# Волчья ягода

Игорь Анатольевич Безрук

ВОЛЧЬЯ ЯГОДА


Влад придвинул к себе полную тарелку винегрета и с удовольствием причмокнул. Из всех салатов отчего-то именно винегрет особенно нравился ему. То ли тем, что, размешанный в салатнике, пестрил разнообразными красками, напоминая мазки импрессионистов, то ли своим оригинальным вкусом, то ли по какой иной причине, о которой даже сам Влад не догадывался, предпочитая это блюдо остальным.

Правда, Влад больше любил винегрет домашнего приготовления, но и изготовленный в кулинарии, если добавить в него побольше репчатого лука и растительного масла, был ничего. Влад поглощал его с аппетитом, всякий раз будто заново наслаждаясь им.

Вот и сейчас, подрезав лука, подлив масла и немного посолив, он стал перемешивать салат, предвкушая замечательный обед, как вдруг заметил среди побуревших кусочков картофеля и свеклы маленькую красную ягоду. Любопытно. Обычно в винегрет никаких других составляющих не кладут. Есть, конечно, гурманы, добавляющие даже в обычные блюда что-нибудь особенное, как, скажем, соседка Лара, кладет в окрошку измельченное кубиками сало. Она когда-то угощала его, и Влад нашел такую окрошку своеобразной. Быть может, и в данном случае, делая в "Кулинарии" салат, повара решили использовать нечто подобное: бросить, например, в эту разноснедь ягоду калины для оригинальности вкуса? Может быть. Но полной уверенности не было. Поэтому Влад не стал дальше задумываться над этим и вскоре снова перемешал всё и, попробовав и найдя винегрет недостаточно соленым, досолил. Теперь он мог съесть его даже с ложкой, таким аппетитным показалось ему блюдо. Действительно вкусно. Влад едва успевал отправлять в рот одну ложку за другой, чувствуя, что насытиться не может не столько от голода, сколько от удовольствия.

Неожиданно он ощутил во рту горьковатый привкус. Сразу же подумал о красной ягоде, обнаруженной перед этим в тарелке. Только она могла обладать своеобразным горьким привкусом. Странно. Не могли же в "Кулинарии" нарочно положить в винегрет этих ягод? Зачем? Да и нужно ли?

"А если это было сделано с умыслом?" - подумал Влад. Читал же он про некоторых религиозных фанатиков, отчаявшихся в своей вере и давших зарок уничтожить всё человечество. Во имя химерной идеи они отравляли колодцы, подкладывали в хлебное тесто или в какие-либо суррогат-продукты ядохимикаты. Быть может, и в "Кулинарии" нашлась такая рьяная фанатичка, и единственная (или нет?) ягодка попалась именно ему в блюдо, и теперь он, отравленный, станет очередной жертвой исступленного фанатизма?

Но, с другой стороны, вполне вероятно, что ягода (или ягоды) случайно попала в общую миску, а затем к нему на стол. Тогда нечего беспокоиться. Мало, какие гадости глотают люди. Некоторые умудряются проглотить даже иглы, булавки, пуговицы... Редко кто из них умирает. А тут какая-то ягода! Да, господи, переварится - и всё! Влад аж повеселел. Какие только дурные мысли не придут в голову!

Он съел еще одну ложку винегрета и еще одну. В животе непривычно заурчало. Влад прислушался. Почти проник внутрь. Где-то в районе желудка закололо. Неужели он все-таки ошибся и гадкая ягода дает о себе знать?

А не волчья ли это ягода, от которой... Да нет, глупости! Даже если и волчья - ну, пронесло бы, сбегал бы пару раз в туалет. Не яд же Медичи!

Но в животе снова закололо. Не к добру.

Неужели вот так просто, мелькнуло у Вадима, съел ягоду - и в ящик? Ни птичьих пересвистов, ни девичьих улыбок, ни солнца, ни дождя, ни снега?.. И стало ему жаль себя. Влад согнулся, так как желудок продолжало резать, и чуть не расплакался. А ведь раньше даже в разговорах с друзьями кичился своим фатализмом: мол, кому дано повеситься, тот не утонет... Ему, видно, оказалось быть отравленным. И отравленным какой-то неприглядной ягодой. Что может быть банальнее?

Влад со злостью отшвырнул ложку и поднялся. Боль унялась. Тьфу ты, черт, выругался, будь она неладна!

Последнее время живот его иногда баловался, будто издевался: ни с того ни с сего то заколет, то отпустит. Наверняка и в этот раз случилось то же самое, а он, дуралей, связал это с ягодой. Не идиот ли? Обычная история, а разыграл целую трагедию!

Влад вышел из кухни и через десять минут совсем забыл и о винегрете, и о животе.

Но вечером его пронесло, и он снова подумал о ягоде. Она, конечно, могла расслабить его нездоровый желудок. У него и так с желудком не как у других - после водки слабило, от пережженного хлеба кололо. Влад давно заметил это, но старался не обострять внимания.

Поужинал с аппетитом. Зверским. Но пища показалась на этот раз безвкусной. Чего-то не хватало: соли, перца, соуса, - не мог определить чего.

За окном заскулил Трезор. Он совсем забыл про него - не кормил с утра.

Влад взял миску, ссыпал в неё остатки пищи, добавил супа, накрошил сухарей и понес собаке.

Будка Трезора скрывалась в глубине двора, в темноте. Снег ярко отражал блеск округлившейся луны, но будку не выхватывал - её скрывала тень от сарая.

- Трезор! Трезор! - громко позвал Влад, удивляясь, что собака не бежит к нему, как обычно, быстрее пули и не поднимается на задние лапы в предвкушении еды. Напротив, на зов Влада - "Трезор!" - из темноты донесся глухой устрашающий рык.

"Во дуреха!" - подумал Влад и снова крикнул в темноту:

- Трезор, иди похлебку есть!

В ответ все тот же настороженный рычащий звук.

- Как знаешь, - Влад поставил миску на снег и повернулся было уходить, как услышал, что Трезор зашевелился. Влад обернулся и увидел выступившего на свет пса. Пасть его была оскалена.

- Ты чего, дуралей, не признал, что ли? - попытался заговорить с ним Влад, но пес еще пуще ощерился, готовый сорваться с места. В недоумении Влад поднялся на крыльцо, переступил порог дома и закрыл за собой дверь.

"Дурная собака", - подумал и поймал себя на мысли, что совсем не обрадовался такому повороту. Трезор никогда не бросался на него, даже голоса не повышал.

Влад включил телевизор, но смотреть не смотрел, опять стал думать о перемене в поведении собаки, всегда исправно охранявшей дом и уважавшей хозяина. Впрочем, и у людей иногда бывают минуты беспричинной злобы: на друзей, знакомых, близких, не говоря уже о случайных попутчиках в автобусе или метро. Быть может, такая же злоба нашла и на Трезора?

По телевизору ничего интересного не транслировали. "Тоска", - подумал Влад, провертев все триста шестьдесят на переключателе каналов, выдернул шнур телевизора из розетки и с унынием посмотрел на улицу. К вечеру окна замерзли, и едва-едва сквозь затейливый рисунок инея пробивался свет колышущегося от ветра одинокого фонаря.

Там, за окном, завывала метель и было холодно. Здесь, в доме, жарко топилась печь и тянуло на сон. Даже буквы старого потрепанного журнальчика, который Влад решил почитать, быстро сливались, а рука то и дело, устав от напряжения, резко опадала, всякий раз выпуская вдруг отяжелевшую тонкую книжицу.

Влад еще пытался некоторое время сопротивляться сну, но вскоре, поняв, что бороться с ним бесполезно, отбросил надоедливую литературу, вяло, почти сомнамбулически разделся, забрался в постель и плотно, по самую шею, как обычно делал, укутался в ватное одеяло. Сон быстро сморил его.

Во сне на него набросился Трезор. Рвал наутюженные с утра брюки, снова, как накануне, скалил зубы и вдруг исчез.

Потом Влад заехал левой своему коллеге Щеголеву. Прямо на этаже, в курилке. Щеголев отчего-то был не лысым, а с пышной шевелюрой. Как Трезор, скалил зубы, ехидно улыбался и говорил: "Пущу тебя на парики! На парики!" И тогда Влад ударил его. Наотмашь. Щеголев упал, парик с него слетел, а Влад вскочил к нему на грудь и стал ногтями (когтями?) рвать его рубаху, с силой вонзаясь в скованное страхом тело недоброжелателя.

Тут Влад увидел свои страшно волосатые руки, испугался и... проснулся.

На дворе рассвело. Солнце яркими бликами играло на замерзшем стекле. Как не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, но все равно придется протопить печь, чтобы к возвращению с работы было не так зябко.

Влад поднялся, быстро натянул трико, влез в теплый свитер, набросил фуфайку и выскочил за дровами.

Дрова хранились в небольшом сарайчике, пристроенном Владом к летней кухне, всего в нескольких шага от дома. Но оказалось, что и два шага Владу не так-то легко сделать. Как и вчера, из глубины двора раздалось грозное рычание Трезора. Влада его рычание вывело из себя.

- Заткнись ты, собачье отродье! - выпалил он злобно, даже не удивляясь, откуда появилась злоба на обожаемого пса. Но Трезор не унимался: лаял, рычал, рвался с цепи, пока, наконец, это не надоело Владу.

- Ну, шельма! - Влад крепко сжал кулаки и двинулся навстречу Трезору. Трезор, словно почуяв опасность, поджал хвост и втиснулся в будку, продолжая оттуда выглядывать и рычать. В другой раз, увидев такое поведение собаки, Влад равнодушно прошел бы мимо, но сегодня на него будто что-то нашло. Сам не понял что. Он вдруг с яростью двинулся к будке и...

Через минуту, может быть, две Влад очнулся. Он понял, что очнулся, вероятнее всего, раньше, но даже если и раньше... Он разорвал собаку. Легко. Просто отделил ей голову от туловища и бросил на снег...

Спускался вечер. Нет, уже настал вечер. Темнота подкралась и к порогу. Влад несет дрова в дом. Нужно растопить печь. Он должен растопить печь, чтобы в доме было тепло. Но Влад топит обычно утром и вечером. Что же тогда сейчас: утро или вечер? Он выходил как будто бы утром, а заходит вроде бы вечером. Так утро или вечер? Всё перемешалось в голове.

Он накормил Трезора? Кажется, оставлял ему суп. Так начинал думать Влад, но потом будто и не думал вовсе, а просто водил вокруг глазами, с трудом осознавая, где он и что с ним. Какой-то дом, нет - просто дом. Двор. Забор. Снег. Но ему не холодно. Он что-то остро чует носом. Какой-то знакомый запах... И снова это его дом, двор, забор. Он несет дрова, поднимается на крыльцо, привычно отворяет дверь, ссыпает дрова у печи и вдруг с удивлением замечает, что руки его покрыты темными густыми волосами. От локтя до кисти. Но сколько Влад помнит себя, волосы у него на теле были редкими и светлыми, едва заметными. Он знал это и иногда стеснялся. Да и впалая грудь также никогда не выделялась обильной растительностью. Если и вырастет один-два осиротело скрюченных волоска, Влад тут же выдернет их, чтобы не вызывать лишних вопросов у тех женщин, которые клали голову на его грудь.

Влад где-то слышал, что женщины сильно возбуждаются от ласкания волос на груди мужчины. Порою становился совершенно уверенным в этих домыслах и тогда начинал жалеть, что вырос таким обедненным в этом смысле. Иногда казалось, что многие из женщин, с которыми он встречался, уходили от него именно по этой причине. Однако теперь неожиданное появление столь большого количества волос не обрадовало, а, скорее, испугало его. Влад стоял перед зеркалом с распахнутым на груди воротом рубахи и непонимающе прикасался к волосам.

Нет, что-то здесь не то. Что-то наверняка произошло!

Влад почти вплотную приблизился к зеркалу. Вроде ничего не изменилось: формы лица остались прежними. Нос, как нос, глаза - его глаза, и губы такие, какими он привык их видеть всегда... Но что-то всё равно не то. Что?

Ощущения! - осенило его. Они стали другими. Там, внутри, он, вроде, как и тот, и что-то не совсем его, какая-то перемена, какое-то...

Тут Влад вспомнил старую сказку: "Не пей, Иванушка, козленочком станешь!" И там было зеркало - лужица. И там Иванушка увидел лужицу и захотел испить из нее. И он, Влад, увидев ягоду, съел её. Как Иванушка выпил водицы.

"Не пей Иванушка! Не ешь Влад!.." - раздалось в мозгу. А потом в животе отчетливо заурчало, но это было не обычное урчание, а особенное, наверняка так или иначе связанное с теперешними изменениями его ощущений. Но сказка сказке рознь. Да и не верит он ни в какие сказки. И можно ли всё происходящее с ним назвать сказкой? Неужели "волчья" ягода?

Волчья? Отчего волчья? Вот чепуха! Почему пришло на ум, что та ягода именно волчья?

Но отчего-то и именно эта сказка всплыла в сознании? Не здесь ли ответ? "Козленочком станешь"...

В детстве они любили сочинять разные истории. Так было интересней. Густой непродираемый куст в лощине с мелкими ярко-красными ягодами они почему-то называли волчьим. Был ли то куст волчеягодника или жимолости, - неизвестно, но они верили, что, съев несколько ягод с этого куста, человек может превратиться в волка. Верили и не пытались рвать их, хотя чего тогда только не пробовали: и зелень, и полусгнившие фрукты, даже зубную пасту ели - фруктовую или апельсиновую. Но то была наивная вера ребенка, не подкрепленная доказательствами. Наивно и сейчас было бы снова поверить в ребячьи фантазии. И всё же...

Владу стало не по себе.

Может, Овидий был не так уж и далек от истины, и воплощенное им в бессмертной поэме не плод воображения? Ведь в каждой лжи есть доля правды. Насколько верно то, что донес до нас из глубокой древности фольклор? Насколько я могу доверять тому, что вижу, слышу, чувствую?

Влада зазнобило. Он натянул фуфайку и плотно укутался, присел у печи, но про дрова забыл. Ему и так стало тепло. Само по себе. Просто тепло.

Сколько Влад проспал, он не знал. За окном опять светло. Или еще светло? Утро и вечер для него потеряли смысл, даже не сохранив временных свойств. При свете тоже можно спать. В темень лучше не спится.

Влад ощутил ужасный голод. Двумя руками взял небольшую кастрюлю с остатками супа и в охотку стал уплетать его. В кастрюле нашелся и кусок мяса на кости. Он показался безвкусным. Однако, будучи голодным, Влад быстро проглотил его и даже обглодал кость, чего раньше никогда не делал.

С каждым часом его всё сильнее раздражало окружающее. Влад то передвинет на другое место стол, то вынесет стул, то стянет с кровати покрывало и швырнет в угол. Надоела занавеска на окне, слегка колышущаяся на сквозняке, - сорвал её. Не понравилось отражение в зеркале - разбил зеркало. Не найдя больше пищи, сбросил на пол всю посуду и разметал по кухне крупы. Лишь отчетливо услышанный скрип снега за окном и возня на крыльце, заставили прекратить разорение, притихнуть и насторожиться.

Это была Сана, второй день не находившая себе места. Влад не приехал как обычно и даже не позвонил. Она не знала, что думать. Старалась отметать разные нехорошие мысли, а в самое худшее - разрыв с Владом - просто не хотела верить. Поехала к нему сама.

Сана не ошиблась, быстро отыскала небольшой, крашенный в синее дом, хотя и была здесь всего несколько раз. Да, это был его дом, та калитка и тот двор, густо заметенный теперь снегом. Вход в дом находился с тыльной стороны. Сана пошла к нему, оставляя за собой вереницу отчетливых следов. Других следов вокруг не было. Влад не ночевал дома?

Сана поднялась на крыльцо и на секунду замерла у порога. Потом постучала. Никто не ответил. Постучала громче - ничего. Наверное, так оно и есть: Влада дома нет, и она приехала напрасно.

Тут что-то бухнуло внутри. Отчетливо. Сана приложила ухо к двери и снова дробно застучала.

- Влад, - позвала, - Влад, это я, Сана!

За дверью, как показалось, что-то зашевелилось, и кто-то словно засопел. Трезор? У него была собака.

- Влад! - позвала снова.

- Сана? - послышалось в ответ.

- Влад? - переспросила она, но из-за двери опять тишина. Может, показалось? Еще раз постучала.

- Сана, - отозвалось оттуда. - Уходи. Уходи, Сана, - каким-то дрожащим, с трудом прорывающимся голосом.

- Влад? - Она ничего не понимала. - Влад, это я. - Ей вдруг стало тревожно и муторно. - Что с тобою, Влад?

- Уходи, Сана! - уже громче и настойчивее. Но этот голос менее всего напоминал ей голос Влада. - Уходи! - крикнул Влад и грохнул об пол какую-то посудину.

- Но Влад... - совсем сбитая с толку, произнесла Сана.

- Уходи! - уже озлобленно и с надрывом.

Сана отступила, отошла и вдруг ясно услышала из-за двери глухое, испугавшее её, рычание. Она попятилась и неожиданно, сойдя с крыльца, оступилась, чуть не упав. Схватилась за перила и непроизвольно глянула на то место, куда угодила неуклюжая нога. Посмотрела и вскрикнула: у крыльца, припорошенный снегом, в небрежно-раскинутой позе распластался Трезор. Вернее, всё то, что от него осталось. Её поскользнувшаяся нога выгребла эту скрытую замерзшую плоть из-под снега. А чуть в стороне из-под снега торчал заледеневший глаз Трезора.

Сана окаменела. Что это, Боже?!

А из дома всё доносилось:

- Уходи, Сана! Уходи! - и звон разбивающегося стекла и треск ломающихся стульев, а потом глухие, тяжелые удары в дверь. Чаще, сильнее, настойчивее.

И тут до Саны будто дошло. Вдруг она испугалась по-настоящему. Почти обезумела, сорвалась, побежала, спотыкаясь и прикрывая рыдающее лицо маленькими, озябшими, несмотря на надетые варежки, ладонями.

А Влад всё метался из комнаты в комнату, разбивая вдребезги стеклянную посуду, ломая стулья, срывая и разрывая простыни, наволочки и занавески. Он всё крушил, разбрасывал и разбивал, не задумываясь и не осознавая, что делает, ощущая только, как необычайно наливаются мышцы, как непривычно расширяется грудь, требуя всё больше и больше воздуха, а ноги так прямо и готовы бежать хоть добрую сотню километров, - настолько литыми и огромными, как показалось ему, они стали. И в этом кавардаке Влад почувствовал себя совершенно свободным. Душа затрепетала, голова пошла кругом от радости, захотелось на свежий воздух. Побольше воздуха! На улицу, на простор, вон из замкнутых стен!

Налег плечом, без труда вынес входную дверь и замер на крыльце.

Стемнело быстро, и полная луна во всем своем божественном сиянии зазолотилась вверху. Её вид особенно поразил Влада. Это было как явление, как какое-то откровение. Недостающая цепочка бытия.

Владу вдруг сделалось необыкновенно легко. Так, как никогда не было легко. Он весь затрепетал от возбуждения. До боли сжав кулаки, выпростал руки вдоль тела и... завыл вековым неистовым волчьим воем.