан, отпиздить их разок и в подвал на неделю.
  Говорит и вертит в своих огромных кулачищах какую-то палку.
  Согласись, командир, тогда мы отделаемся малой кровью! Отлежимся в подвале, отдохнем.
  - Нет, Малыш, уже поздно. Да и слишком это хорошо для них получится.
  - Тогда предлагаю задрочить.
  - Хорошо. Ты что скажешь, Витек?
  Витек - второй контрабас. Немногословный, справедливый и до крайности честный парень. Мы с первого дня были с ним в теплых. Я уважал и слушал его, а он хорошо относился ко мне.
  - Буду спортом заниматься с ними. Особенно с Сёмой.
  - Понятно. Теперь командиры отделений.
  Встал Мороз.
  - Я считаю вот так вот, - начал он бойко, как на комсомольском собрании. - Они поступили плохо! Не по-товарищески. Наплевали на всех нас. Семенов на улице валялся, Боков оставил его там. Правильно сказал товарищ капитан. Я считаю их надо наказать. Предлагаю надеть ОЗК, дать по ТВНу с песком и пусть так ходят месяц!
  Ну и сука же ты Мороз оказался. То пиво, которое мне передали друзья и я прятал под елкой, мы выпили в патруле с тобой....
  Услышав его предложение все засмеялись, обстановка слегка разрядилась. Остальные комоды высказались коротко. Соглашались со всем, но от своих вариантов наказания все воздержались. Дали слово Коту и Спартаку.
  Кот не стал говорить. Спартака же заставили. Он сказал, что расстроен лишением увальнения, тем, что не выйдет с родителями в город. Но бывает всякое. Замполит пытался подбить его против нас, но Спартак стоял на своем и никак не реагировал.
  Дошла речь до солдат. Никто не хотел говорить.
  - Я всех услышал, - сказал ротный. - Вот мое решение. Рота лишается увальнения бессрочно, пока я не решу. Еще замполит предложил написать письма родителям. Если считает нужным - пусть пишет.
  - Разрешите, товарищ капитан, - влез замполит. - Я еще предлагаю написать им в школы
  - Как знаешь, - оборвал его. - Это еще не все. Ввиду особой постыдности и позора случившегося...
  Он сделал паузу, осмотрел всех собравшихся и продолжил.
  - Предлагаю снять с них тельняшки.
  Во рту пересохло. Сердце застучало как пулемет. Слова казались чужими, будто не я здесь стою, а все это сон. Ноги потеряли опору, казалось, сейчас провалюсь я под землю, упаду и не встану. Сознание рисовало, как у меня заберут самое дорогое, что есть.
  Лишиться тельняшки это позор. Лучше пусть снимут кожу. Пусть расстреляют на месте, но жить после этого невозможно. Это стыд на всю жизнь, после такого искать самоуважения в себе уже бесполезно.
  Голос дрожит, язык не слушается меня. Бывают такие моменты в жизни, когда надо стоять на своем. Чтобы не произошло или случилось. Либо человек, либо нет.
  Собираюсь с мыслями и говорю.
  - Я не отдам. Что хотите делайте, переводите, убивайте, но не отдам.
  В комнате повисло молчание.
  Все уставились на меня, словно на смертника. Перечить командиру неслыханно. Это вне всяких правил и рамок. Он повернулся ко мне, окинул взглядом, но ничего не сказал, смотрит.
  Готовился ко всему, к самому худшему. Страшно. Действительно страшно. Но решимость дает сил. Я точно сделаю это, если ко мне подойдут. Дальше терять нечего. Все, это предел.
  Но вдруг ротный говорит свое слово:
  - Хорошо, - спокойно так. - Понимаю. Тогда вашу судьбу решат ваши товарищи. Кто за то, чтобы снять с них тельняшки - встать!
  Ни один не поднялся.
  В итоге, после недолгих споров, нам прямо в ленинской на неделю одели шестнадцатикилограммовые бронежилеты и на месяц определили в помощь наряда.
  - Радуйтесь, - под конец сказал ротный. - Если бы узнал комбат и комбриг, тогда бы вас ничего не спасло.
  Пусть так.
  Из ленинской вышли мы, едва стоя на ногах.
  
  34.
  
  Бронежилет тяжелый. Вынимать из него бронепластины чревато, старшина в любой момент может проверить. Носим круглые сутки. Снять можно только перед отбоем. Кладешь под кровать, а утром, после подъема сразу же надеваешь обратно. Неудобно застегивать лямки, но кто-нибудь всегда помогает.
  Назло эта неделя выдалась жаркой. Термометров нет, но на глаз за тридцатник - на улице жарит как в печке. В бронике сильно потеешь, постоянно мучает жажда. Плечевые лямки уже на второй день разодрали кожу из-за того, что с утра бегаем в них на голое тело.
  Привыкнуть можно. Трудно бегать утром, да и вообще бегать с ним, неудобный он весь, сволочь, но выбора нет.
  Каждое утро штатные три-пять км. Мой вес, плюс бонус - под сто килограммов. Пластины на нем прилегают не плотно, при беге неплохо отбивают ритм под дых спереди и сзади по почкам. Для себя решил - отставать не буду. Так надо. Малыш первые два дня специально задает сильный темп. Маленький Сёма умирает в первый же день и Витек занимается с ним персонально на спортгородке. Сто джампов, двести джампов, сколько успеет после пробежки.
  Физо - ерунда. Здесь вообще не умеют качать. Вам бы пройти мастер-класс во втором батальоне... Гораздо сильней задевает другое.
  На нас не смотрит никто с осуждением, никто не плюет в наши спины, просто равнодушно игнорят, будто нас нет. Спросишь - ответят, на том разговор и заканчивается. Мы как прокаженные, как носители черной чумой, отверженные для всех и для каждого.
  Сёме этот бойкот явно мешает, не дает никакого покоя, он не спит.
  - Диман, нас все считают последними мудаками.
  - Похер на всех. Похер, Женек, протерпим, - отвечаю ему. - Попомни мои слова: мы первые, но не мы последние!
  Держимся вместе. Всюду вдвоем, на занятиях, на укладке парашютов, в наряде. Со стороны - как две черепашки в бронежилетах.
  На четвертый день Сёма, было, хотел собрать всех в ленинской и поговорить на чистоту, высказаться, мол, так и так, не судите, парни. Он был в отчаянии. Отвел меня подальше в курилку и начал:
  - Давай соберем их, скажем, что виноваты, прощения, типа, попросим, а?
  У меня от его слов сердце екнуло.
  - Ты че несешь, Женек, - хватаю его за плечи и трясу. - Это все, конец для нас будет, понимаешь? До дембеля голову не поднимешь. Мы никому ничего не должны, понял?
  - Но мы виноваты, Диман, они из-за нас лишились многого...
  - Запомни, - одергиваю его, - Мы первые, но не мы последние. Все пройдет.
  Стараюсь много не общаться с Цыганом и Спартаком.
  Спартак вообще отреагировать ровно. Его родители приехали и провели с ним весь день на КПП. Под вечер он принес кучу ништяков и угостил меня, чуть ли не целой банкой малинового варенья.
  Я искренне лично, без посторонних глаз поговорил с ним и Котом. Спартак отмахнулся, ладно, мол, с кем не бывает. Кот долго молчал, но через три дня заговорил первый. Старшина, кстати, тогда сжалился и разрешил уйти ему ночью в проеб за небольшой магарыч. Кот всю ночь провел с женой в гостиничной комнате, пришел утром счастливый и довольный, как и полагает настоящему коту.
  Но такими были не все. Не проходило и часа, как я ловил на себе косые взгляды парней-сослуживцев. Опасная ситуация. Все приглядываются к твоим действиям, словам, поступкам. Бегать вместе с ротой, не отставая от всех, не моя прихоть. Просто нельзя отделять себя от коллектива. Нельзя показывать, что тебе плохо, страшно, тяжело. Для всех ты должен остаться таким, как и раньше. Ведь мы ходим сейчас по самому краю, шаг мимо и все, свалишься в пропасть. В замкнутых коллективах иначе не может. Всегда есть те унижаемые и слабые, и всегда есть те, кто будут их унижать.
  Мороз сильно изменился ко мне в последние дни. Он старший комод в моей группе и замполит постоянно подначивает его назначать меня на плохую работу. Пару раз едва не доходит до драки, но он так и не решается сделать первое действие. Мороз здоровый, как бык, и в случае чего я не уверен, что по-честному все сложится для меня хорошо. Дело не в драке, дело в том, что однозначно последует прямо за ней. Потому здесь опять выбора нет - если Мороз решится начать, буду стоять до конца. Табуретка, палка, лом - без разницы.
  Но обошлось, Слава Богу. Почти под самый конец нашего наказания, произошло то, что разом разрешило все наши с Сёмой проблемы - о них тупо все позабыли.
  Петр Петруччо получил перевод из дома и купил себе новенький камуфляж. Как и полагается, подписал его на левом клапане плечевого кармана и повесил в каптерку. А на следующий день Саня Бокс, тот самый мастер по боксу, мой земляк с четвертой группы, уже ходил в новой обновке, и все знали, конечно, чей на нем камуфляж.
  Петруччо боялся его, как и многие, однако терять свой комок не хотел. Почему поступил именно так, для меня осталось загадкой поныне.
  На следующий день он пошел прямиком к замполиту. Так и так, товарищ капитан, Новиков Александр забрал мой камуфляж, говорит. Может по ошибке с вешалки взял, не знаю, но прошу разобраться.
  Дроч вызывает Саню. Так и так, сознавайся. Тот в отказ. Хорошо, говорит замполит, давайте проверим бирку на клапане. Отворачивают, а там выведенное хлоркой пятно и черной ручкой фамилия "Новиков".
  Какие проблемы, спрашивает замполит у Петруччо?
  - Смотрите! - говорите торжественно Петр.
  Оказалось, он подписал свой автограф не только на клапан снаружи, но и еще на рукав с внутренней части - хрен когда догадаешься!
  Ай-ай, как не хорошо, сказал замполит Сане. Придется вернуть, негодяй.
  На этом все и закончилось. До вечера.
  Эх, бедный Петруччо. Стукачей не любят нигде, особенно в армии, и никто, даже офицеры.
  Ночью его ногами поднимают с кровати парни четвертой группы, Саня, Москаль и пара других. Бьют прямо в расположении, при всех, на виду. Как попало и чем попало. Пинками загоняют на очки. Москаль говорил, хотели вообще обоссать, но в последний момент пожалели. Оставили там до утра. Сняли с него новые берцы и нарезали каждый месяц по пол зарплаты.
  С этого момента и до самого дембеля Петруччо превратился в презираемого и гонимого всеми чмыря.
  Особенно оценил его новое положение Мороз.
  
  Когда срок наказания истек и мы сняли свои кирасы, казалось, выросли крылья. Бронежилет окрыляет! Я был безумно рад, как не привыкай, а организм протестует. Под конец ноги начали уставать уже по утру, я сильно боялся, что от резкой нагрузки воспалится надкостница - очень мерзкая болезнь, превращающая тебя на пару месяцев в хромого калеку
  Были прыжки. Прошли штатно, если не считать двух поломанных рук у солдат в соседних батальонах. Поле, на котором проходит выброс, изрыто мелкими норками - то ли сурки, то ли кроты. Сверху их не видать, но приземлившись легко поломаться, нога идет на излом, неудачно падаешь на руку. Где в итоге слабей - там и ломается.
  У меня это уже третий прыжок. Страшно, но меньше. Даже, скорее, мандраж. Все знаешь, все видел, осталось все правильно сделать.
  В середине августа выступаем полигон. В отличие от второго бата, все офицеры на месте, занятия строго по расписаниям. Теперь уже на местности, в лесу отрабатываем передвижение в группе. Шилов вместе с Витьком следят за правильностью действий каждого. Особое внимание уделяется вводным. Атака справа, атака слева. Действие группы в наступление, подавление огнем, оборона, отход.
  За неделю трижды выполняем упражнения на стрельбище. Просто так никто не палит по мишеням, есть специальные упражнения. Если отстрелял на два балла, назад к базе, там километра четыре, идешь с огромным бревном на плече.
  Снайпера и пулеметчики помимо основных упражнений с АК, стреляют свои. Так что мы рискуем вдвойне. Там промахнулся или здесь - бревна не избежать.
  Каждая группа занимается отдельно от остальных. На четвертый день устраивают соревнование. Ночью ищем друг друга. Трешка и четвертая так и остались не с чем, мы накрываем первую группу у генеральского озера. Их командир остановился изучить маршрут, а мы уже тут как тут. Шли за ними второй час и только ждали удобный момент. Азарт, адреналин, как на охоте. Любой шорох, любое неосторожное действие и мы будем раскрыты. Сильно заметно, что с опытом группа действует слаженно, никто не тупит.
  Под конец полевого замполит устраивает забег на десять км. Для нас это не ново. Маршрут неудобный - бежать по асфальту, извилистая лесная дорога проложена до полигона еще в незапамятные времена, под конец - огромный, почти в километр перепад высот - вначале бежишь вниз, назад - уже вверх, ноги забиваются наглухо.
  Дроч решает бежать вместе с нами. Перед стартом картинно разминается, прыгает, приседает. Бежим плотно, ротой. Никто никуда не торопится, забег не на время. Но уже после третьего километра все замечают - Дроч тяжело дышит, бежит через силу.
  Первым выпадает Щука, наш каптер. Он сдуру надел новые берцы и разодрал ноги в кровь. Дроч, задыхаясь, кричит на него:
  - Беги!.. Беги!..
  Когда понимает, что бесполезно, командует тащить его за ремень.
  - Сколько побежало, столько и прибежит. Никого не оставлять! - кричит он опять.
  Но... не прошло и пяти минут, как наш замполит машет рукой и сходит с дистанции, потный, красный, как рак, и совсем обессиленный.
  - Зачем бежал только... - негодуют офицеры, командиры групп, что бегут рядом с нами.
  Через два часа после десятки дружно маршем в бригаду. Возвращаемся грязные, уставшие, но довольные. О нашем недавнем происшествии с Сёмой уже никто и не вспоминает.
  
  35.
  
  - Десятая рота строиться! Место построение - расположение. Форма одежды свободная! - командует дневальный после занятий.
  Стоим в две шеренги, выходит старший лейтенант Базов, командир группы-1.
  - Так, у меня для вас новость. Через два месяца в Белоруссии пройдут крупнейшие за последние десять лет учения. По некоторым данным, мы примем участие. Задача пока не ясна, вообще пока еще ничего не ясно, но командир бригады уже поручил сформировать на базе нашего батальона три сводные группы. Мы все понимаем, да, почему именно наш батальон?
  - Потому что мы лучшие! - кто-то выкрикивает из строя.
  - Кричать из строя не хорошо. Ебани за спецназ соточку! Но вообще правильно мыслишь, - продолжает он, - молодец. Так вот. Наша группа получает наименование - 101, командиром буду я. Подбирать буду тоже я. Точно в список попадают трое наших контрактников, как контрактники, остается еще семь мест, кто мне потребуется, буду вызывать.
  К вечеру вызвал меня в канцелярию. Сидит за столом, крутит карандаш, улыбается:
  - Ну что, хочешь поехать в Белоруссию?
  - Конечно, хочу, - честно ему отвечаю.
  - Мы тут долго думали, брать тебя или нет... Замполит против... Ты ведь первейший косяк в роте, пьяница, я бы даже сказал - распиздяй. Но вот Малыш с Витьком за тебя, говорят физуха у тебя хорошая и шаришь по себе. Да я и сам вижу... Короче, если к бутылке не потянешься, возьму тебя, хер с ней.
  Вот оно! Я рад, действительно рад.
  - Да не пьяница я, - отвечаю. - Просто попался.
  - Проверим. Свободен.
  
  Веселые шесть недель.
  Базов отобрал семерых, по его мнению, лучших в боевой подготовке нашей роты. Но для перестраховки устроил тест на выносливость.
  День выдался жарким. Солнце пекло, на небе ни облачка; душно, как в бане. Климат в этих местах-не особо.
  Нагрузка - РД и личное оружие каждого. РД - "рюкзак десантника" с пятьдесят четвертого года неизменный спутник любого солдата в подобных войсках. Ранец за спиной, в который умещается минимум: костюм химзащиты, бахилы, плащ-палатка, противогаз, несессер и котелок. Все со всем килограммов на девять. Бежать с ним неудобно, он сбивает ритм и дыхание, бьет по спине и болтается по сторонам. Держать руками за лямки можно, но от этого едва ли становится легче - прижатые руки при беге лишают инерции.
  Зачет со штатным оружием. У меня ВСС. Винтовка снайперская специальная. Все хорошо, но она не сбалансирована по центру, держать и нести ее неудобно. Но все это ерунда. Смотрим на Саню Бокса и забываем о собственных трудностях. У него пулемет "Печенег". Здоровенный, тяжелый, почти десять кило. Он закидывает его на шею, становится на старт, смотрит на наше оружье печально и с завистью.
  Малыш задает темп. Хороший, словно бежим на легке.
  Вообще, с бегом здесь хорошо, если можно сказать так. Раньше казалось, пробежать десять километров почти невозможно. Ну как так? Это двадцать пять кругов по стадиону, это почти час безостановочной скачки. Я всегда бегал быстро, но недалеко. В футбол играл всю свою жизнь, но тупой, циклический бег - не мое. Сейчас же десятка уже не пугает, а стандартная трешка - прогулка. Собачи всякие, бронежилеты - адская смесь, после долгих месяцев регулярных забегов я почти Форрест Гамп.
  Здесь иначе, надо успеть, бежим строго на время. Темп - ломовой, а он сажает на жопу даже очень опытных бегунов. С грузом, в полдень, на жаре. Давно привыкнув здесь бегать много, долго и быстро, после первого круга я понял внезапно, что сил уже нет.
  - Быстрее, парни, быстрее, - подбадривает Малыш. - Ничего, протерпим! Надо быстрее...
  Жара. Все б ничего, но жара...
  Второй, третий круг. Плохо. РД шатает из стороны в сторону, винтовка болтается на ремне, дыханье не к черту. Во рту пересохло, от жары внутри все закипает, пульс отдается в висках, сердце, кажется, выпрыгнет из груди. Ноги начинают шаркать о землю, спотыкаешься через раз, ботинки становятся неподъемными, словно на них свинцовые гири. Еще бежать и бежать. Ни тенечка, солнце греет, жарит, печет. Кровь стучит, все горит, горит изнутри! Ведром бы воды ледяной кто окатил - она тут же вскипит.
  Главный враг - мысли. Дурные, гадкие, лезут в голову постоянно. Отсчитываешь каждый шаг, думаешь, сколько осталось до конца этого круга. Загоняешься, что не хватит сил. Думаешь, не смогу. Похеру на все эти учения, похеру на все, плевал я на армию, щас упаду и не встану. Буду лежать на траве, а дальше - без разницы, похуй ваще.
  Тяжело переступить через эту черту, не поддаться на сладкие грезы, а просто бежать и не думать. Если совсем тяжело - посмотри на других.
  Белый тоже бегун еще тот, весь бурого цвета, пунцовый, надулся так, будто лопнет сейчас на жаре и забрызжет всех остальных. Вены надулись, глаза красные, выкатились, еле открыты. Олег отстает метров на двадцать от группы, язык на выкате как у собаки, дышит часто, порывисто, глотает ртом воздух как рыба, но бесполезно.
  Смотрю на Саню Бокса, и мне придается это сил. Он бежит с ПУЛЕМЕТОМ. Его и нести неудобно, а он бежит, бежит быстро и не отстает! Ему двойне, втройне тяжелее. Заняты обе руки, инерции никакой, шея разодрана ствольной коробкой, сам смотрит куда-то под ноги, только хрипит тяжело так, надрывно.
  Вот он, последний, десятый круг.
  - Быстрее!.. Остался... еще... один крууууг! - какой-то дикий, гортанный крик получается у Малыша.
  Ноги не слушаются. Бегу на пределе. Мозг уже отключился пару километров назад. Остались лишь чувства - легкие разрываются, воздуха не хватает, глотаешь как рыба. Вдыхаю как можно глубже, но все бесполезно.
  Половина, сто метров, пятьдесят.
  - Ускорились!..
  Встречает командир с секундомером:
  - Нормально. Идите, умойтесь и уже пора на обед.
  Наша группа занимается отдельно от всех остальных. Обещают выдать перед командировкой новые камуфляжи, какие-то немецкие ботинки с гортексом, тактические рюкзаки вместо РД. Обещают много, но пока лишь жесткий график подготовки. За месяц должны успеть сделать по три-четыре прыжка. Возможно, там десантируемся по боевой, с затяжным. Может, ночью. Не знает никто, но готовят к любой ситуации.
  Одно делаем наверняка - ходим пешком на полигон в составе трех групп. Там стреляем весь день и обратно. Вот так, между делом: туда - двадцать км, назад - двадцать км. Так каждый день. Ранний завтрак, развод, туда - стрельбы - обратно. Успеваем хоть как-то вернуть силы лишь на двух выходных. Ноги от такого режима стираются, ступни болят, наступать утром на них - как на угли.
  Следующая неделя - живем там, в лесу. Без палаток и огня, по-боевому. Должны выполнить норматив по забазированию, но места занятий постоянно меняются, потому спим просто так - где попало. Выбираем место поглубже в лесу, группа обустраивает ночлег - дневку. Точнее, никакого обустройства нет. Твоя кровать - коврик, где расстелил - там и уснул.
  Между собой распределяем время боевого охранения. В ходу название - "фишка". Один на базе рядом со всеми, другой метрах в двадцати в направлении вероятного контакта. Оба с рацией, тот, кто дальше - берет с собой БН-3 - дорогущий армейский бинокль ночного видения для подразделений разведки и спецназа. Классная вещь, видно все хорошо, четко, словно днем, только ветки мешают, сбивается фокус. В итоге по два часа фишка, шесть часов сон.
  В целом нормально, нравится всем. Сложно, родившись в городе, ощутить прелесть такой, настоящей жизни, первобытной, без удобств и условий, где упал - там и уснул. Вокруг природа, лес. Со временем, с каждым следующим разом начинаешь на все смотреть другими глазами. Все бывали в походах, с ночевками на природе, на рыбалке, кто-то на охоте. Но этого мало - времени не хватает отказаться, отвыкнуть от благ, принять минимум, что у тебя есть и открыть глаза на то, что вокруг. Возьмешь у Малыша маленькую газовую горелку, сваришь кружку чая на троих без сахара, и он кажется вкуснейшим напитком на свете, а котелок каши - пределом мечтаний...
  - В конце недели учения, - определяет нам Базов. - Одно могу сказать точно, зная комбата, он устроит веселье.
  Так и вышло. Нам предстоит ТСУ, смерть разведчика, иногда называют. Тактико-специальные учения, отработка действий группы при выполнении основных способов разведки: поиска, засады, налета.
  Предстоит поиск. Обозначен объект - "Малая ракетная установка противника", на деле - обычный Урал, который находится в квадрате 50 на 50 км. Его нужно найти. Есть первичные разведданные: рядом малый населенный пункт, предположительно разрушенная церковная колокольня.
  Шесть утра, ранний завтрак. Малыш говорит, что при самом лучшем раскладе пройдем километров пятьдесят.
  Проверка снаряжения. У каждого вместо РД - РР - рюкзак разведчика рейдовый, большой, удобный. Загружаем спальник, теплые вещи на случай ночевки, коврики, магазины, мины, линии. Распределяем запасные батареи между собой, чтобы помочь радисту. Огромный косяк вышел с водой - по спешке котелки наполняет меньше трети парней.
  Стартуем. Солнце уже показалось за верхушками сосен. Небо чистое, светлое. Будет жара, опять. Темп рейдовый, быстрый, почти бегом. Под ногами глубокий мелкий песок, если смотреть только вниз - кажется, будто идешь прямо по пляжу, неудобно, ноги вязнут. Али надел кроссовки и десять раз пожалел, до первой остановки нахватал в них по килограмму песка, быстро стер ноги.
  Остановки каждый два-три часа. Радист устанавливает мачту-антенну, "качает связь" с центром. Это обязательно, группа без связи считается мертвой. Мы в это время лежим на земле, круговая оборона, каждый наблюдает за сектором. Минут десять-пятнадцать, и он уже сворачивает антенну, группник командует сбор, и мы выдвигаемся снова.
  К полудню учитывая темп прошли километров под тридцать. Солнце опять, как в пустыне. Воду пытаемся экономить, фляга - чуть меньше литра - вышла у нас на троих. Каждый делает по глотку и передает, но по любым нормативам надо пить и пить значительно больше. С грузом, в движении и при такой жаре все сразу уходит на пот.
  К четырем часам дня первая деревушка. Воды уже нет, набрать ее там нельзя, потому что нельзя себя "обнаружить". Залегаем в кустах на холме. Пусть это ученье, но никого не волнует. Головной дозор скрытно обходит деревню - очевидно, не та. Ни церкви нет, ни колокольни. Значит, идем дальше, следующая в часе хода.
  В пяти часам стало и вовсе тоскливо, на лицо обезвоживание у половины группы. Мозг выходит на боевой режим, отключаются мысли. Ноги несут автоматом. Работают только глаза - свой сектор обзора, свой сектор обзора, это входит в привычку. Кто-то увидел в своем дикорастущую яблоню. Маленькие, сжуренные, ссохшиеся плоды, яблочки-дички, на вкус горькие, кислые, вяжут рот. Набрали себе по карманам, идем, надкусываем, выплевываем. Там есть капельки сока, противного, но это хоть какая-то влага. "Это самые вкусные яблоки, что я ел за всю свою жизнь", - говорит кто-то сзади. А мне опять захотелось арбуза... Ледяного. Что б зубы сводило. И сладкого. Водянистого. Ложечкой его, ложечкой...
  Шесть часов. Очередное село, побольше лесных деревень. Командир ведет наблюдение, мы ждем. Только б она, только была бы эта церквушка.
  Командует сбор и построение в боевой.
  - Она? - спрашивает его наш радист, Мишка Петров.
  - Вроде.
  Обходим ее стороной. Вот она, разрушенная церквушка, невысокая колокольня. Через десять минут головной дозор докладывает об обнаружении Урала. В Урале еда, наш холодный обед. Малыш не соврал.
  Мы пришли третьими, вторая группа шла по GPS, а мы местами по их следам на песке. За спиной примерно пятьдесят километров песчаных дорог и лесных буреломов. Хорошо, что все позади. Еда не лезет, хочется пить. Рядом колонка, не могу отойти и напиться. Обливаюсь водой, хорошо и прохладно. Ветерок обдувает, свежо и прекрасно. Назад должны возвращаться с Уралом. Время - семь. Сбор группы. Командир дает установку.
  - Парни, десять минут отдыха и выступаем! Надо пораньше вернуться. И еще, - добавляет, - второй бат щас на полигоне, наверняка будут засады у моста. Пойдем лесами, но все равно будьте внимательнее, особенно головняк.
  Вот тебе и Уралы, вот тебе и отдых... Что ж, небось, не сломаемся.
  К часу ночи подходим к лесному мосту. Темно, ярко светит луна. Теперь связь не надо качать, идем без передышек. Местами бежим, чтобы хоть как-то разгрузить забитые мышцы. У Белого рвется лямка рюкзака. Несет на одном плече почти тридцать килограмм всякого хлама. Хрипит, отстает. Помогаем ему, подбадриваем, он молчит, не отвечает. Тяжело и радисту. Станцию он несет за плечами, весит она за пятнадцать килограмм. Плюс имущество, оружие.
  Обходим лесами места засад у моста. За ним делаем перекур.
  - Сколько прошли, Диман? - спрашивает Саня.
  - Девяносто кэмэ. Минимум. Максимум сто, сто десять... Хрен знает, часов 18 часов в пути, ну, отдыхали часа 2 в сумме, считай сам дальше.
  - Нормально...
  Давно уже похолодало. Сидим на траве, сил кончились еще на пути туда. Осталось чуть-чуть, но крайний рывок он самый тяжелый. В три часа мы уже у столовой - у нас поздний ужин. Есть не охота, но надо. Чай, хлеб, каша. Идем опять в лес, недалеко есть хорошее место для ночлега. Распределяем очередность фишек. Спать, надо спать. Подъем будет ранним, безо всяких поблажек. В шесть выступаем на стрельбы, два часа сна - это нормально.
  К субботе вернулись в бригаду. Все заметно всхуднули. Есть пару дней отдышаться, но отъедаться нет времени. Балдер, ласково встречавший любого из старых бойцов-разведчиков, для нашей роты практически не существовал. Капитан Дроч придумал новую радость. Теперь он мог в любой момент скомандовать: "Рота строиться!", дневальный кричал на все расположение, и время начинало отсчет. Если в течение пяти минут все живые не будут стоять погруппно перед сияющим ликом, беды не миновать.
  Причиной такого построение было просто само построение. Проводить его в часы занятий не было смысла - и так все на виду, при своих командирах и заняты боевой подготовкой. Проблема крылась в другом.
  Свободное время есть у солдата в двух случаях: либо после 18.00, когда окончены все мероприятия дня согласно штатному расписанию, либо в законные выходные дни. Молодые, понятно, заняты уборкой изучением-повторением пройденного, старшие выдвигались в нужном им направлении. Кто - к другу в соседний отряд, кто - в курилку на лавочке посидеть, кто просто так прогуляться, а кто в балдер. В казарме ловить нечего. Сидеть на стуле - скучно, лежать на кровати - нельзя, разве читать в ленинской "Красную звезду", но ее редко обновляют.
  Лобным местом был балдер. Пусть у солдата нет денег, на кружечку кофе всегда наскребешь, товарищ подкинет. Здесь главное посидеть в уютном бригадном кафе, за красиво накрытым кружевной скатертью столом, в самом центре яблоневого сада.
  Но замполит не зря имел почетное звание "Дрочь". В отличие от всех офицеров бригады, спешащих быстрее домой при любом удобном моменте, ему нравилось быть с нами. Не беда, что давно уже окончен служебный день. Он сидел за канцелярским компьютером, по-обычному игрался в игрушки и периодически выходил между миссиями вздрочнуть личный состав.
  При нем был придворный хакер по прозвищу Бес, от фамилии Бесов. Замполита не выносил, хотя за его подписью каждые две недели слал домой благодарные письма родителям.
  - Представляете, - говорил Бес, - ему жена звонит полвосьмого. Динамик орет, я все слышу. Она - когда придешь, дорогой, время уже сколько. А он - извини, меня тут комбат запрягает с работой, никак не могу... Потом что-то брякнул ей и опять в "Тотал вар" рубится. Че ему домой не идется? Мож, у него там компа нет.
  По этой причине время свободы - после шести - для нас почти не существует. Когда товарищи с других рот и батальонов свободно просиживают в балдере до вечерней поверки, мы находимся в томном ожидании тревоги. Выйдет Дроч из канцелярии, потянется, зевнет:
  - Ну-ка, дневальный, построй-ка мне роту...
  - Десятая рота, строиться! - орет он как сумасшедший.
  И бегут солдаты изо всех углов, из курилок, из соседних батальонов по отзвонам, сделанными кем-то, сидящем на фишке. Построятся вовремя запыханные и злые, как черти, проклиная его про себя. Выйдет Дроч перед строем, картинно долго всех пересчитает и начнет речь о том, как космические корабли бороздят просторы большого театра. Сам смотрит на нас, улыбается. И чем злобнее, ненавистнее наши рожи - тем приятнее ему на душе.
  Механизм отлажен до автоматизма. Кто-то останется в роте. По команде делает звонок одному, тот другому и так по цепочке. Пять минут - и все в сборе. Но не всегда.
  Придешь в балдер, простоишь в очереди добрые полчаса, сходя с ума от манящего запаха - жрать-то охота. Закажешь яичницу или местный деликатес - магазинные пельмени - ровно девятнадцать мизерных штучек по цене сорок рублей за порцию, поставишь на стол, облизнешься и только отправишь в голодный желудок первую такую пельмешку - тут же смс: "построение, 4 минуты". Так и бежишь, матеря все на свете, оставив тарелку любезной буфетчице Ксюше с напутствием: "Позже доем, Ксюха, спрячь под прилавок!"
  Когда пару раз не успели, Дроч назначил новое время - три минуты. Мечты о балдере рассыпаются в прах. При всем желании, пока он в казарме - идти дальше курилки просто нет смысла. Вот тебе и мечты о свободной жизни под дембель.
  
  36.
  
  Не успев отдохнуть, опять наша группа выступает на полигон.
  - Пора нам уже здесь свои тапочки и кофейные кружки заводить, - шутят парни.
  - Пора уже тут избушку строить.
  В этот раз отработка засад и налетов. Быстрая вводная: через пять минут по дороге мимо группы проедет Урал, предположительно до взвода противника. Необходимо распределиться по подгруппам, установить мины, дождаться и грамотно все исполнить.
  За рулем Урала водила из обеспечения нашего батальона. В кабине с ним командир. Место засады не знает никто, знает участок, допустим, метров пятьсот. Затем трам-пам-пам, имитируем взрыв, уничтожение живой силы, подгруппа осуществляет досмотр, водилу на ствол, сами в кузов и по газам.
  После разборы полетов. Группер указывает: это не так, то не эдак. Раз за разом усваиваем, входим в ритм.
  - После засады быстрый отход. Мы в тылу противника. Считай, нас засекли, уже передали команду и через час тактический десант отцепит квадрат, выйти живыми почти нереально. Потому после любой засады надо очень быстро и резво съебать, - учит нас.
  Тренируем отрыв. После засады со всем снаряжением - килограммов двадцать не меньше, надо ломиться десятку на третьей космической.
  Стреляем засаду. По легенде группа скрытно выдвигается к рубежу. Вначале головной дозор. Снайпер в его числе уничтожает бесшумным оружием часовых. На пять целей - шесть патронов и времени строго в обрез. За стрельбой наблюдает большое начальство из штаба.
  - Бля, Боков, алкоголик, если промахнешься - задрочу, - всерьез говорит мне командир нашей партизанской группы.
  - Ты уж, это, - добавляет Малыш, - если свои цели не положишь, считай, зазря отстреляли...
  По легенде, если "бесшумник" оставляет в живых хотя бы одного "часового", то группа получает два балла независимо от дальнейшей стрельбы.
  Поразил все. Парни добили "врага", начальник из штаба остался доволен, а командир группы обещал похлопотать перед ротным.
  За неделю совершаем по три прыжка. Обычно разведчики, в отличие от частей ВДВ, в основном совершают десантирование с вертолетов Ми-8. Но учитывая обстоятельства, специально для подготовки к учениям для нас пробивают самолет Ан-12.
  Уралы, аэродром. Опять ожидание. К обеду прилетает наш борт. Ан-12 - большой транспортный монстр, способный за раз выплюнуть в небо четыре полноценные группы. Для нас, уже успевших привыкнуть к скромным размером нашего вертолетика, он представляется громадным ревущим левиафаном. Плавно, лениво заходит на круг и вот уже рулит к площадке погрузки.
  Пятьдесят рыл - первая корабельная группа - идем в колонну по взлетке. Со стороны смахиваем на пингвинов - у каждого под куполом прикреплен грузовой контейнер - ГК-30, квадратная емкость размером с небольшой телевизор, бьет с каждым шагом аккурат под колени.
  Подходим к корме. Винты работают "на холостом", даже так рев приличный, глухой, кричать бесполезно, все равно не услышат, общение жестами. Офицер ВДС у тропы, по одному пропускает нас внутрь, через рампу. Сильный воздушный поток едва не сбивает, железный монстр смиренно ожидает погрузки.
  Внутри от борта по два ряда лавок. Друг напротив друга. Выпускающий прикрепляет карабины к тросу, подаем поочередно команды товарищам - "все ок".
  Рев двигателей разом усилился, начинаем движение. Разворот, разгон и отрыв от земли. Смотрю в иллюминатор - красота, красотища. Пролетаем над городом, кажется детской песочницей. Так весело, только мандраж, будь неладен, лишает покоя. Чем дольше ты в воздухе - тем больше грузишься глупыми мыслями: "А вдруг не сработает? а вдруг что пойдет не по плану?"
  Мысли, кстати, вполне справедливы. С точки зрения безопасности прыжков вертолет значительно лучше. Там интервал между парашютистами три секунды. В самолете из-за большей скорости все выбегают наружу разом, одним махом, потому есть опасность схождения в воздухе, пожалуй, главной причины всех армейских несчастных случаев на прыжках.
  Вот один из них. Как-то в одной из частей ВДВ производилось десантирование личного состава из легендарной летающей транспортной крепости Ил-76. Все штатно, прекрасно, бравые десанты, открыв купола, благополучно летят навстречу земле. И тут два другана решают пофоткаться в воздухе к дембелю. Сблизились, достали специально припасенные фотики и начали друг друга запечатлять в героических позах. Но ветер дунул не так, и кто-то из них влетел товарищу в стропы. Произошел "перееб", купола превратились в свечу и погасли, скорость встречи с землей возросла. Один разбивается сразу. Второй был живым, отцепил подвесную систему и куда-то пополз. Внизу куча проверяющих и обеспечивающих безопасность офицеров. Они быстро прыгнули в УАЗик и помчались по полю на помощь. Было лето, время уборочных, высотка посева почти в человеческий рост. К моменту их прибытия уцелевший десантник прополз метров тридцать. Его они благополучно и задавили, не заметив в высокой пшенице.
  С такими мыслями каждый сидит в самолете. Схождение в воздухе опасность реальная. Ветер подул не так, товарищ затупил, не открыв вовремя купол. Чтобы избежать это учат правилам. Видишь, летит на тебя чудо с глазами, как у срущей лошади, а ты кричишь ему: "Тяни правые!!!". Он тянет правые свободные концы, ты тоже, и вы благополучно разлетаетесь по сторонам.
  Ситуаций вообще - много. Можно сесть сверху товарищу на его купол, можно столкнуться прямо в лоб, можно, как в случае выше, въехать в стропы. Поэтому в последнее время в частях ВДВ практически запретили вывод личного состава через рампу, оно осуществляют через боковую дверь. Но мы, доблестные разведчики армейского спецназа, трудностей не боимся, потому будем прыгать именно так.
  Специально же для разгона вредных и губительных мыслей, чтобы поднять боевой дух десантника перед прыжком, внутри самолета висит спасательный круг, на котором от руки белой краской большущими буквами выведено:
  "КТО ССЫТ - ТОТ ГИБНЕТ"
  Поддался десантник рефлексии, зазвенели тестикулы, сжался до мучительной боли солдатский сфинктер - посмотришь на надпись - и на душе полегчает. Кстати, есть шутка, что очко десантника в момент отделения от рампы создает давление, способное перекусить лом, но, однако его не хватает, чтобы сдержать собственное дерьмо. По поводу давления - в самую точку, по крайней мере, в первую выброску. Но поводу дерьма - не соглашусь, проверено лично - клапан держит, и течи не допускает. Хотя у всех, наверное, по-разному.
  После часа полета, кругов и виражей, наконец-то близок момент. Давно пора - внутри десантного отделения тропическая жара, душно как в бане, пот градом. Промокло все и везде. И тут медленно, лениво на всем ходу раскрываются в стороны створки рампы, и нам предстает прекрасный сельский пейзаж с высоты в восемьсот метров. Желтое поле, верхушки деревьев осеннего леса, горизонт километров на сто сливается с небом; позади полоса керосинового выхлопа, ветер шумит, заложил уши, зато стало свежее.
  Выпускающий у рампы, смотрит вниз и показывает пилотам "ок". Загорается предупреждающий фонарь. Мы поднимаемся в ряд. Ничего не слышу, не вижу кроме могучей спины товарища прямо. И тут...
  Громогласный, неповторимый не с чем, вырывающий душу, леденящий, чудовищный рев! Словно корабельной сигнал у Титаника, словно тысячи автомобильных гудков, словно рев сотен тысяч слонов. В голове одна мысль - поскорее отсюда сбежать, поскорее прыгнуть отсюда. Бегом-бегом-бегом... вижу спину, вот он провалился вниз, вот край, вот ступаю туда и прыгаю... Тишина, покой. Словно вакуум, словно ты попал в космос. Секунда, доля секунды. Ты в невесомости, нет не рева двигателей, ни сигнала, ни жары, нет ничего, только покой и яркий солнечный свет.
  И тут самолет отдаляется, и стабилизирующий парашют вырывает вперед поток двигателей. Из вертикально ты становишься параллелен земле, летишь вперед, словно Бэтмен, орешь как дурной "ААААААААААААА!", но поток воздуха ослабевает, самолет удаляется, и ты опять начинаешь снижаться. Срабатывает прибор, купол открывается над головой. Все нормально, теперь главное не влететь ни в кого.
  - Тяни прааааавыееее!!!
  Смотрю, откуда не возьмись, в меня летит сослуживец. Глаза - чайные блюдца, лицо, объятое ужасом, искривилось в гримасе:
  - Тянииии прааавыыыые Димаааан бляяяяяять!!!
  - Слыыыыышуууууу! - кричу ему, тяну правые, и мы метров за десять спокойно расходимся.
  Теперь осталось над землей дернуть кольцо грузового контейнера. Он упадет вниз и повиснет на тридцатиметровом тросе. Приземлится вначале он, а за ним я, чтобы груз контейнера не помог поломать мне ноги.
  Смотрю прямо - у кого-то из наших, выпрыгнувших передо мной, он не сработал. Точнее, солдат дернул кольцо, но бесполезно. Несчастный отчаянно забарабанил пятками под седалище, где закреплен проклятый контейнер, но никак. Так и плюхнулся в поле, очевидно, гораздо быстрее встретив его.
  Дергаю сам. Та же система - не отсоединился. Нещадно пинаю и, чудо, падает вниз, разматывает трос и слегка дергает, повисая подо мной. Перед землей натягиваю задние концы и за два метра их отпускаю, купол дергается по ходу движения, и я плавно бьюсь в поле. Нормально, с Богом. Вроде цел.
  Прыжки прошли штатно. Все группы в полных составах, убитых, покалеченных нет. Все хорошо, если не считать одного парня, который у всех на глазах проехался задом по чужому куполу на высоте шестьсот метров.
  
  Опять мы на полевом. Как обычно стрельбы, тактика, физо. В этот раз будем здесь три дня, через две недели должны быть учения. Информации мало, но командир примерно обрисовал задачи и боевое применение.
  Через пару недель нас отправят в расположение одной из армейских дивизий, где будет расположен штаб нашей группы войск на период учений. Дальше по упорно бродящим в бригаде слухам два варианта. Наши группы грузят в Ил-76, мы летим в братскую республику бывшего СССР, десантируемся по боевой, обнаруживаем командный путь противника, наводим основные силы и ведем разведку наблюдением. Вариант номер два - наземным путем нас выводят к границе, которую мы скрытно пересекаем в условиях сильного противодействия противника, быстро совершаем ускоренный марш в триста (!) километров, ночами, лесами, не имея возможности себя обнаружить даже местным жителям. Затем выходим в предполагаемый квадрат, поиском обнаруживаем командный пункт, выводим из строя узлы связи и наводим основные силы частей ВДВ, которые будут вместо нас десантироваться с Ил-76. Причем, судя по разговорам из штаба и блуждающим слухам, этот вариант, скорее всего нас и ждет. Потому командир делает упор на физуху - махнуть скрытно триста км в кратчайшие сроки даже подготовленному разведчику совсем и непросто.
  Бегаем много, живем в лесу. Все нормально, если не считать один неприятный момент. Раскапывая базу для ночевки, случайно наткнулись на улей диких пчел. Воевали полдня, даже жгли керосином, но бой с летучими тварями, озлобленными осенней холодной погодой, проиграли вчистую, потеряв на время бойца. Защищая свое жилище, изловчилась оса и укусила Илюху Светлова. За секунды, словно воздушный шарик, его лицо раздулось, набухла правая сторона, глаз затек, ухо едва не повисло. Хотели сфотографировать, но он лишь махнул рукой, что-то брякнул невнятно и упал в обморок. Аллергия.
  - А чего? Осенью они самые злые и их яд сейчас дюже опасный. - Подвел черту под нашей пчелиной войной сельский пасечник Саня. - Пойдемте отседа, парни, гляди еще всех поизводят, эти такие.
  Крайний день мы здесь. Отдыхаем перед маршем в Бригаду. Болтаем впустую о предстоящих учениях.
  - Говорят, нам выдадут специальное снаряжение, нулевые тактические рюкзаки, немецкие ботинки. - Саня мечтательно закрывает глаза. - Выдадут камуфляж, я с него пылинки сдувать буду - точно говорю. На дембель оставлю. И ботинки тоже... А то думал, где деньги брать.
  Наш праздный треп оборвало построение на плацу. Командир группы вышел и без лишней прелюдии заявил:
  - Товарищи разведчики, командование бригады и батальона благодарит вас за стремления и самоотдачу, проявленные при подготовке к учениям. Но... - осекся, перейдя с официального тона, на обычный. - Позвонил начальник штаба и сказал, что командование на верху решило нас не привлекать!
  По строю пошел ропот и глухое неодобрение. Все как-то разом поникли, мечты о благодарственных письмах чуть ли не от самого Президента, о новых камуфляжах, наконец, об участии в крупнейших учениях пошли прахом. Кто-то даже в полголоса грязно выругался в сторону тех высоких чинов.
  - Разговорчики! - Командир нас понимал и попытался замять ситуацию так, как мог. - Главное, вы получили неплохую дополнительную подготовку. От себя добавлю: с такими солдатами как вы, я пошел бы куда угодно. Молодцы!
  Едва ли нам стало полегче. Все те нагрузки, бессонные ночи, последние силы, отданные без остатка на маршах - все зря. Хотя, если подумать, я пошел бы на это опять безо всяких сомнений.
  
  37.
  
  Снова скучная гарнизонная служба, штатное расписание, наряды. Опять бессмысленный дроч замполита. Благо, скоро ротный выйдет из отпуска. Отношения внутри неспешно вошли в нормальное русло. Молодые, так лихо пролетевшие два месяца к ряду благодаря ссорам и дрязгам среди нас, теперь, наконец, начали чувствовать всю радость армейского старшинства.
  Среди них также нет равенства, они толком еще незнакомы. Так бывает всегда и везде: нормального видно издалека, как и глупого, ленивого бездаря. С первых дней выбилась пара толковых, физически крепких. Работали, занимались, претензий не вызывали. Жили спокойно, легко; ели, спали, как полагается, их никто не трогал и не качал - но лень, именно лень причина всех бед.
  Нравилось это не всем старшим. Несмотря на первичный порыв многих сделать жизнь молодых беззаботной и легкой, память о недавнем рождала вполне справедливые недовольства. И как только бури в нашей среде поутихли, все вдруг встало на место. Нужен был повод.
  Его прозвали Лапша. Рядовой Воропаев, молодой третьей группы, почти с первых дней вызывавший у всех пока еще беспричинное отвращение. На индюка был похож до смешного, того и гляди, пойдет, закурлычет. Лицо вытянутое, глаза замутненные, в них одна лишь потребность, наваждение, жажда - спать и есть.
  Всех молодых сначала жалели, но Лапшу жалели вдвойне. Он был жуткий нехват... Нам на еду, в свое время давалось одна-две минуты, а иногда и вовсе - нисколько. Называлось это красиво, даже трогательно - космический ужин: пришел, сел, посмотрел, облизнулся, встал и ушел не поевши. Мы давали им есть всегда полностью и неспеша. Кушайте на здоровье, быстро есть вредно.
  Лапше даже давали добавку. По причине того, что наши желудки уже плохо справлялись с некоторыми блюдами армейской столовой, бачки с сечкой, перловкой или гнилым картофаном всегда оставались нетронуты. Лапша же всегда имел настолько голодный, несчастный, измученный вид, что даже эсесовцы в Бухенвальде ему определили бы доппаек.
  В общем, ему давали добавку. И он ел. Ел за себя и за других. Съедал все, как свинья, что положат в любом виде и качестве. Просто зачерпывал ложкой огромный кусище какой-нибудь перловой каши и запихивал его сразу в живот. Я не шучу, он вообще никогда не жевал, а тупо помещал ложку внутрь. Одна такая, вторая - и тарелка пуста. А он сидит, как голодный щенок, и смотрит на стол таким грустным, печальным взглядом, аж слезу выбивает. Ну как такому не разрешить?
  Первое время терпели. Но ему всегда, всегда было мало. Он начал забывать о всяком приличии. Моментально сжирал свою порцию, тут же включал магического щенка и опять просяще смотрел на кого-то из старших. Ему, конечно, давали. И он тут же накидывался, как боров на кормежке. Уже зная наверняка, что ему отпишут добавки, стал жрать как можно быстрее, чтобы успеть заглотить больше за раз. Как-то ловко умел расширять свою глотку, что полные ложки сухой и черствой каши проскакивали там безо всяких задержек. Подносил к себе, подбородок держа чуть приподнятым, и запихивал, смотря в потолок, полную ложку в пасть чуть ли не до ее середины, быстро высовывая уже пустую и гладкую. В это время его глотка, как у удава, расширялась, и он один неуловимым движением проталкивал варево внутрь. Фокусник!
  Очень скоро это начало надоедать. Его жалкий вид для добавки откровенно бесил. Первым не выдержал Леха Пономарев:
  - Сука противная! Как ты можешь так жрать? Тварь! Положи ложку! Я тебе дам, блять, добавку, - кричал он на всю столовую и тянулся за половником, чтобы треснуть по его тупой голове.
  Заступился Антоха Титов, командир отделения Лапши. Успокоил, мол, не надо так, парень молодой, кушать хочет, не обращайте внимание. А так как Антоха был кмс по рукопашному бою, то ввязываться в битву с ним ради прожорливого бобра особо никто не хотел. Это также сыграло свою печальную роль, и любви к Лапше не добавило.
  Вообще, стоит рассказать кое о чем поподробнее.
  В течение этих месяца-двух, в роте сложилась простая и понятная иерархия. Четыре группы, в каждой смешанный состав из молодых и старых солдат. Внутри группы старые напрягали свою молодежь и не позволяли это делать всем остальным. Но гладко было на бумаге...
   Например, в третей группе пять молодых, включая Лапшу. Почти полсостава молодежи вообще. А уж совсем для смеха скажу, что в нашей доблестной гвардейской второй группе молодой и вовсе был один одинешенек. И тот - половину службы болел, а другую половину делал ремонт на даче комбата, получив за это еще десять суток побывки домой.
  В армии же все работы, занятия, уборка расположения, территории и прочие офицерские нарезы всегда давались на группу. Взять молодого у соседей нельзя - они сами там заняты. Взять по фишке - это конфликт, а паритет штука хрупкая, соблюдать его важно для всех. В итоге молодых могли попросить в аренду, или купить за еду, например:
  - Антоха, я возьму у тебя двух бобров на уборку?
  - А у меня кто будет убираться? Неее.
  - Хорошо, с меня бэпэха.
  - Грибная, - уточняет он. - Куриную не люблю.
  - Ок.
  Но навечно не купишь, а месячную или полугодичную аренду не потянуть. Благо, в нашей группе был Петруччо, после известного случая работавший за троих всегда, везде и в любых условиях без пререканий. Также был Илюха Светлов, который хоть и слегка приподнялся, но веса в группе так и не имел. И был Карась, каким-то чудом попавший к нам бывший алкоголик и наркоман. Он не был физически сильным, и не был хитрее и злее остальных, потому работал по разным нарезам также без всяких претензий.
  В первой и четвертой группах молодежи хватало. Без шика, конечно, но очень даже вполне. Да и там имелись свои Петруччо и Караси.
  А, в общем и целом, нормальные парни служили нормально. Священное правило, которое надо усвоить любому призывнику: если ты во всех отношениях мужчина, в тебе нет гнили, подлости и червяков, иди и не бойся. А трудности это, во-первых, временно, а, во-вторых, только на пользу.
  Вернемся к Лапше.
  Чувствуя силу своего сержанта и прямого начальника Антохи, он и не думал меняться. Жрал как скот, вскоре полностью опустившись как в наших глазах, так и в глазах товарищей своего призыва. Постепенно, что и следовало ожидать, всем своим видом, глупым и недалеким поведением и безобразным для молодого солдата прожорством накалял весь коллектив. Наблюдая тогда за этой картиной со стороны, мог бы поспорить на миллион, что ему это с рук не сойдет, потому что, как правило, в жизни такие вещи всегда имеют забавную или не очень развязку. Вопрос лишь во времени.
  Долго ждать не пришлось. Он дал повод, настолько мощный и не оставляющий шансов, что будь даже кристально чистым до этого случая - все равно получил бы по полной...
  Произошло немыслимое - Лапша закосил от прыжков!
  На следующий день после боевой укладки и за пару дней до прибытия вертолета, тихо так, без истерик и показухи, постучался в ротную канцелярию и сказал замполиту: "Товарищ капитан, прыгать я не могу, у меня спина сильно болит, позвоночник ломит..." Дроч отправил его в санчасть. Надо ли говорить, что обследование отклонений не обнаружило? Лапша стоял на своем - болит и все, прыгать не могу и не буду. Глупо, конечно.
  Как только это стало известно, он моментально упал в глазах даже Антохи. Косить от прыжков это уже западло.
  Антоха завел его в бытовую комнату этим же вечером, и орал так, что дрожал потолок:
  - Что ты здесь забыл?! Нахрена ты пришел, если знал, что придется прыгать?! Да ты знаешь, сколько парней мечтало служить здесь?! Ты занял их место! Ты говно! Ты даже не обезьяна, ты выпердышь дохлого ишака!
  Пока он кричал, вокруг него собралось несколько старших. Кто-то молча смотрел, держа руки в карманах, кто-то добавлял свои пять копеек:
  - Вот до чего ты их довел! Смотри, кого ты защищал! - кричал скороговоркой Леха Пономарев. - Че объясняешь? Он тупой, сука, качать их надо! Расслабили, а они совсем охуели! - Маленький, плечистый злобный качек Леха, словно цепной кобель, пытался сорваться и разорвать Лапшу в клочья, но его держал Боровик, второй командир отделения в группе Лапши.
  - Не мешай ему, Леха, пусть сам с ним поговорит.
  - Че сам? Хренбомбсам! Глядя на Лапшу, бобры ваще слабанули! Будь у нас в группе молодежь, я бы показал, а то есть один, и тот больной!
  Лапша пытался что-то вяло сказать в свое оправдание, но у него не получилось. Ясно как Божий день - он косил. Косил от страха. И сам это понимал лучше всех остальных.
  Антоха сделал то, что и следовало ожидать - вначале просто лишил его своей защиты. В первый же обед после прыжков Леха Пономарев отлупил его половником и заставил съесть целый, битком набитый бачок литра на четыре перловки. В сухую, не запивая ничем! Но когда с ужасом все увидели, как Лапша пожирал его и готов был съесть еще столько же...
  Вообще весь состав молодежи третьей группы не отличался качеством. За исключением двух вменяемых, были откровенный тугодум Максимка и плакса Дзюга.
  Максимка сам по себе был нормальным солдатом. Простой такой, работящий деревенский парнишка. Наверное, слишком простой. За что конкретно его невзлюбили - не понимаю, но огребал он чуть меньше Лапши. Соображал туго - да, но чего тут такого. Может, лицо его не понравилось кому-то, а может быть, просто первым попался после Лапши. Здесь вообще очень просто попасть в число отстающих. И если в тебе нет того, за что можно уважать по-настоящему: силы, наглости, хитрости или ума - причина может быть вообще не нужна.
  Вот Дзюга причину имел. Настолько серьезную, что от вечных нарядов по очкам его спасала лишь животная хитрость. Звучит это дико, но правда - он плакал.
  Началось с того, что обладал фамилией, уж сильно непохожей на русскую. В довершении к ней, имел выразительную южную внешность, разговаривал с легким акцентом. Призвался из Белгорода и всем всегда говорил, что он русский. Может быть, так и было, черкасские гены дают о себе знать у многих хохлов и представителей южных краев нашей Родины. Но много ли в армии знатоков этнологии? С ходу прозвали Чуркой, стали задирать. Он огрызался и тут же отхватывал. "Я не чурка, я русский!", говорил, рыдая. Его отоваривали уже за это и намного сильнее. Но был Дзюга очень шареный и хитрый, потому и выкручивался изо всех передряг.
  Коллектив чувствует кровь, слабость. Ей был Лапша, причина и повод, потянувший за собой остальных молодых. Открыв своей глупостью ящик Пандоры, он затопил либеральную партию в коллективе старшего призыва. Теперь даже сторонники самых либеральных течений в роте думали: "слабанули, бобры, совсем жизнь легкая стала, ну мы вам устроим..."
  Армия тихой сапой взяла свое, год призыва, два - без разницы. Что ты не делай, как не крути, но старшинство, дедовщину, убрать невозможно, даже имея самые благие намерения. Это система.
  Если по первости оба сержанта третьей группы - Антоха и Боровичок - очень грамотно подходили к воспитанию своей молодежи. Сдержанно, как по учебнику. Даже закралось смелое мнение, что кто-то из них почитывал на гражданке Макаренко. Но когда спросил между делом, Боровик, как грамотный, сказал, что это какой-то известный биолог, а Антоха, что, мол, каратист. Однако, они честно пытались их воспитать. Диктовали конспекты в личное время, объясняли теорию, подсказывали, что и как нужно делать на практике. Прямо, эталонный советский сержант из послевоенных фильмов про армию. Смешно, конечно, но результат один - никакой. Молодые тупили, а знали порой даже меньше, чем их товарищи из соседних групп. Хотя и те далеко не блистали.
  Результаты подготовки в целом по роте упали - утаить их было нельзя. Ведется строгий учет. Замполит, как всегда, видел причину в отсутствие дисциплины - занимался бессмысленным дрочем втрое сильнее, но результат не приходил. Командирам группы было, как всегда, слегка до балды. Только один человек знал, в чем причина и хотел разобраться.
  Новый старшина как-то, наблюдая за всем этим срамом, собрал всех, кроме молодежи, и разразился пламенной речью. Он редко кричал, а еще реже давал наставления, но в этот раз его мягкий, по сути, голос звучал как железо:
  - Страх, бля - вот основной движитель в армейской выучке! Если ты, сука, знаешь, что за проваленный норматив тебя вместе с товарищами качнут в сушилке, пока, бля, в обморок не упадешь, или за незнание предмета ты будет вспоминать его сидя, епта, на невидимом стуле, руля в руках тренажерным блином, сука, килограмм на двадцать, ты все будешь делать только на оценку пять! Причем быстро!
  Старшина распалялся, видно, все вокруг происходящее задело его за живое. Редкий офицер хлебнул срочной службы, но старшины и прапорщики - все оттуда. И никто, как они, не знали этот вопрос лучше всех вместе взятых.
  - Да, епта, солдату в армии живется тяжко! На любой раздаче. Тебя постоянно, бля, заставляют что-то делать, чего ты ну никак не хочешь, дрочат, короче! Рано вставать, бегать, прыгать, что-то учить, ходить строевым, петь песни, наводить порядок. Нахуй ему это надо, да? Ему хочется поспать, полежать, отдохнуть, бля, поболтать в курилке с друганами, вкусно пожрать, сука! Дома мамка все делала, он не напрягался, а тут? И что он выберет сам, а? Порядок в голове, и чтобы его там завести есть неприятное слово - надо, бля! НАДО! Вот поэтому здесь выбирают за тебя и заставляют делать то, что НАДО. А если ты сопротивляешься, сука тупая - быстро припишут лечебного пиздюлятора или благодатной сушилки. Неотвратимость наказания - это важно! Потому любой, самый тупой и ленивый балбес, сука, вдруг открывает в себе глубины ума и недюжую прыть.
  Несмотря на обилие брани, с ним было сложно не согласиться. Мы, допустим, много учили чего. Предметов хватало, о чем говорили исписанные горы макулатуры. Саня как-то признался мне ночью на фишке в лесу:
  - Знаешь, Диман, я вот отучился в школе и в ПТУ, он за все это время столько не писал и не учил, как здесь за полгода... Не только учил, но и отвечал все на пять. Ты это... Представь, если бы нас так учился раньше, я бы в институт поступил забесплатно... Да... Ебанут по голове табуреткой, если не ответишь, или заставят с гирей в упоре лежа вспоминать!
  Стрелок был прав, все знали, за незнание предмета огребешь как ты, так и твои товарищи. Просто до кучи, ибо коллектив - дело святое.
  Такого понимания молодежь третьей группы первые месяца полтора-два была лишена. Нервы у обоих сержантов в третьей группе стали сдавать и все быстро встало на место.
  Никогда не понимал такого вопроса неслужившего парня к служившему: а как там, в армии, дедовщина есть? Бьют ли? Как кормят? Много ли делать нужно?
  Дело в том, что везде по-разному. Абсолютно. Даже года и сроки призыва по большому счету ничего не решают. Даже внутри одной отдельно взятой военной части порядки, правила и, порой, солдатские понятия могут различаться как день и ночь. Также и уровень жизни. Внутри батальона в каждой роте свои устоявшиеся правила. Более того - даже внутри одной взятой роты солдаты разных групп, взводов могут жить абсолютно по-разному.
  Так было у нас, так было и у нашей молодежи. С третьей группы первые пару месяцев служила куда легче всех остальных, хотя и их товарищи не шибко потели. Но хорошее люди не ценят, потому случилось так, как случилось.
  Отбой. Старший состав ковыряется в телефонах и аськах, у кого нет - просто трепят с соседями; молодежь радуются прошедшему дню, предвкушает сладкие сны о доме, заскучавших подружках и вкусных пряниках.
  Антоха возвращается из умывальника и вдруг подает команду "Подъем!" молодым своей группы. Затем сразу же "Упор лежа принять!" и под счет на "раз-два-полтора" приступить к выполнению упражнения.
  Для них - шок! Первый раз такое за почти два месяца службы. Стоять в упоре лежа не очень удобно. Неокрепшие телеса начинают дрожать уже минут через пять, колени сами по себе опускаются вниз, все тело наливает свинцом так, что слабые руки едва держат его, пот градом образует куцые лужи на дощатом казарменном полу. Парни начинают кряхтеть, мычать, сопеть. Дзюга из дальнего кубрика подает едва различимые всхлипы.
  - На кулаки встать, сссуки! - орет Антоха. - На кулаки, я кому сказал!
  На кулаках стоять тяжело. Чтобы не ощущать боли на костяшках пальцев, вдавливаемых весом тела в жесткий деревянный пол, нужно заниматься этим не один месяц кряду. Пока же - больно, действительно больно. Пот стекает по рукам и прямиком попадает в растертые ссадины на кулаках, такие могут заживать еще пару недель и ужасно болеть при каждом удобном случае, коих за день - не меньше десятка.
  Первым падает Дзюга. Боровичок подходит к нему и спокойно пробивает куда-то по голове. Он не кричит, а просто объясняет:
  - Если не поднимешься - пожалеешь.
  Дзюга трясется, сопли, слюни и слезы мешают дышать, но подозрительный тон и страх перед неизбежным экстерминантусом открывают второе дыхание.
  Падает и Лапша. Ему не повезло, он находится в метре от Антохиной койки. Тот вскакивает, хватает его своими клешнями за лицо и начинает что-то орать. Затем, не выпуская, бьет по нему же своими коленями, затем руками по спине, по шее, опять по лицу, поднимает, бросает через бедро куда-то в проход и пинками ставит упор.
  Утро. Подъем. Ухмылки. Лапшу покусали злобные пчелы. Одна половина лица ужасно распухла, все, целиком, от бровей и до подбородка. Кожа покраснела, натянулась, блестит. Глаз не тронут, даже и не заплыл. Надо отдать ему должное, он не плакал и не выглядел обиженным жизнью. Вообще, похоже, был оптимист.
  Пришел старшина. Увидел Лапшу. Вызвал Антона к себе в каптерку. У того была заготовлена чудная история: боец утром пошел в сушилку, там темно, ударился левой стороной лица о железный крюк. Боец стоял рядом и все подтвердил - да, было так.
  Старшине до балды:
  - Ок, епта, я не против, но если придет ротный - сам с ним разбирайся, бле.
  Пришел ротный. Увидел Лапшу. Вызвал Антоху к себе в канцелярию, выслушал эту чудную историю и коротко сказал: "Пять минут времени. Если не узнаю правду - вам всем пизда". Антоха первым делом бежит ко мне: "Диман, спасай, выручай, че ротному говорить? Совру - болты, не совру - дизель!". Я ему, мол, до тебя у ротного таких случаев было миллион, он не первый год служит. И каждый второй придумывал про сушилку. Ты че, типа, в самого умного решил поиграть. Скажи как есть, ну, накажет, но дизбатом тут и не пахло.
  Он шел в канцелярию как на расстрел. Через пять минут выходит довольный, счастливый.
  - Ну, че там, - спрашиваю.
  - Рассказал, как было! Думал хана! А он мне: Антон, если уж ты и бьешь их, сучье вымя, так делай, чтобы я синяков не видел и вообще об этом не знал.
  Теперь чуть ли не каждый вечер он ставил Лапшу в упор рядом со своей койкой и заставлял отжиматься. Одной рукой лазил по интернету в мобиле, а другой, обмотанной в полотенце, лупил его, не слезая с кровати за дневные провинности. Снизу, сверху. Только голова туда-сюда прыгает. Пройдет так минут десять, Антоха включал на телефоне фонарик, хватал его за лицо и светил: нет ли синяков? Если что-то замечал, ковырялся в тумбочке и доставал специально купленную мазь.
  - Беги в умывальник. Две минуты времени.
  Лапша вскакивал с тюбиком в руках и бегом возвращался с намазанным лицом, после чего все продолжалось, пока Антоха не засыпал.
  С ним рядом всегда был его верный друг по несчастью - Максимка.
  Как уже говорил, он мне нравился. Спокойный такой, простой и незаковыристый молодой деревенский парень. Говорил чудно, голос у него был смешной, но как человек - честный, порядочный. Туговат, конечно, иной раз как дите малое, но что здесь такого.
  Заступаться за чужих молодых не по понятиям, все равно, что за чужую жену. Я не курил, потому подкидывал ему сигарет, иногда прикрывал, но чаще всего подбадривал словом, советом. Как и любой молодой, попавший под пресс, он много не понимал. Дневалит как-нибудь на полигоне под грибком холодной ночью рядом с палаткой, выйду подышать, а он спросит что-нибудь наподобие:
  - Почему здесь так, Дим?
  Блин, знакомый вопрос, успеваю сообразить.
  - Как так?
  - Люди жестокие такие.
  - Везде такие.
  - Нет, у меня дома другие люди.
  - А сколько тебе лет-то?
  - Восемнадцать.
  - Значит, считай, до восемнадцати везло.
  - А почему ко мне так относятся плохо? Что я им плохого сделал?
  - Какая разница, Максимка? Надо терпеть, выбора нет. Это же армия. Тем более ты же - разведчик. И чем тебе здесь будет труднее - тем будет легче дома.
  - Почему?
  - Потому что ты уже это перетерпел и закалился.
  Он не понимал.
  - А если я не вытерплю?
  - Вытерпишь. Я же вытерпел. И все остальные вытерпели. И Антоха ваш также терпел, может, даже больше. Я его молодым видел, он вполовину от щас был какой. Вы ведь попали на легкие хлеба.
  - А у вас как было?
  - Ну, к вам по-человечески ведь все равно стараются относиться. Я с тобой говорю и ничего, да? Со мной бы так никто говорить не стал, - смеюсь я. - Вот на пинки и издевки ты не смотри, плюнь на них, оно пройдет - гарантирую.
  И так о нескольку раз. А как-то он мне даже заявил:
  - Когда ты уволишься, буду скучать.
  Я не нашелся тогда, что ответить, потому промолчал. Жалко было. Вскоре на одном из построений кто-то даст ему ботинком по ноге - есть такая шутка, бить армейским ботинком сзади по икрам. Короче, попали не туда, выбили мениск. Так и ходил, хромал, бедолага. Но отслужил хорошо, перевелся куда и хотел - в повара.
  
  37.
  
  Близился дембель. Почти что два месяца. Отношения в роте спокойные. Наш случай с Сёмой был трижды забыт, потому, что после нас было несколько похожих залетов. Так сложилось, что в роте народ собрался особый. Алкоголики, раздолбаи, тунеядцы. Самая задроченная рота - по той же причине - лучшая по боевой подготовке. Выходные дни для нас, как правило, не существовали совсем. Во всей части офицеры отсутствуют, старые солдаты проводят личное время, мы же часами тарабаним шаг на плацу. Вокруг ходят товарищи из соседних подразделений и молча сочувствуют, а кто-то смеется - ну, ваша совесть.
  Не скажу, что провести шесть часов строевой в воскресенье большая нагрузка, но неприятно. Вся неделя - тяжкий труд, мало сна, много бега. Выходной - тоже самое. Неприятно физически, неприятно морально, потому что замполит под строевую подводит абсолютно нелепые поводы.
  Он вообще любит оставаться в бригаде. Играет в компьютер, а как надоест - построит роту и дрочит. Можно просто часами стоять, можно весело поиграться в "подъем-отбой", можно побегать вокруг Бригады, а еще лучше с матрасами и на вытянутых руках. За что? Просто так - скучно.
  Ждешь-ждешь так спокойной жизни, а она не наступает. По программе остался один единственный полевой: сдача итоговых годовых нормативов уровня Бригады. По ее результатам будет выведена лучшая рота и лучший батальон. Потому готовимся к выходу, как к финальному аккорду этого непростого года солдатской жизни. И хоть до дембеля еще ровно два месяца - считай, ничего. Полигон, сдача нормативов, после - рабочка на месяц, а там уже и отправка домой.
  Убыли утром субботы. Бодрым маршем дошли. Погода осенняя, мерзкая. В лесу холодно, сыро, моросит мелкий дождь, трава сырая, ноги промокли, в ботинках противно хлюпает влага.
  На месте замполит дает вводную - будем забазироваться в лесу. Отлично.
  Что такое "забазирование"? Это особый норматив, свойственный только подразделениям специальной разведки. Вещь, отражающая основы их боевого применения. Я не имею военного образования, но примерно на словах это выглядит так.
  Подразделения разведки и спецназа ВДВ, к примеру, осуществляют тактическую разведку, действуя до 50 км (если мне не отшибает память) за линией фронта. Все обучение и тактика построены, опираясь на это. Ведь действуя неглубоко, всегда можно вызвать подкрепление, артиллерийскую поддержку или эвакуацию. Всегда же можно быстро свалить. Срочность выполнения всех задач - как правило, суток трое, не больше, это и исключает обустройство в глубоком тылу долговременной базы. Чтобы переночевать, есть "дневка". Это место краткосрочного базирования группы на дневной или ночной отдых. Классический пример дневки: сооруженная из жердей, веток и листьев односкатная конструкция, шалаш. Нужен, чтобы переждать, отдохнуть несколько часов, не будучи обнаруженным противником. Дневки нам хорошо известны. Если ночуем в лесу, сооружаем их. Обнаружить даже в десяти метрах ее очень непросто.
  Здесь же подразделения изначально создавались для ведения оперативной разведки. То есть для длительного действия в глубоком до полторы тысячи км тылу противника. Включает в себя как подрывное действие среди местного населения, формирование партизанских отрядов среди лояльно настроенных лиц, так и агентурную разведку, диверсии на ключевых промышленных, инженерных и военных объектах противника. На это уходят месяцы. И для того, чтобы осуществлять все это в должном объеме, необходимо уметь обустраивать подобные базы. Не на день-два, а минимум на неделю или месяц. Такую, чтобы имела все необходимые условия, при максимальной скрытности. Поэтому, к ней предъявляются жесткие требования. Все они и включены в выполнение норматива. И пусть его сложно приблизить к боевой обстановке, но даже так занятие весьма непростое.
  Двадцатикилометровый марш входил в начало учений. По легенде, группу якобы десантировали в некотором удалении от места. Умеренный лес. Разведчики во главе с командиром выбирают подходящее многим условиям место для базы.
  Группа разбивается на три зондеркоманды. Двое находятся в охранении, наблюдая за местностью. Пять-шесть копают яму нужного для группы размера. Глубина метра два, два с половиной, стороны также два-три. Отрытую землю выносят на плащ-палатках как можно дальше от базы, рассыпая ее там равномерно. Еще пара человек занимается добычей необходимых жердей и бревен для крыши, пола и несущей конструкции. Внутри обустраивают основной и запасной выходы. Когда основа готова: делается настил, возводят несущие балки и кладут крышу. На бревна - клеенку, на нее - остатки земли. Все это утаптывают и закидывают валежником и листвой. На все менее суток. А надо еще обустроить тайник, место для связиста, обязательно - туалет, не для блажи, а опять же, для скрытности.
  Мы почти уложились. День упорной работы на холоде и под дождем. Доделали ранним утром. Получилось очень даже вполне: звали парней из соседних групп попытаться ее обнаружить. Ходят по "крыше" и никто не поймет, что под ногами целая база.
  Понятное дело, если возводить на месяца - необходим уже сруб. Но это уже из разряда серьезной партизанской войны. Если группа живет в одной базе около месяца - полностью замаскировать ее нахождение там почти невозможно. Потому классический вариант это минимум удобств, максимум скрытности на срок до двух недель, дальше - смена базы и обустройство новой на значительном удалении.
  Надо сказать, что приготовление базы это лишь полдела. Обеспечение безопасности группы жизненно важно, и достигается оно множеством тренировок.
  Обычная вводная: "Группа, к бою!", расчетное время - секунды. Выглядит примерно так. Разведчики, делясь попарно, осуществляют круглосуточное боевое охранение базы. Один находится рядом, второй - на удалении метров двадцати в направлении наиболее вероятного появления противника. Проход к базе в идеале один и он закрыт дежурящим в укрытии разведчиком. Это и есть "фишка" - нора, обнаружить в которой разведчика почти невозможно даже днем, находясь в полуметре. Так вот у обоих наблюдателей радиостанции, ночью есть приборы ночного видения. Случаи подачи сигнала строго определены и отработаны. Если возникает опасность, первый подает команду, ее дублирует второй, находящийся у базы, будя остальных той самой вводной "Группа к бою!". Спящие разведчики на автомате, уже ничего не думая и не соображая, как дикие кабаны, без шума и крика выскакивают наружу и ночью, в темноте, строго занимают заранее заготовленные ими же места для круговой обороны. Спал ты, понимаешь, на базе, никому не мешал, тискал полуголых девиц где-нибудь на теплом пляже Майами, пил коктейль, заедал его пряниками, а просыпаешься уже в бойнице, наблюдая за своим сектором через прицел автомата - чудеса, достижимые сотнями тренировок.
  Во время забегов к бою, обнаружился серьезный недостаток нашей конструкции. Мы отрыли ее неглубоко, потому что наткнулись на глину, внутри было тесно как в танке. Спать оказалось совсем неудобно. За козырные места у стенки едва не доходит до драки. Спальников - девять штук на одиннадцать человек. Почему? Все просто - двое же всегда в охранении снаружи. Железная логика.
  Со сменой фишек тоже каждые два часа получается лажа - вылез ты из одного спальника, залез в другой, и пока найдешь его там, в тесной норе, где чуть светлее, чем у негра в известном месте, разбудишь половину группы и пройдешься ботинком по паре-тройке спящих лиц.
  Сами спальники это отдельная песня. У них предел комфорта +10,+15 градусов. Туристы поймут. Это значение окружающей температуры, при которой ты не задубеешь внутри. И никого не волнует, что в ноябре опускается до нуля - это сейчас, осенью. Зимой же и вовсе что он есть, что его нет - один хрен. К тому же они растрепаны до предела. Новыми их видали призывы лет за пятнадцать до нас. У половины нет молнии и, получается, толку от него еще меньше. Задача номер один в такой ситуации - вырвать себе тот, что получше. И как всегда здесь самый хитрый, злой и проворный будет мерзнуть значительно меньше, чем все остальные.
  Первую ночь заступил в охранение в первую смену - она самая лучшая. Скинулись с напарником, выпала дальняя фишка. Даже и не помню, когда мне везло, постоянно попадаю именно так. Сидеть там не получится - погода дождливая, земля сырая насквозь. Посидишь часок - и привет геморрой. Летом еще веселее - змеи ползут на тепло. Только опустишь седалище, а вокруг шорохи разные, того и гляди кто-то вопьется в твое полупопье зубищами. Приятного мало, потому либо стоять, либо на корточках.
  Ночью в лесу одному скучновато. Тоскливо, холодно, хочется спать. Время не просто ползет, оно тащится как пьяная, сонная черепаха. Мысли о разном: о дембеле, доме, о теплой кроватке, о бане и вкусной горячей еде. Назавтра сдача базы комбату и целый день тренировок...
  Слышу - вдали от меня жуткий треск, все ближе и ближе. Там же колючий густой кустарник и так через него может ломиться только стадо слонов! Идет на меня. В руках - винтовка, но здесь не стрельбище и она без патронов. Только штык нож. Пост покидать никак невозможно, но что-то упрямо несется как раз на меня. Срабатывает радиостанция:
  - Фишка базе на прием, фишка базе на прием...
  Это Саня, напарник.
  - Что там у тебя?
  - Хер его знает...
  - Поднимем группу?
  Не успел я подумать, трескучее нечто выскочило из кустарника и пробежало в пяти метрах от меня. Здоровенный секач, сука. Кто из нас испугался сильнее, не знаю, но кабан деловито хрюкнул и угнал прочь на первой космической.
  - Бля, это кабан... - отвечаю, облегченно вздохнув.
  - А че он так шумел так?
  - Потому что здоровый, сука.
  - Ладно, до связи...
  Наскоро сменился. Поспать не удалось, ночью группник устроил опять тренировку по отражению атаки, бегали часа три, пока не рассвело. Утром проснулись в холодной, промерзлой берлоге, уставшие, мокрые и злые как псы. Так каждый день, каждую ночь, всю неделю.
  Теория и практика засад, налетов и диверсий. Занятия по минированию объектов, расчет и вязка зарядов. Спим мало, постоянно холодно и вконец уже задолбал этот холодный осенний дождь. Осталось самое сложное - добить нормативы и сдать зачет. В основе его пройти на время тропу разведчика (имитирует пересечение границы) и сразу же осуществить ночной поиск: необходимо быстрее всех обнаружить базу противника, устроить засаду на вражескую колонну и уничтожить налетом узел связи.
  Но прежде всего этого произошел замечательный случай...
  Конечно, перед днем зачета надо было бы хорошенько поспать. Когда получится в следующий раз - неизвестно, а силы нужны. Но дурная голова ногам покоя не дает. Идею напасть на первое КПП полигона подал парням я, разработал хитрый план и возглавил операция тоже.
  На полигоне служил комендантский взвод. Солдаты, которых забраковала бригада. Они не прыгали, не бегали и даже не стреляли за всю службу ни разу. Тупо - работали и несли наряды.
  План был прост. Зорндеркоманда нашей гвардейской трижды краснознаменной ордена Суворова диверсионной дембельской второй группы совершает скрытный марш-бросок к первому КПП полигона, захватывает несущих там наряд бойцов, связывает их, докладывает дежурному о захвате и аки бэтмены скрывается в ночи. От каптера по кличке Щука поступает предложение еще и коллективно опорожниться в будке для пущего эффекта, но общим советом решили от этого отказаться. Чтобы нас потом не опознали - лица скрываем, кто чем может.
  Первая часть плана была выполнена идеально. Ближе к полуночи мы уже сидели в засаде и вели наблюдение за КПП. Было нас пятеро. Я, Спартак, Антоха Титов (был придан нашей группе по болезни другого комода), каптер Щука и Саня.
  Наряд КПП, вопреки своим обязанностям, наглухо закрылся в своем помещении изнутри. Время позднее, никто к шлагбауму уже не подъезжал, потому проникнуть внутрь можно было либо хитростью, либо тупо сломать дверь. Будка новая, основательная, большая, в два кирпича. Ломать - не наш метод, решили выманивать. Создавали шум и прочее разное, но парни внутри наотрез отказывались проверять то, что происходило снаружи.
  Решили отвлечь их у заднего окна, пока Саня ножом аккуратно выдвигал шпингалет их двери. Его услыхали - у дежурного не выдержали нервы и он с криком "кия!" и ударом ноги едва не лишил Саню пальцев. Стекло на двери осыпалось, а дежурный со штыковой лопатой внутри размахивал как бешеный викинг, рискуя поранить как нас, так и себя, в первую очередь. Дело запахло говном, за травму наряда мы могли ответить уже по серьезному. Команда "отход" и наша зондеркоманда уже пробиралась сквозь лес назад к своей базе.
  Лица были закрыты, помимо нас в лесу располагалось еще пара сотен солдат, потому ловить было некого. Все продумано. Все, кроме каптера Щуки. Этот оладух решил сократить и поперся один по лесной тропе, где и был замечен кем-то из офицеров, а так как он один из нас нацепил маскхалат (ибо понт для каптера дороже любых денег), то наутро его, проходящего мимо группы офицеров в этом же маскхалате, подозвали к себе. Будь поумнее - ушел бы в отказ. Я не я и лошадь не моя, ничего не видел, ничего не знаю! Но его также взяли на понт. Он раскололся, сдал меня и Антоху в придачу.
  Стоим у базы, готовимся. Я думаю, как максимально облегчить свой рюкзак перед зачетом. Шутка ли - сутки, а то и больше, таскать много ненужного за плечами. Вдруг - ротный, за ним Дроч. Ни одна цензура не пропустит в печатном виде весь спектр высказываемых ими слов. После недолгой вступительной речи, он предложил нам купить на троих ведро вазелина, ибо дембель будет тугой и нескорый...
  Мы понимали, вина в том, что попались. В том, что взяли Щуку, сдавшего нас при малейшем нажиме. Но в глубине души он, конечно, был рад - дерзость и желание совершать подобные вещи, несомненно, отличало солдат его роты от всех остальных. Потому за дембель я особенно не переживал. Но вот Капитан Дроч...
  Он дождался убытия ротного и сразу же показал себя. Схватил подрывную машинку и запулил ее прямо в меня, попал в ногу, будь неладен, теперь хромать. Затем разразился закрученной речью, в конце которой нарезал нам страшное:
  - Ты, - на Антоху, - понесешь мое оружие! А ты, - на меня, - понесешь мой рюкзак. Тебя сменит Щука, может быть.
  После слов его волосы на моей заднице приняли строевую позицию. Что меня ожидало, я уже понимал, но отказывался в это верить. Идти на норматив с двумя рюкзаками - это очень невесело.
  Рюкзак разведчика, уходящего на несколько суток, весит все со всем около тридцати килограмм. Он объемен, к нему приконтрован (привязан) туристический коврик, бушлат и многое разное из того, что не влезет внутрь. Плюс оружие.
  Я стоял и печально смотрел на свой рюкзак и не брошенный мне под ноги рюкзак Капитана Дроч, думая о том, как я буду нести их целые сутки. Поместить оба за спину никак не получилось. Тогда попытался держать второй на плече за правую лямку - бесполезно, соскакивает, да и здорово перевешивает на сторону. Тогда применил голову - в смысле - определил рюкзак Дроча туда, на нее, а руками придерживал сверху за основание плечевых лямок, чтобы не соскочил.
  Когда водрузил все на себя, стало совсем уж невесело. Если меня в таком виде кто-то толкнет, я уже не поднимусь. До армии, бывало, ударно подрабатывал грузчиком и поэтому в переноске тяжестей знал толк. Частенько приходилось разгружать разные фуры. Берешь мешок с мукой весом в 50 кг и несешь его на плече, когда плечо устанет - на руках, когда поясница заноет - на голове, так и меняешься два-три часа, пока не окончишь разгрузку. Упадешь потом куда-нибудь и ощутишь легкость тела, не обремененного лишним весом.
  В этот момент, с рюкзаком на голове, меня и прихватил приступ внезапной тоски по былым временам. Шея затекла почти моментально, уменьшилась в размерах и по-черепашьи вдавилась куда-то внутрь. Голова с шеей они вообще не для этого... В общем, чтобы ощутить нечто подобное надо всего лишь взять пятидесятикилограммовый мешок, погрузить его прямо на голову и пройтись хотя бы сто метров. По удобству и ощущениям - почти один в один.
  На этот полевой выход и так повезло. В нашей гвардейской дембельской второй группе отправился в отпуск штатный командир Сенсей. Его место по собственному желанию занял Дроч. Так что даже без лишнего груза выход намечался не слишком веселый, а так и вовсе...
  Первая часть учений - проход на время по Тропе Разведчика. Что это такое? Участок местности длиной около восьмиста метров, половину которой ползешь. Состоит из разного рода препятствий, ям, рвов, тоннелей, колючей проволоки и высотных сооружений. Проходится группой, имитирует пересечение границы.
  До Тропы меньше километра, иду скрюченный в три погибели. Спина кривая, шея кривая, все затекло, дыхание сбилось, а удобней приладить никак не получится. В душе тлеет надежда, что замполит после Тропы заберет свой рюкзак. Во-первых, группа это единый организм, а если в ней кто-то едва волочит - это не есть хорошо. А, во-вторых, по нормальным понятиям в разведке личное имущество и особенно личное оружие каждый несет сам. Это как правило, как аксиома. Тем более если ты - командир, то ты есть пример мужества, силы, выносливости, стойкости и отваги для своих подчиненных.
  Перед Тропой скидываю свою тяжкую ношу. Проходим ее всем батальоном, погруппно. Как только одна завершила, отмечают время, ставят оценку, она уходит на поиск, ее место занимает другая.
  Легенда такая: по данным агентурной разведки в указанном квадрате 50 на 50 км расположена ракетная установка противника. Ее нужно обнаружить, выйти на связь с Центром, передать координаты и ждать следующих указаний. Есть определенные признаки местности и исходные разведданные, которые известны только командиру. Он всех ведет и от него на 99% зависит успех выполнения операции. В общем, чем быстрее найдешь - тем лучше с любой стороны.
  Тропу прошли мы неплохо. Лучшее время, хотя контролирующий офицер влепил штрафную минуту за разговоры, всю дистанцию надо молчать, используя только сигналы. Быстро построились и сразу на поиск. Мои ожидания не оправдались - Дроч не взял ни оружие, ни рюкзак. Ближайшие сутки мне придется мягко сказать нелегко. В строю стоят либо живые... Мертвым я быть не хотел, потому пришлось покориться.
  Первая контрольная точка - старое стрельбище. До него километров пять, может, семь. Первый раз идем с замполитом. Он упражняется в дроче, выдавая внезапные вводные: "группа, к бою!", "группа, внимание!", "группа, в атаку!", "отход!" и так далее. Делать это с двумя рюкзаками особое удовольствие. Скидывать хорошо, назад одевать - не совсем. Пару раз плюхаюсь как последняя пьянь. Парни, идущие рядом, помогают, подбадривают.
  На старом стрельбище были минут десять, двадцать, пока радист проводил сеанс связи. Отдыха там хватило на полчаса. С темнотой резко и сильно похолодало. Свой рюкзак за спиной уже в принципе не ощущаю, только лямки врезаются в плечи. Но тот, что на голове, с каждым пройденным километром все больше и больше заполнялся свинцом. Замполит нарочно задал быстрый темп. Идет рядом со мной и с наслаждением смотрит, как у меня сбивает дыхание.
  Через пару часов по его поведению все поняли четко, он тупо не знает, где мы. Заблудились, епта, еще не хватало...
  Свои сомнения командир должен оставлять при себе и ни в коем случае не подавать виду. Иначе его неуверенность передается всей группе, боевой дух падает, а выполнение задачи становится под угрозу. Потому здесь следует сделать несколько уточнений.
  Во-первых, Капитан Дроч - замполит. Обучался он в военном училище на замполита. Потому очевидно, что в тонкой науке специальной разведки по этой причине имеет пробелы. В отличие от штатных командиров групп, 90% которых в бригаду попали после факультета спецназа, он многому был попросту не обучен. А, во-вторых, ночной поиск в густой лесной местности, сам по себе является очень сложной задачей любому командиру, для достижения результата в которой требующий исключительных знаний и практического опыта. Тамошний лес - однообразен во всех направлениях на многие десятки километров, ориентиров мало, потому неопытные группники частенько блуждают в нем часами, а то и сутками.
  Замполит часто сверяется с картой, порой, подолгу стоит на развилках в явном недоумении куда нам идти. Через пару километров еще одна развилка, затем еще и еще. Начинает нервничать, то ускоряет, то замедляет темп. Мы понимаем, что вместо ракетной установки противника, мы нашли самую обыкновенную жопу, выход из которой совсем не так прост, как вход, мне же с двумя рюкзаками особенно.
  Становится холодно, ноль или около. Идем налегке, потные как скаковые кони. Остановишься так, пока замполит смеряется с картой, и моментально начинаешь дубеть...
  Есть разные люди. Мне куда проще пробежать три километра со штангой на одном плече и мешком картошки на другом, чем пятнадцать, но налегке. Есть спринтеры, есть стайеры. Вот я - первый. Потому длительная монотонная нагрузка разрывает мне мозг. Здесь главное ведь ни о чем не думать: сколько прошли, сколько осталось. Но у меня не получается, мозг, вражина, упорно накручивает страсти и умножает их на пять. Я прекрасно осознаю, что это не марш бросок, движение из пункта А в пункт Б. Это поиск. Искомый объект может находиться на ближайшей поляне, а может и в десятках километров отсюда. Есть квадрат местности, в котором непросто найти даже маленькую деревушку, не говоря про три условных грузовика. Теоретически, можно блуждать бесконечно, накручивая десятки и сотни верст, пока комбат не сжалится, не даст отбой и не засчитает задачу проваленной.
  Смотрю на часы - полпервого ночи. Значит, в пути мы уже шесть часов. Стараюсь припомнить, что я тогда ощущал, но не могу. Мозг со временем старательно убирает из памяти всякое неприятное. Пиши я на следующий день - развернулся бы не на шутку, а сейчас - не могу. Помню, что был хреново. Действительно так, по-взрослому. Помню, сравнивал с тем, что было раньше, и ничего подобного припомнить не мог. Даже ночные качи до блевотни и крови из носа в сушилке при +60 мне тогда казались значительно легче. Даже те сто километров по жаре без воды - детский сад. Хотя даже шесть часов с мешком сахара на голове в темпе рыси по глубокому песку и нулевой температуре... Самый цимес был в том, что мы и не знали, сколько осталось идти, а еще наш командир своим поведением добивал остатки боевого духа доблестной дембельской группы.
  На счастье во втором часу ночи столкнулись с третьей группой старшего лейтенанта Чижова. Очень толковый и грамотный во всех отношениях офицер, который в принципе не мог заблудиться. В общем, сели мы им на хвоста.
  Чижов четко знал, куда нужно идти, это стало понятно всем сразу. Когда во главе уверенный командир - все встает на свои места, боевой дух растет, и всякие трудности становятся по плечу. Даже предательский мозг и тот начал выдавать приятные мысли о доме и скором, таком близком и неизбежном, как крах капитализма, дембеле. Хотя идти нам еще предстояло не мало, сколько завтра - уж точно не меньше, а на ночном лунном небе начали опять появляться могучие мрачные тучки.
  Вообще, командир может быть любым. Он может бить солдат ногами и руками, может гонять их до десятого пота сутками напролет, не давать им спать и есть, дрочить как ему вздумается. Но он должен, обязан своим поведением и своими поступками, своими словами и всем своим внешним видом вызывать уважение, быть уверенным в себе, непререкаемым, железобетонным авторитетом. За таким раненным командиром солдат полезет под пули, рискуя собственной жизнью, за таким командиром группа пойдет хоть в самое адское пекло, напевая веселые песни.
  Около трех обнаружили то, что искали. Выдвинулись к месту ночлега. Распределили фишки. И хоть спать оставалось немного, парни освободили меня от ночного дежурства.
  Упал как убитый. Не помню, как и сколько мы спали, проснулись - дождь. Армейские штатные спальники воду не держат. Мокрые, замерзшие, злые. Но все нормально, это уже давно стало привычкой. Взять гражданского - после такого он обязательно заболеет, простудится или вовсе подхватить пневмуху, здесь - хоть бы что! Закалка, настрой - сильные вещи.
  Выдвинулись утром. Следующий пункт - мост. На нем отработка нормативов по химзащите. До него часа два ходу. Оба рюкзака и форма сильно промокли, в ботинках неприятно хлюпает влага. Идти по мокрому глубокому песку в несколько раз тяжелее.
  Там дождь превращается в ливень, быстро выполняем нормативы и, не снимая резиновые плащи, выдвигаемся на засаду. Теперь я на легке, меня сменил Щука по приказу замполита. На мне теперь всего-то тридцать кг и оружие. Щука погрустнел.
  Засада успешно прошла. Три часа ожиданий на мокрой земле. Наша со Илюхой задача как снайперской пары отработать водилу Урала и УАЗа. Обстреляли, условно уничтожили условного генерала, ушли. Точнее - убежали. После налета или засады всегда уходим в отрыв. Далее по плану - выдвигаемся к базе. Там уже ждет командование батальона, чтобы принять зачет по налету. Несколько часов ходу и мы там. Получаем холостые патроны. Ко мне подходит замполит:
  - Ты в основной подгруппе минирования. Твой - центральный Урал. Вот тебе ЭД, вот подрывная машинка, вот "мина". Взрываешь электронным способом, как только огневая подгруппа уничтожит охранение.
  Короче, замполит не дурак. Самое сложное доверяет именно мне. Выбора нет. Голова не соображает, но заминировать и взорвать я могу уже даже во сне.
  В руках ИМ-100, она имитирует взрывчатое вещество. Чтобы подорвать ее электронным способом, нужно взять электро-дитонатор, воткнуть его внутрь, под картонную крышку, подсоединить линию к подрывной машинке, проверить ее исправность в холостом режиме и уже взрывать в боевом.
  Огневая подгруппа условно уничтожает охранение холостым огнем. Вместе с товарищем ползком пробираемся к машине, привожу "мину" к бою, закладываю под бензобак - все уже на автомате, мозг перестал соображать еще утром. Установка одна - уничтожить! Все сделал, пора уходить. В кустах проверяю, перевожу машинку в боевое и...
  Бабах!
  Жахнуло так сильно и мощно, что сам и не ожидал. Но время разглядывать нет - время бежать. Слышу сзади раскатистый крик гамадрила в брачный период:
  - Где этот долбойоооб! Ко мне егооо!
  Сердце екнуло. Кто долбоеб? Я, что ли? Замполит сообразил, схватил меня как арестанта и поволок к месту подрыва. У машины, склонив голову вниз, стоит командир батальона. Суровый мужик.
  - Ты куда мину заложил, долбоеб?
  Едва я захотел сказать "в метре от машины, товарищ майор!", как понял, что все это глупо. Прямо под бензобаком Урала полуметровая воронка, а сам бензобак взрывной волной вогнуло вовнутрь...
  Пока мысленно благодарил конструкторов этой военной машины, заложивших в ее узлы десятикратную прочность, комбат, вместе с замполитом, били по моей голове своими недюжими кулачищами. Но мне было не больно, потому, что представил я вдруг все это иначе: обломки Урала и ноги водилы на верхушках ближайших деревьев, и сразу как-то стало мне легче.
  На фоне некислых суточных напряжений, забыл я, что ИМ-100 называется так потому, что содержит именно сто грамм тротила и ее мощности с лихвой хватает, чтобы перебить пополам приличную сосну, а три, связанные в едино и подкопанные под высокую ель, выпуливают ее после детонации на несколько метров вверх. Сработал на автомате, а то, что налет учебный как-то забылось. Хрен с ней, с головой. Быстрее добраться до базы и отдохнуть.
   Сели кружком на бревнах для чистки оружия. Гена Каратист не заметил вставший поперек холостой патрон в своем автомате и нажал на спуск. Пластиковая пуля, не разбитая насадкой для холостой стрельбы, вместе с пороховыми газами пролетела в десяти сантиметрах от лица Илюхи Светлова. Чуть левее и оно превратилось бы в кашу. Вот так вот.
  Но не надо думать, что в армии несчастные случаи часты. Совсем не так. Просто в отличие от таких на гражданке, здесь им придают особое значение, ведут статистику и сурово наказывают виновных по каждому случаю. Причем за действия солдата ответит целый ряд вышестоящих командиров, вплоть до больших генералов. И если вам скажет кто-то, что армия безопаснее, чем гражданка - не смейтесь, вполне может быть именно так.
  На следующий день я был прощен за все свои прошлые и будущие проступки независимо от степени их тяжести. Итоговые стрельбы, на которых будет присутствовать командир бригады, и оценивать боевую подготовку двух лучших подразделений в части: нашей и одной из рот второго батальона.
  Комбриг расценил так, что для двух лучших рот в части надо устроить упражнение "Засада". То самое, которое стреляли при подготовке к учениям.
  Так уж вышло, что с бесшумного оружия лучше всех в роте стрелял именно я. Просто потому, что намного больше остальных трех снайперов еще при подготовке к учениям. Ротный, не долго думая, приказал выполнять мне упражнение для всех четырех групп сразу, а чтобы комбриг не заметил наш хитрый план, после отхода я должен бегом огибать наблюдательную вышку по длинной дуге сзади, лесом, кустами, и быстренько занимать место в головняке уже следующей группы.
  Ротный, как и подобает настоящему офицеру, не показывал и тени волнений. Чего не сказать про меня. Налажай со стрельбой - командира лишат премии, рота займет позорное последнее место и мне вспомнят все грехи от рождения. Потому пришлось вырвать нервы, сжать булки и думать о результате.
  Короче, засаду стрелять я умел и спустя несколько напряженных часов меня лично благодарили перед строем и наградили внеочередной увольнительной. Роту второго бата мы обстреляли вчистую. Один раз, правда, Илюха не попал из гранатомета по БМП, но комбриг не заметил.
  Утром субботы перед маршем домой пробежали десятку на время. После ударной недели она далась нелегко, да и бежали ее по военному, с оружием, противогазом и подсумком. После - маршем домой, точнее - в Бригаду. Все, программу добили, больше мы не увидим тебя, полигон. До настоящего дома осталось всего ничего.
  
  38.
  
  После длительного учебного периода в армии наступает короткий рабочий. Меньше месяца. Его смысл - подготовиться к новому учебному периоду. Кроме строевой и физо занятий в расписании нет. Каждый день все что-то красят, чинят, пилят. Чуть больше месяца до дома.
  Время дембельского аккорда. У всех он разный. Если проще, то командир может предложить скинуться группе дембелей, допустим, на новый телевизор для роты. Но обычно это выполнение каких-то работ. Илюха по образованию реставратор, потому декорирует помещение казармы. Рисует на стенах красочные картины с лозунгами из журнала "Братишка". Всем остальным ротный нарезал пошить маскхалат типа "Леший". Где-то по штуке на троих. Потому вечером расположение похоже на мужской кружок кройки и шитья.
  Скоро прибудет новое пополнение. По слухам, эту огромную кучу народа разместят в нашей казарме. Куда денут нас - неизвестно.
  Один из прекрасных ноябрьских дней ротный строит и объявляет счастливую новость: во время карантина вновь прибывшего пополнения, увольняющиеся в запас отправляются дослуживать на полигон, а мы уж с ним распрощались, ага.
  Погода сырая, холодная. Все бы ничего, но внезапно открылся кашель. Глубокий такой, сильный, как во времена моего карантина. Откуда взялся - не ясно, но порой легкие разрывает так, что вот-вот я их сплюну наружу. Командир в приказном порядке отправляет в санчасть.
  Осмотр проводил фельдшер, Саня, солдат моего призыва, не доучившийся на медицинском. С важным видом, нахмурив брови, он прослушивает меня стетоскопом.
  - Дело дрянь, - заключает уверенно и без всяких сомнений.
  - В смысле? Что случилось?
  - Пневмония.
  Какая, блин, пневмония? По бобрячке дышал ледяным воздухом и ничего, а тут - на тебе, за месяц до дома.
  - И че это значит?
  - Отправим на госпиталь. Там положат. Курс лечения двадцать один день, затем еще две недели восстановления.
  - Да у меня срок службы вот-вот на носу. Какой госпиталь, слышь ты, Доктор Хаус? Послушай еще!
  - Чего слушать? Булькает как в чайнике. Если хочешь, врач придет, послушает.
  Жду врача. Капитан медицинской службы, не помню фамилию, но мужик честный, хороший. Его предварительный диагноз без всяких сомнений - воспаление легких. Я хотел по-тихому встать на лыжи, но он уже позвонил командиру и предупредил, что завтра меня отправляют в госпиталь на флюорографию.
  Дело дрянь. Бегу к старшине, прошу вывести в город, в аптеку. Он ведет в свое личное время без всяких проблем. Покупаю самый дорогой антибиотик на последние триста рублей, отложенных на еду. За такие бешенные по армейским понятиям деньги я мог бы неделю питаться, а тут смотрю - в пачке всего шесть таблеток. Фармацевт, приятная женщина с умным лицом, сказала, что это очень сильная вещь, пить надо, в крайнем случае, одну таблетку в день. Пришлось ей поверить, выбора не оставалось. В умывальнике выдавливаю на ладонь все шесть штук и заглатываю кучей зараз. Аминь!
  Назавтра везут в госпиталь. Морально готов ко всему. Жду результата флюры в приемной. Выходит врач:
  - Такой сякой?
  - Я.
  - Все чисто. Назад на часть. Эти бумаги передай своему врачу.
  В санчасти с гордостью передаю бумагу тому капитану. Он недоверчиво смотрит и снова ослушивает.
  - Ни хрена не пойму... Легкие чистые. Че за чудеса, а?
  Прибежал даже Саня-фельдшер. Минут пятнадцать водил стетоскопом по волосатой груди и также пробубнил удивленно:
  - Первый раз вижу такое...
  
  38.
  
  Хорошо ли дослуживать на полигоне? Конечно, хорошо, думали мы. Рабочий период, никакой подготовки, меньше начальства. Капитан Дроч остается замполитом роты молодого пополнения. Красота, да и только.
  Собрали всю вещевуху, даже сумки с имуществом, собранным к дембелю. Боялись, что кто-нибудь устроит проверку и полетят в мусорный ящик заготовленные ранее новенькие дембельские камуфляжи с голубыми беретами, аккуратно запрятанные на дне спортивных сумок. Опасались воровства, потому что где они там будут храниться, никто не знал.
  Построение в Бригаде. Комбат дает указание, на Уралы и в путь. Помню, был пасмурный день, лил дождь, все промокли, но настроение радостное. Еще бы - все вокруг уже происходит действительно в крайний раз и скоро... домой.
  Но места в обустроенных казарменных бараках на полигоне для всех не хватило и с чьей-то подачи мы, единственные в бригаде двадцать человек на полтысячи, уходящих в запас, будем увольняться с палатки.
  Ко всему прочему, почти вся наши бобры остались капралами для прибывшей молодежи. На общем совете такое решение бригадного начальства было воспринято негативно. Ведь древний смысл любого карантина - подготовить еще вчерашнего гражданского человека к суровым реалиям армейской службы: дисциплине, субординации, стойкости и мужеству. Дать понять, что здесь новая жизнь, где первую половину от тебя требуется только подчинение, что думать тебе вредно, и делать ты все будешь в точности, как и твои товарищи, что до дома тебе далеко, а папа с мамой едва ли чем-то смогут помочь. И главное, ты должен понять, для того чтобы приобрести свою личность в армии ее нужно сперва потерять.
  Первые дни везде самые важные. И если тебя встречает такой же бобер, как и ты - чему можно научиться и что уяснить? Лица их еще отражают страх, неуверенность или полную глупость. Да, там были адекватные парни, на двоечку из пяти. Но Лапша или плачущий Дзюга в роли зверя капрала - это ли пример для молодежи? Может, я не прав, но тогда я такой не один.
  Получили спальники, покидали сумки внутрь палатки, наладили печь. Пока одни наводили порядок, другие пошли за дровами. Первые три дня воровали нарубленные с лесопилки и таскали их в сетках из-под картошки, взятых у повара.
  Прибыл ротный и дал команду облагородить территорию палаточного городка, рассчитанного на батальон. Осень, вокруг мокрая подгнившая листва. Много листвы. Старшина выдал поломанные деревянные лопаты для уборки снега и определил работать от обеда и до заката. Пока мы скребли и ковыряли сырую землю, мимо нас пробежали парни соседних рот играть в футбол. Правда говорят, переживают не что корова сдохла, а что у соседа жива.
  Уборкой листвы из леса мы занимались ближайшие несколько дней. Выносили ее на плащ-палатках опять же в лес. Там набралось ее столько, что хватило бы засыпать приличный бассейн. Подходили к концу наворованные у лесопилки дрова, и если мы не хотели замерзнуть - надо что-то искать.
  Вообще, большая армейская палатка удивительное инженерное сооружение. В ней без труда размещается полсотни людей, хотя снаружи так не сказать. По одну сторону ее двухэтажные деревянные нары, по другую место для имущества роты. Отапливается печкой, похожей на буржуйку, дым выходит через коленчатую систему труб наружу. Размером печка с ведро, чуть повыше. Сидит боец - истопник - перед ней, подкидывает дровишки, а вокруг всем тепло. На улице сырость, слякоть, ветер и холод, а внутри тихо, сухо и так приятно тепло.
  Истопники меняются. Понятное дело, быть истопником днем, когда все на работе - очень хорошо и почетно, совсем не то, что быть таковым ночью, когда все отдыхают и спят. Молодежи с нами три с половиной калеки, дежурят ночью они. А днем мы стараемся печь не топить - она потребляет немереное количество дров. Сгорает внутри все без остатка. Чтобы хватило на ночь нужно заготовить пару-тройку кубов. По этой же причине не растапливаем вторую печь, ибо тупо нечем топить.
  На лесопилке, похоже, местные обитатели в виде пары солдат и одного дикого прапора, заметили лажу и дровишки на ночь стали оберегать. Щука каптер же узрел красивую аккуратную кучу дров во внутреннем дворике местной столовой. Присмотрелись - дубовые чурочки, небольшие, как раз под нашу ненасытную печь.
  Этой ж ночью стащили, сколько смогли. Даже растопили вторую. Наконец-то спим без бушлатов - жарко. Утром наш штатный каптер, выгреб по полной программе от начальника столовой. Красивые дубовые дровишки были заготовлены на случай прибытия командира бригады. Для бани. Нарезали Щуке столько же дров такого же вида. Зато выдали пару нормальных пил и топоров. Ушли всем составом вглубь леса, вечером опять растопили вторую печь.
  Как-то приехал к нам ротный и тут же устроил бега. У меня не совсем прошел кашель, обратился к нему и попросил не бежать, ибо дембель скоро, а домой надо ехать здоровым. Он поинтересовался, есть ли еще заболевшие - вышли двое, Леха Пономарев и Мороз. Через пять минут мы дружно втроем под дождем роем яму для стрельбы с лошади стоя.
  Помню, как подморозило. Дров недостаточно, начальник столовой забрал нормальные топоры и пилу. Палатка изнутри вначале покрылась красивым сверкающим инеем, затем толстым слоем некрасивого льда. Абрам, наш бобер, примерз рукавом бушлата к ней ночью, отрывали по утру со смехом всей ротой. Оказалось, неправильно был налажен внутри процесс конденсата и циркуляции воздуха, потому, что не хватало лишнего слоя, утеплителя, палатка стояла "по-летнему". Один прорезиненный слой, тонкий, хорошо промерзает. Поэтому, чтобы не мерзнуть, по полдня уходит на заготовку.
  Провоняли дымом насквозь. Топить печь надо тоже уметь. Вот, накололи дров, а они сыроватые, днем дождливо. Если не просушить - они дадут в печи сплошной дым, а делать это нужно вокруг печки, обложив ее до самого верха. До конца этого сделать не всегда получается, так что лучше внутри дым, чем мороз. Бывало, зайдет дежурный по полигону с ночной проверкой, а внутри видимость на вытянутую руку, дым стоит - хоть святых выноси.
  - Эй, вы там живые? - спросит он, вытирая слезящиеся глаза.
  - Так точно, - ответит сидя у печи заспанный истопник.
  - Прекращайте, демоны, еще подохните все тут, а мне отвечать!
  - Замерзнем же.
  - Ладно, - махнет он рукой, - створки хоть не закрывайте.
  Признаться по первым своим полигонам и житью в армейской палатке меня пробирал нешуточный страх - вдруг, правда, уснешь тут, а разбудят в Вальхалле. Углекислый газ коварный, подлец, шуток не любит. Но в армии даже законы физики существуют по-своему. И если нормального солдата не берет мороз, жара, тухлая картошка и дубовая табуретка, то углекислым газом там и совсем не воняло. Болела по утру голова, и то - первое время...
  Куда неприятнее было замерзнуть. Армейская печка устроена так, что без вовремя подкинутых дров затухает почти моментально. Сидит солдат-истопник поздней ночью перед печкой, хочется спать, внутри потрескивает древесина, тепло и уютно, сон забирает коварно и незаметно. Просыпается такой солдат от лютого холода или от удара поленом по голове. Ведь кто истопник поздней ночью? Молодой бобер, уставший, голодный и сильно не выспавшийся. Спартак в свое время за этот косяк в ШМС отстоял пятнадцать часов дневальным на улице под грибком рядом с палаткой на почти тридцатиградусном морозе.
  Кстати, Спартак даже тут умудрялся страдать. По своей природе такой человек, что быстро худел и также быстро набирал вес. Получит зарплату - и как-то незаметно за три дня обитания в балдере его щеки вдруг округляются, денег нет - также внезапно худеют. А здесь нет балдера, лишь столовая. И если я, например, к качеству пищи давно потерял интерес, то он без бомжпакетов, мороженого и майонезика был как не свой.
  Зато здесь были свои повара. Достать хлеб вообще не проблема, но что-то серьезное, вкусное, сытное сложно. Начальник столовой - матерый волчара, старший прапорщик Селиверстов. Даже картошку запирал на ключ, который, прятал, наверное, хлеще средневекового рыцаря от пояса верности своей оставшейся дома жены. Но и мы тоже не пальцем деланы. Однажды почти у самого его носа мне удалось утащить пол круглого сыра весом килограмма на три. Селиверстов долго кричал и шумел, но уже было поздно. Другой раз таким же маневром уволок здоровенный шмат сала. Его было так много, что ели до самого дембеля и скормили остатки местному кобелю.
  Но самый ценный продукт при житье на природе - кофе. У меня была банка гражданского, переданная батей в увольнении, которое я получил от ротного за итоговую стрельбу. Наберешь в подкотелок воды, поставишь на печку, быстренько вскипятишь, кинешь ложечку ароматного, туда же отправишь несколько кубиков рафинада, сядешь морозным вечером на лавке перед палаткой и замечтаешь о доме... Правда, только не успеешь отвлечься, как тут же тебя теребят. "Дай кофейку!", заладят они. Потому кончился быстро, не прошло и недели. Зато было много гражданского чая. Его я люблю не меньше, в отличие от остальных. И хотя стреляли даже его, пачки смело хватило до дома.
  Редка радость для нас - субботняя баня. Грузили в машину и везли отмываться в бригаду, потому что полевую в виде резиновой палатки каким-то образом уничтожил местный кочегар.
  В бригаде после помывки оставалось с часок свободного времени. У кого были деньги - шли в балдер, у кого не было - сидели на лавочке перед баней.
  Там я и встретил своих бывалых сослуживцев из ГИО - Бубу и Медведя. Жили неплохо, делать им особенно нечего. Только Зига, налетающий, словно вихрь, давал им периодически высрать по ведру кирпичей.
  - С месяц назад заставил в ОЗК ползти от палатки до первого КПП по асфальту, - делится Буба.
  - Там же метров восемьсот, - уточняю уже безо всякого удивления.
  - А потом еще назад, - продолжает также спокойно он, как будто не он ползал там, а кто-то другой.
  - И че?
  - ОЗК в клочья. Потом рожали новые...
  - Куст там как?
  - Нормально. - Буба чешет затылок и пытается вспомнить. - Его Зига за что-то отпиздил на полигоне недавно. Кулаком ухо порвал слегка, - вдруг он заливисто рассмеялся. - Знаешь, как у этого...
  - У спаниеля? - поправляет Медведь.
  - Да-да, как у него! Болтается, такое, рватое.
  - Залатали?
  - Да. Щас почти и не видать. Вы-то, я слыхал, в ссылке?
  - Молодежь тут, весь бат в казармах, а мы в палатке, - говорю ему почти равнодушно.
  - Чую. От тебя воняет дымом как от рыбы копченой, - Буба смеется опять.
  - Сколько у вас молодых-то? - спрашиваю, смотря на часы.
  - Прикинь, двое. Нас десять, а их - двое. Да мы с ними хорошо. Смысл гонять двоих, ну?
  - У нас в группе вообще один. И тот больной.
  - Знаешь, какие мы этим двоим погремухи дали?
  - Ну?
  - Одного "Первый", другого "Второй". Эй, Первый, иди полы мой! Эй, Второй, упор лежа принять! - начинает дразнить он себя же и заводится заливистым смехом.
  - Прикольно. Как там Андрюхи с пятой роты?
  - Оба сержанты, ну ты знаешь. Рожи отъели. Вот у них красиво: семеро старых и почти тридцать молодежи. В балдерах жрут, по три сотки за обед отваливают. Фигли... Да и хер с ними, они и страдали, конечно, хуже нашего.
  - Ну, да...
  - Но и не так долго. Совсем. - Чувствую в его словах небольшую обиду. - А щас полгода с кровати не поднимаются. Ну ладно! Хотя неприятно...
  - Давай, - прощаюсь с ним, - пойду я, Жека, машина ждет.
  - Давай, Димон, скорого дембеля!
  Больше не видел его, так как уволили ГИО на пару дней раньше. Говорят, дружба закаляется не только в горестях, но и в радости. Радостей у меня с ними не было, только жесткие и мрачные месяцы суровой бобрячки, которые каждый старался забыть, кто как мог.
  
  До дома остались считанные денечки. Значит, самое время подготовиться к дембелю.
  Истинный смысл дембельской парадки отнюдь не в понтах, которые излучает едущий со службы солдат. Это в традициях еще царской армии, да и, наверное, любой другой - возвращаться домой надо чистым, опрятным; нужно надеть самое красивое, что есть у тебя. Это просто достойный поступок нормального человека.
  Понятное дело, со временем это явление было раздуто до невероятных размеров и история знает тысячи случаев, когда фантазии скучающих дембелей позавидовали бы все мировые дизайнеры. Во многих частях многих родов и видов войск вторая половина службы превращается в тупую рутину. Известно, что делает кот, когда ему нечего делать. Дембель же, в отличие от кота - наводит лоск и блеск своему дембельскому наряду. Масса свободного времени и широченный простор для фантазии! Ограничить его может лишь чувство меры и вкуса, те чувства, которые редко встречаются у заскучавших на службе солдат.
  У нас лишнего времени нет. Когда было немного - хотелось прилечь и поспать, поэтому если есть полчаса - лучше отдаться Морфею. Подготовка же дембельского наряда требует много дней упорного, кропотливого труда, свободного от нарядов, занятий и подготовки.
  Задача номер один: купить новенький камуфляж. Всем известно, что ходить старому солдату по части в таком не комильфо. Нужен именно старый, потертый слегка, отражающий всю глубину твоих армейских глубин, идеально сидящий по спортивной фигуре. В нем нет лишнего, все как надо - но с особенным шиком. Любой молодой сразу определит по такому срок службы. Но все это понятия в армейской среде, здесь другое - ты едешь домой. А там тебя не поймут знакомые, близкие и друзья, если ты припрешься в пусть и хорошо сидящей, но потрепанной форме.
  Вот почему нужен именно новый. Если раньше выбор солдата был невелик и заключался в нескольких вариантах уставных камуфляжей, то сейчас благодаря свободному рынку и старанием капиталистов от легкой промышленности, подобраться можно практически все. При желании, хоть в генеральском мундире и шароварах с лампасами - только плати.
  Потому чем ближе к заветному дню, тем чаще в казарме слышатся разговоры и споры, едва не до драки:
  - Я "камыш" себе покупаю. А ты?
  - Я беру "горку", а твой "камыш" говно.
  - У вас у обоих говно, - вмешается третий, - я себе покупаю "прыжковку".
  - "Прыжковки" тоже разные, - обязательно найдется какой-нибудь специалист, - Есть уставная, а на рынке подделка, она отличается материалом и покроем.
  Вокруг таких споров собираются толпы:
  - И где найти уставную?
  - На складе знакомый работает, говорит, у них есть. Но размеры не все и очень дорогая. Три с половиной рубля!
  - О, ну ее тогда на хер! Я на рынке купил за полтора!
  - Ну и ходи в этом говне!
  - Сам в говне!
  - Хуй в говне!
  И так почти каждый раз до тех пор, пока кто-то не купит и не притащит в казарму. Тогда он нарядится в каптерке после отбоя и все выпупливают на него завистливые глаза:
  - Ууууууууу...
  - Даааааа...
  - Заебись...
  - Такую же хочу!
  За месяц до дома форма у всех. Тренд сезона, как и во все времена - классика. Обычный уставной камуфляж, в котором ходим мы ежедневно. Но новенький, по размеру, тютелька в тютельку. Сейчас не ушивают. А уставной потому, что его легче найти и стоит он меньше, а богатых сынков там прямо скажем не много. Тысяча, а то и две тысячи разницы по армейским расценкам - великие деньги.
  Увольняющимся зимой - двойная забота. Помимо летнего камуфляжа нужно что-то надеть поверх. Можно, конечно, в двадцатиградусный мороз пойти домой в одном кителе, но окружающие не поймут. А бюджет и так уж трещит. Помимо формы, нужно купить берет, новенькую тельняшку, красивые дембельские значки. В моде сезона оказались куртки типа "пилот", но в цвете хаки.
  Много, до половины денег уходит на обувь, именно ей довершать прекрасный дембельский образ. Большая часть берет ширпотреб, коего на рынках в огромных количествах. Помню, как услышал от одного офицера, что у него остались трофейные новенькие американские берцы, которые ему тупо малы. Набравшись смелости, попросил его принести с целью возможной покупки. Это была любовь с первого взгляда! Шикарные, черные кожаные на толстой подошве. Чертяки пиндосы знают в этом истинный толк! Они снились мне, я уже видел, как трогаю их и примеряю, как иду в них домой. Но цену на них капитан заломил совсем неприличную, и денег мне не хватило...
  В итоге в сумке на полигоне лежали заготовленные, помимо берета с тельняшкой, новые уставные ботинки, которые получил после восьми месяцев службы по стандартному вещевому довольствию. Камуфляж был уставным, но годным, ушивать не пришлось. На верх - уставной же бушлат, очень редкого здесь размера - 46/3. Вначале смеялись, но когда я его таки надел - погрустнели. Это вам не пилот, епта.
  Осталось всего ничего - приторочить пару шевронов, начистить до блеска ботинки и красиво подшиться. Берету заранее была придана нужная форма, и он терпеливо дожидался меня в картонной коробочке от сухпайка.
  Не хочу описывать технологии подготовки дембельской формы. Это целый научный труд и моих познаний в этом непростом ремесле не так уж и много. Неслужившим будет по барабану, служившим - скучно, а собирающиеся отдать святой долг Родине сами узнают все в свое время. И хоть я стараюсь воздерживаться здесь от советов, но последним выскажу мнение.
  Солдат, пусть и дембель, должен выглядеть как солдат. Не как кадет, курсант или охотник, а именно как солдат: аккуратно, опрятно, подтянуто и красиво. Он не должен выглядеть как тропический попугай или новогодняя елка. В армии есть уставная форма одежды - не надо изобретать велосипед. Подшился, постригся, побрился, надел новую форму, начистил ботинки. Заслужил значки - смело цепляй. Если не можешь оказать себе в удовольствии - для того есть нейтральные, типа "ДМБ" или "Танковые войска". Ты украшаешь свое обмундирование собой, своим крепким сложением, взглядом орла и уверенной поступью - никак не иначе.
  Забавно смотрятся парни в генеральских нарядах, медалях размером с кулак на груди, аксельбантах чуть ли не на спине, притом, что жопа свисает назад, плечи свисают вперед, а лицо - кислое жало бомжа с похмелюги.
  Все выше - мое личное мнение. Моя форма была готова, а на ней были элементы, которыми я гордился не испытывая никакой ложной скромности. Везде важно качество. Качество - это всегда, на века. Замечено было, что значки, ремни, форма, родом из СССР - куда надежнее всего того, что делают нынче. Потому раритеты тех времен ценились втройне.
  Новенький кожаный ремень с клеймом 1981 года. Такие сейчас - большущая редкость. Издалека не отличишь, но советское качество - недостижимая нынче высота, как не крути. Старая золотая советская бляха со звездой. Многие, отслужив в войсках по нескольку лет, не заметят разницы, но стоит подержать в руках новодел и то, что выпускали при могучем Союзе - разница налицо. Это как фирменный Adidas, и adidos, или abibas. Увидев ее в начале службы на каком-то старике с чужого батальона, я гонялся за ней до конца и в итоге выменял на две портупеи уже на полигоне почти перед дембелем. С его слов, она передавалась в бригаде от призыва к призыву чуть ли не с семидесятых годов. Теперь - лежит у меня дома и радует глаз. Советский парадный костюм ПШ. Сейчас в войсках уже приняли единую парадную форму для увольнений и прочего. Шерстяные форменные брюки, пиджак с открытым воротом. Но, опять-таки, новодел. Мне чудом, рублем и хитростью удалось стащить из лап одного старшины старый 1988 года, ношенный до меня один раз в увольнение пареньком из автороты. Надежно переправлен домой еще до моего дембеля.
  Много было чего еще. Значки: советский "тошнотик", третья классность, красная звезда на кокарду. Сейчас лежат дома, напоминают о службе. За каждой вещью история, память о многих поколениях солдат, носивших ее, либо просто напоминание об армии великой страны, которой уже нету на карте.
  
  39.
  
  Начало декабря. Серьезно похолодало. О силе мороза судим по звонкому скрипу снега на подошве ботинок. В лесу есть два озера; одно - возле генеральской дачи, другое, поменьше, возле заброшенного бассейна. Оба покрылись толстым слоем льда, но он еще темный и не успел припорошиться снежком. Пару раз прихожу туда после обеда - красиво. Яркий свет заходящего зимнего солнца отражается от замерзшей водной глади лесного озера и блестит тысячами снежинок на ветвях опавших деревьев.
  Меньше недели до дома. Появились какие-то сантименты... Забавно.
  Звонил родителям. Сказал, что по каким-то причинам вместо девятого декабря, меня увольняют тринадцатого. Хочу сделать сюрприз. Домой нужно возвращаться внезапно, когда тебя точно не ждут. Постучаться в дверь и посмотреть на удивленные лица отца с матерью - вот он я!
  Время... Три дня. Два дня. Сутки до дома... Пустое все, и в голове пусто, ее нечем занять. Мысли о доме. Каждый держит их при себе как самое дорогое, что есть. Ни делится, ни с кем, оберегает. Пустой будний треп. Перед сном все подолгу ворочаются, нары скрипят, кто-то тихо мечтает, рассказывая соседу, как все будет хорошо и прекрасно там, дома.
  Меня толкает Гена, тот самый, что едва не лишил Илюху лица. Очень толковый, взрослый парень. Вдумчивый.
  - Что будешь делать, когда уволишься, Диман?
  - Погуляю немного...
  - Нет, я имею ввиду - после?
  - Не хочу думать, Гена. Честно!
  - Почему? - он искренне удивлен. - Я вот знаю! Хочу в органы пробиться, повезет - в ФСБ. Туда-сюда, жизнь начнется - сказочная. Ты че не знаешь, чего хочешь, и че будешь делать?
  - Знаю. Но думать об этом сейчас не хочу.
  - Почему?
  - Настроение портится. Хватит, Ген, нашел тему!
  - Так радоваться надо же, чего грустить - все позади.
  - А я вот думаю, что все еще впереди! Вот мы радуемся с тобой, а кому ты там нужен вообще? Кому нахрен ты там сейчас нужен? Думаешь, тебя ждут кроме родителей и пары друзей? В десны начнут целовать? Возьмут в органы или куда там еще? Гена, вся жизнь впереди, и думается мне, армия не кончится послезавтра. Она просто растянется на долгие годы вперед. И там не будет дембеля! Кроме одного...
  - Ерунду ты какую-то несешь, Диман...
  - Вот увидишь. Позвони мне через пару лет.
  - Это ты увидишь.
  - Давай спать.
  - Давай...
  Комбат пообещал уволить восьмого числа. С вечера вещи были готовы. Спал ли кто - я не знаю, сам уснул лишь под утро.
  Подъем, зарядка, завтрак. Умыться, побриться. В девять часов развод. Ждем комбата. Вот он, приехал и бодрой походкой прямиком отправился к нам.
  Стоим на плацу.
  Достает список. Читает фамилии. Что-то не так... С нашей роты туда попадают лишь двое. Оказалось, в штабе бригады не успевают оформить все документы, потому в списке счастливчики.
  Прощаемся. Уходят Гена и Сёма. Тяжело за себя, радостно за товарищей. Ничего, значит, завтра.
  - Гена, - говорю ему на прощание, - вот номер, звони потом на него. Если что найди меня через Цыгана.
  - Позвоню, обязательно. Вот увидишь, все будет как в сказке!
  - Сёма! - кричу ему. - Я же говорил - все будет хорошо!
  - Давай, Диман, удачи! - кричит радостный Сёма и его заталкивают внутрь кузова напирающие сзади.
  Трудный день. Неприятный.
  Утро девятого также. Подъем, типа зарядка, завтрак, мытье, развод на плацу. Опять ждем комбата. Приехал и вновь начал читать... Вышло две трети отряда. Радостные, счастливые, с сумками наперевес. Их уже ждут Уралы.
  Прощаться не стал, там не было закадычных друзей. Ушел в лес и просидел до вечера на маленьком озере у заброшенного бассейна. Долго и тягостно тянулись минуты. Ты ждал и надеялся, ты мог бы вот прямо сейчас уже сидеть дома...
  Без малого не дошло до серьезного конфликта. Все знали, что мы уедем, потому спальники были сданы на склад, палатка обезлюдела, мы не готовили дров. Комендант предложил ночевать в казарме, на месте съехавших на дембель парней. От злости отказались, лежали на пустых деревянных нарах и грелись у единственной печки. Дрова, уже в открытую, опять унесли из командирских запасов для бани.
  Ночью пригласили парни соседних рот. Решили, что будет веселее. Все равно в завтрашний дембель никто уже толком не верил. Но чудо явилось.
  Утром, подъем, нахрен зарядку, завтрак, мытье, развод в девять часов. Вот он комбат. Теперь уже без расстрельного списка. Пламенная речь на окрепшем морозе. Четко помню кусок его слов:
  - Там - вы никому не нужны! Такие настали времена. Да! Кризис, мать его, один, другой... Но, вы всегда нужны здесь, в своей родной Бригаде. Мы всегда примем вас... Там же - ни-ко-му!
  Помню, едва не смеялись остатки славного батальона.
  Погрузка в Уралы, дорога.
  Бригада.
  Опять ожидание, очередь за деньгами. Раньше шести часов строевая часть не выдает старшине документы солдат. Секунды - минуты, минуты - часы. Сидим в бытовке. Кто поправляет в сотый раз форму, кто берет, я - начищаю ботинки.
  - Идеееооот! - кричит кто-то, стоя у окна.
  Старшина строит нас, торжественно вручает нам документы. Жмет руку. Спасибо, Вы - лучший из тех, кого я видал.
  На улицу, через ворота... Я толком не понял, что вокруг происходит. Тысячи раз проигрывая в голове этот момент, рисуя его в разных картинках и образах, мечтая о нем - я не понял, что произошло. Помню, прощались с парнями. Помню, кто-то пустил скупую слезу. Помню, кто-то из тех, о ком я никогда и не подумал бы раньше. Обнялись, пожали руки и пожелали удачной дороги.
  До дома подкинул земляк, Саня Лис. За ним приехали друганы. Я никому из своих не сообщал. Думал ехать в автобусе, но, вот, повезло. Пусть будет сюрприз. Пару часов дороги. Помню, выпил слегка. О чем думал - не помню.
  Вот он, ночной город. Родной. Попросил сбросить меня у цветочного рынка. Купил маме цветов, белых роз на всю зарплату, что выдали. Шел пешком, в форме, в берете, с букетом и сумкой в руках. Время - полночь, декабрь, машин мало, легкий морозец.
  В подъезде, у самой двери стоял минут двадцать. Не мог постучать, горло сдавило. Чуял, подведет меня голос. Сердце стучит, дышать невозможно.
  Позвонил.
  Слышу, шаги. Шорох. Взволнованный голос оттуда:
  - Кто там?
  - Я...
  - Кто я?
  - Мам, это я...
  Дальше помню не очень.
  Помню лица родителей. Помню, что сказать еще долго ничего я не мог. Помню, сидели на кухне. Помню, лег спать. В тишине, на мягкой и теплой кровати, без бушлата, без дыма и храпа товарищей. Непривычная темнота. И спокойствие.
  
  40.
  
  Пятое ноября, день разведки. Мы стоим перед бригадой с Серегой.
  - Ну и как ощущения?
  - Буд-то и не прошло года, - отвечает он.
  - А у меня наоборот - будто уже десять лет прошло.
  - Пойдем?
  - Как - мы по гражданке, нас на КПП не пустят. Полезли через забор?
  - Смотри, - говорит он. - Только прямо сразу за мной будь.
  Идем к проходной. На ней солдатик. На лице - голод, сон, усталость, страх. Молодой солдат.
  - Какой бат в наряде? - спрашивает у него Серый на ходу.
  - Второй... - неуверенно отвечает он.
  - Кто по части? - спрашиваю еще уже перед ним и, не дожидаясь ответа, уверенно проходит внутрь. Я за ним. Уже у ворот казармы нас догоняет запыханный вестовой:
  - Вас вызывает к себе дежурный по КПП!
  - Иди отсюда, дурак! - кричит на него Серый и прогоняет пинком.
  Внутри никого. Только дневальный на тумбочке, едва успел спрятать телефон за пазуху.
  - Дежурный по роте... - не успел крикнуть он, я жестом его оборвал.
  - Кто из офицеров в роте?
  - Никого... - он еще не совсем понял, кто мы.
  - Ладно, не боись. Мы здесь служили некоторое время назад. Хотели повидать их всех.
  - Понятно, - он успокаивается.
  - Ты это, - Серега прихватывает его за ремень, - че на тумбочке с телефоном? А?
  - Так вы не знаете? - он улыбается. - Новый командир бригады щас. Разрешил всем телефоны. Только чтобы без камер были. Домой звонить могут сколько угодно, даже самые молодые.
  Я не верю ушам. У Сереги глаза на затылке. Мы оба молчим. Дневальный догадался по нашей реакции и продолжил:
  - Это еще чего! Нас щас кормят здесь получше, чем дома. Я успел застать еще старые порядки первые три недели. Щас в столовой солдаты не несут наряд, кормят и накрывают гражданские повара. Пельмени дают, мясо, фрукты, даже мороженое. Шоколад частенько, целыми батончиками. Щас даже в балдер никто не ходит, смысла нет.
  - Че еще тут у вас...
  - О! - Нам попался явно словоохотливый солдат. - Я слышал, раньше физо было в ботинках. Это правда?
  - Да, а как иначе-то? - отвечает Серый.
  - Сейчас все бегают только в кроссовках. В шортах летом, в спортивных костюмах зимой. Даже и не представляю, как можно бегать в ботинках, они ж по пять килограмм каждый!
  - Да уж, представь...
  - Новый распорядок дня ввели. Отбой чуть позже, как и подъем. Зато днем послеобеденный сон!
  - Да ну! Врешь! - Серега перестал удивляться, он смеется и думает, что все это шутка.
  - Я серьезно! Если вы будете завтра, можете посмотреть сами.
  - Пойдем отсюда, Диман, - Серый тянет меня за руку. - Пойдем к старшине, спросим. Он, небось, побольше знает.
  - Ладно, боец, - хлопаю ему по плечу, - спасибо. Спрячь только зарядку, елкипалки, совсем уж торчит внаглую из кармана.
  Старшину нашли в столовой, он через пару часов сдавал свой наряд. Встретились как старые друзья, к тому же он был нам с Серегой земляк. В столовой и, правда, работали гражданские женщины, ни одного солдата.
  - Видите как, парни? - после радостной встречи сказал старшина. - Теперь такие порядки, вот. Никому не по нраву, бле. Реформа эта, мать ее... Чуть ли не половина офицеров бригады уволилась. Кто в менты, кто в МЧС, а кто так - куда попало. Чего удивляться. Новый комбриг построил бригаду, разрешил всем телефоны и при всех сказал, что вешает два ящика: синий и красный, в углу на спортзале, бле. Оба под ключ, сам лично снимает. Сказал: синий - для него лично, красный - для военной прокуратуры. Теперь солдатика даже в упор нельзя лежа поставить, чуть что он в наряде сразу бумажечку в ящик... Потом либо комбриг командиров рот и групп начинает сношать, либо - военный прокурор. Солдаты через такое дело все обленились, страх потеряли, делать ничего не хотят, епта. Ходят как чушки, даже за собой перестали следить. Гуманизм, блять!..
  - И как же теперь, - чуть не в голос спросили его мы.
  - Никак! У меня контракт через год кончается, продлевать не стану, бле. Поеду домой, хозяйством займусь.
  Мы болтали еще о своем, вспомнили старое, забились встретиться позже и пошли в казарму к Сереге. Встретили там капитана Кузина, с которым он прослужил больше полгода. Офицер с большой буквы. Поздоровались, он пригласил в канцелярию. Разговор сам по себе зашел про реформы:
  - Прапорщика такого-то знали? - Кузин спросил нас. - Вот пару месяцев назад шел по располаге. Солдат не подорвал жопу перед ним. Дал солдату по морде, тот заявление, теперь сидит, дали год. Полбатальона ушла. Делать скоро здесь не будет нечего...
  К разговору присоединился другой офицер. Я знал его не особенно хорошо, но все - исключительно лучшее.
  - Вот представьте, парни, - начал он. - Как я могу пойти на боевое с этими распиздяями? Они же в открытую спят на фишках! Как я там с ними усну, нам же головы на хер поотрезают! И че я ему могу сделать? Я даже тронуть его не могу, они сразу пишут бумаги. И че - садиться из-за него, у меня семья, ребенок маленький.
  - Ага, - продолжил Кузин, - пришел ко мне один. Рэпер, типа! Там, танцует, поет по-своему. Весь такой крученый-верченый. Я его спрашиваю: а ты знаешь, когда день рождения у твоей матери? Стоит, моргает глазками. По щас не знает.
  Проговорили с ними весь вечер...
  Пошли в балдер, перекусить. Все как раньше, тоже меню. Сели за столик. Время - девятый.
  - Че-то народа немного. Время самое то. Помнишь, у нас перед вечерухой здесь толпы, очереди, человек по тридцать набивалось?
  - Их же кормят щас - видал как?
  - Ты это, - спрашивает меня Серега, - за парней че слыхал?
  - Да, - отвечаю я. - Антоха Титов полгода не мог работу найти, щас в Москву мотается вахтовым методом охранником. Боровичок - его вообще прокатили. Он в армейку пошел, чтобы его потом в органы взяли, а пришел - обманули, короче. Гена в ФСБ так и не попал. С Семой так и не связался. Наши землячки - сам знаешь, груши околачивают, почти никто работу так и не нашел.
  - Потому что мы на хрен никому не нужны. Знаешь, тут прикол был... - начинает он, но, не успев договорить, мы замечаем, как в балдер вошла группа солдат, человек восемь.
  Видимо, с одного подразделения. Однозначно - разного призыва. Одни, понаглей, другие поспокойнее. И те и другие неряшливы. Старшим увольняться через месяц, а у них грязные, нечищеные ботинки из которых торчат белые лоскуты портянок... Бушлаты не подогнаны и висят как на самых последних бобрах. Никто не научил их даже правильно делать конверт за спиной. Те, что моложе - и вовсе чудное войско. Сели спокойно, заказали себе еды, и преспокойно все съели, чавкая не по сроку службы отвисшими щеками.
  - Пойдем отсюда, Диман... - берет он меня за рукав.
  - Серый, давай только ко мне в бат зайдем, я хотел группника повидать!
  Он согласился, и мы опять пошли в мой родной батальон. Не успев сунуться в дверь, как нас едва не сбили с ног здоровенные, наглые лбы, лишь в последний момент, отскочив от нас и обойдя стороной.
  Батальон выходил на вечеруху.
  - Давай пропустим их, слоны ведь, затопчут!
  Мы стояли с Серегой и смотрели. Злобные, крепкие, подтянутые солдаты-разведчики. Кто-то из них грубо толкает молодого, идущего спереди:
  - Иди вперед!
  Молодые все грустные, чистые и опрятные. Бегом, выстроившись впереди коробки, они стояли, высоко задрав головы вверх. Старички лениво спускались вниз, держа руки в карманах. Я схватил одного и спросил:
  - С какой роты?
  - С десятой, - нехотя ответил он мне.
  - Шилов тут?
  - Неа.
  - А командир?
  - Соловьев?
  - Блять, а кто же?
  - Никак нет. Ушел домой, седня же праздник.
  - Передавай ему привет от рядового Бокова. Скажи, в следующий раз застанем его.
  На его лице появилось нескрываемое удивление:
  - Та Вы служили здесь раньше? - он меняет тон.
  - Да.
  - Погодите, я помню Вас... Нас только что привезли, даже не успели постричь. Построили здесь, и вы ходили с пакетом между нами и развешивали подзатыльники, забирая сигареты.
  И я вспомнил, как однажды, приезжая на баню с полигона, за несколько дней до дембеля, мы зашли вчетвером посмотреть на молодежь. То, что увидели - было печально. Наши бобры едва отличались от них, хотя были сержанты им. Тогда я обошел их строй, и чтобы не видел офицер, прокрался в их коробку сзади. Набрал тогда до тридцати пачек, которые выгодно обменял на полигоне.
  - Да, то был я. А вы, я смотрю, перестали выглядеть как блевотина.
  - Стараемся, - искренне обрадовался он.
  - Давайте, удачного дембеля, парни.
  - Спасибо! - радуется он и жмет мою руку.
  Уже у самой машины, Серега толкнул в бок:
  - Может, нет так все говняно, а?
  - Надеюсь.
  - А если?
  - Тогда наши внуки будут говорить по-китайски...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.15*259  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на okopka.ru материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email: okopka.ru@mail.ru
(с)okopka.ru, 2008-2015