# Сократ мне друг

Игорь Анатольевич Безрук

Рецензия на книгу: Лариса Щасная. Боги смотрят кино на Олимпе: Древнегреческие сны: Роман в стихах - ООО "ИИТ "А-Гриф" - Иваново, 2022.

Сократ мне друг...

(рецензия)


Диоген Лаэртский в своей знаменитой книге "О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов" приводит такой слух, что как-то Еврипид дал Сократу сочинение Гераклита и спросил его мнение; Сократ ответил: "Что я понял - прекрасно, чего не понял, наверное, тоже; только, право, для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком".

Перефразируя философа, нисколько не боясь показаться невеждой, могу сказать, что для того чтобы по-настоящему оценить небольшой по объему роман Ларисы Щасной "Боги смотрят кино на Олимпе", достичь глубины его понимания, нужно обладать воистину уникальными способностями "делосского ныряльщика" (может, поэтому и сам автор, чтобы не спугнуть потенциального читателя, позиционирует свой текст как сон). Поэтому и я не буду погружаться столь глубоко, а кратко остановлюсь только на одной из линий, красной нитью проходящей через всё произведение, а именно: теснейшей связи прошлого, настоящего и будущего.

"Тепло и свежесть этого дня (пребывания автора в Дельфах) сохранились в душе, но как бы и остались на снимке - глянешь и чувствуешь: веет горной свежестью, прошлым. Настоящим и будущим... И это со мной - каждый день" (стр. 6).

Хотелось бы добавить: и не только с автором этих строк.

Чуть ниже она замечает:

"Дети располагаются так же запросто, по-домашнему и на чистых мраморных полах богатейшего Национального археологического музея, где учителя проводят свои уроки... ходят по улицам, носящим имена людей и богов..." (стр. 7).

Всё рядом с нами и поныне, прошлое никуда не ушло.

Этой мыслью наполнен и эпиграф к роману:


"...На исходе судьбою отпущенных дней,

Я в России бессонно читаю Софокла.

Там, в минувшем, темно...

Но в грядущем - темней" (стр.11).


И вводный стих:


"Но прошлое всегда идет за нами

И старыми играет именами..." (стр. 12).


Что заставляет человека из века в век возвращаться к прошлому? Раз за разом под развернутыми парусами плыть в неведомую даль на "Арго", совершать вместе с Гераклом подвиги, искать философский камень, считать песчинки на земле и звезды на небе, мыслить размерами Вселенной, сгорать за истину на костре, заново познавать себя и окружающий мир?

"Такое это старое кино...", - констатирует автор (стр. 12).

"Уже вопросов больше, чем ответов" (стр. 18).

И мы уже на многие ответить не можем. То ли вопросов стало слишком много, то ли они в наше время стали запутаннее, каверзнее, неразрешимее.

"Кому известно, что богам угодней?" (стр. 27).

"Всё зашифровано, всё спрятано искусно" (стр. 28).

Так и хочется воскликнуть:

- Не наша ли это эпоха, господа!

Возможно, мудрый Сократ разобрался бы и в этих вопросах, ведь он жил, как и мы, на переломе эпох: родился через десять лет после победы греков над персами, возмужал в период рассвета Афин, застал начало упадка древней Греции, братоубийственную войну прежних союзников: Афин и Спарты ("Вчера - союз. Сегодня брат на брата. // И брату брата не дано простить" (стр. 31)), познал переменчивую любовь толпы...

"Он исследовал, - писал его ученик Ксенофонт Афинский, - что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо, что благоразумие и неблагоразумие, что храбрость и что трусость, что государство и что государственный муж, что власть над людьми, что человек, способный властвовать над людьми и так далее..."

В ту пору в Афинах до неимоверных высот разрослась язва коррупции, стяжательства, политической демагогии. А скольких унесла накануне чума - злосчастная пандемия золотого века!.. (Чтобы восполнить население, грекам на официальном уровне разрешили даже иметь детей от других жен. Поэтому у Сократа и оказалось две жены.)

Не слышим ли мы отголосок того времени и в настоящем?


"Войны кровопролитные сраженья,

Кичливость сытых, нищеты позор,

Неправедность, разврат и пресыщенье,

Чуму сопровождают до сих пор.


Свистят её карающие плети

Меняя имя, сохраняя суть,

Чума, чума, царица лихолетий,

Приходит к людям, нагоняя жуть,


Добро тесня, а то высвобождая,

Чему обычно и названья нет, -

Карает всех за всё не рассуждая...

И торжествует беззаконья бред" (стр. 52).


Коррупция, засилье бюрократии, политическая демагогия, пандемия - разве это нам не знакомо? Только задумываемся ли мы над этим? Всё больше наблюдаешь в современниках стремление "жить, ничего не помня и не зная" (стр. 28), которое "становится подобьем ремесла" (там же). И уже кажется, что если бы каким-то чудесным образом Сократ появился на наших улицах, узрел наши остывшие души ("Он отклика грядущего не знал, // А то б, кто знает, был какого мненья" (стр. 118)), наверное, и без суда принял бы яд, как принял его почти две с половиной тысячи лет назад...


А братоубийственная война - разве это нам незнакомо, не современно?!


"Когда казны и власти переделу

Не стало видно доброго конца.

Враги и братья подошли к пределу,

Мечи ожесточая и сердца" (стр. 32).


"Нет ничего печальней братской брани...

Вчера все вместе, а сегодня - врозь" (стр. 105).


"Миллионы погибших в болотах, в лесах...

Для кого и тот свет безнадёжно померк" (стр. 94).


"Безымянных, безвестно пропавших не счесть (стр. 93).


Настолько понятен, актуален, востребован и в наши дни становится образ милосердной девы (дочери, сестры, матери), "способной на героическое самопожертвование ради спасения тех нравственных устоев, на которых покоится ее жизнь" (В. Ярхо), на метафизический бунт (А. Камю) - Антигоны, которая, как пишет автор:

"... увидала, что мир -

Лишь усмешка богов, извращенье закона" (стр. 80).


О нынешней востребованности таких неординарных личностей, как Антигона, говорит один из самых ярких стихов романа. Не могу не привести его здесь полностью:


Всех погибших сестра


"Эта поздняя осень дождями намокла.

Дни короче, а ночи длинней и темней.

На рассвете в России читаю Софокла.

Антигона! Ты мне всё родней!


И печаль, как всегда, безысходно остра,

И печать отверженья горит на судьбе.

Антигона, моя, всех погибших сестра,

Все погибшие молят богов о тебе.


Чтоб пришла, как тогда, и три горсти земли,

Подарила убитому брату, любя.

И угрозы тебя испугать не смогли,

И темница твоя не удержит тебя.


Чтобы имя погибшего произнесла:

Безымянных, безвестно пропавших не счесть...

Чтобы сердце нетленное в дар принесла

И спасла, сохранила солдатскую честь.


Что ж! Разумным, покорным тебя не понять.

Безрассудство твоё - не бессмертье ль твоё?

Ты и мёртвая будешь свой долг исполнять.

Ты и мёртвая сделаешь дело своё.


Миллионы погибших в болотах, в лесах...

Для кого и тот свет безнадёжно померк.

Их, забросанных мёрзлой землей кое-как

Или вовсе оставленных в спешке поверх,


Помоги из безвестности горькой вернуть,

Для тебя и сейчас не минýла пора:

Не тебя ль они ждут. Твой загадочен путь.

Приходи, помоги, всех погибших сестра..." (стр. 93-94).


И еще один эпиграф, предваряющий цикл "Из афинской тетради", где уже автор открытым текстом говорит о своей позиции:


"Ходит-бродит в донецкой степи

Антигона.

После боя ночного в округе ни звука,

ни всхлипа, ни стона...

Снегом всё припорошено,

Холодом смертным всё пышет...

"Братик! Братик! Ты слышишь меня?"

- Он не видит, не слышит...

Как сестре в мёртвом поле найти

Дорогую утрату?

Как в глаза посмотреть,

как закрыть их убитому брату?" (стр. 152)


Но возвращаюсь к проторенной дороге:


"Не знал Софокл, пославший к нам Эдипа (рассуждает в одной из глав автор),

Что станет явью бывшее давно,

Что и Сократ - лишь часть большого мифа,

Что он и Антигона - заодно" (стр. 127).


"И сам Сократ, опережая время,

Живей живых на сотни лет вперёд" (стр. 128).


А еще в начале:


Ничего не меняется в мире -

Двадцать лет или двадцать веков:

Дважды два, как всегда, не четыре, -

Сколь угодно по воле богов! (стр. 26)


Ну, вот и завершен роман о Сократе, вернулся автор из древнего мира.


"Родная земля и пустая квартира...

Всё как-то не так... О Отчизна прости!" - восклицает автор (стр. 153) и мы вслед за ним.

"Душа моя там, где ворота Микен

Безглавые львы до сих пор охраняют.

Там ветры всё так же свободно гуляют

Над призрачным прошлым

в развалинах стен.


Сухая и горькая жизни трава...

Какой-то дворец... Не дворец, а лачуга,

Где все они поубивали друг друга...

А память об этом и ныне жива" (стр. 153).


Нет, ничего не ушло в забвение, уверяет автор, изменилась лишь внешняя оболочка мира, а человек остался прежним. И вопрос его - "Но мне что за дело до этих страстей?" (стр. 156) - давно стал риторическим, ведь

".. мы всё бродим по следам Сократа

И силимся хоть что-нибудь понять" (стр. 104).