# Мальчишки нашего двора

Юрий Вахтангович Беридзе

В долине


Долина наша - божья ступка,

а мы, малявки, зерна в ней...

Кого-то истолчет до крупки,

кого - в муку. Сквозь сито сей,

пускай без жалости на ветер,

крутое тесто замешай,

а в ступке - снова зерна-дети,

поскольку - новый урожай,

и вновь мукой - на ветер, в тесто,

в котлы житейские - крупой...

Есть ступка, есть зерно и пестик,

и кто-то с крепкою рукой...


Фотоснимок


Угловатый и нескладный,

а судьба еще в тумане.

Ох, и выбило изрядно

вот таких, как он, в Афгане...

Скольких выжгло солнцем белым -

угловатых и нескладных,

лишь со снимков потускнелых

смотрят весело и жадно

в мир, который так огромен,

в мир, который так погромен,

что они не уцелели...


Встреча


Эх, дружище Венька-Вернер, немец, перец, колбаса,

встреча - здорово, но скверно, что всего лишь полчаса...

Полчаса нам на объятья, разговоры по душам,

в детстве стали мы, как братья, - ни к чему перерешать.

Ты - немолод, я немолод, но забыться не смогло

ни немецкий твой посёлок, ни грузинское село,

ни тропинки, что сливались на пути к реке в одну...

Как тебе там, в Вуппертале? Вот и я в Москве в плену...

Это время нас пленило, это время развело,

хорошо хоть детство было дружным - до сих пор светло.

Потому-то рады, верно, мы, что есть хоть полчаса...

Эх, ты, друг мой Венька-Вернер, немец, перец, колбаса...


помнишь, Бамбула?


ты помнишь, Бамбула, плясала форель, стремнина пылала зарею,

а мы заходили в реку Уравел с такою холодной водою,

что нас колотила блаженная дрожь, и к берегу шли на пределе...


все в прошлом, Бамбула...

и день не погож...

и берег далёк, в самом деле...


но все же, Бамбула, и мне, и тебе то утро над речкою быстрой

забыть не дано... не дано, хоть убей! оно прорывается искрой

сквозь время, сквозь прожитых лет канитель - и греет, и светит звездою...


ты помнишь, Бамбула...

плясала форель...

стремнина пылала зарею...


Высокое небо


Как смотрели в небо, как свистели,

как мечтали, глядя в синеву,

а когда немного повзрослели,

небо взяло всех - по старшинству...

Клим - январский - первым в небо вышел,

первым и ушёл - такой удел:

если б основной погас повыше,

запасной раскрыться бы успел.

Жорке в марте стукнуло бы двадцать,

но судилось стать ему вторым -

на душманской мине подорваться

у какой-то чертовой горы.

Третьим - и последним - стал Данила,

сбили вертолёт у Мескеты...

Как же в детстве небо их манило -

и для всех хватило высоты.


А Алёха буркнет...


Рык за стенкою невнятен,

но всё громче, всё лютей.

У Алёхи снова батя

пьян, как тысяча чертей.

Значит, скоро тетя Люда

снова сиганёт в окно,

а Алёха буркнет: мудель,

вот дурной, как есть дурной...

И за стенкой станет тихо,

словно в доме никого,

а Алёха буркнет: дрыхнет,

как обычно, мать его...

И вот так отца клянущий,

буркнет: ну, пойду, раз спит,

он хороший, только пьющий, -

и сердито засопит.


лейтенант


ты не знаешь как женщина кричит

когда на свет выходит целый свет

а всё горит танк подбит ты небрит

многовато вокруг плохих примет

только чувствуешь как бьются в висок

опомнись же голос и голосок

да ты и женщины еще не знал

колонна

дистанция

интервал

ориентир два

я заря

огонь

женщина в крике кусает ладонь


поминальное


...а где-то там, в больших глубинах

ещё крепилась субмарина,

ещё держала пуповина,

ещё дышалось через раз...


ещё держались там, в отсеках,

и человек был человеком,

а час последний длился веком,

но, наконец, и он угас...


...а как вас море поминало!

катило в берег вал за валом,

дышало хрипло и стонало -

не откликаются на зов...


ни слова нет, ни полнамёка...

и слёз солёные потоки

по скулам северной затоки

стекали, как по щёкам вдов...


точка, точка, запятая...


точка, точка, запятая,

огуречек, человечек...

ни за что не принимаю -

"этих нет, а те далече"...

никудышный я художник -

вышли рожицы кривые...

понимаю, только всё же -

все близки и все живые...

их по жизни всех несу я,

всех люблю, по всем тоскую,

как умею, их рисую -

всех, кто "нет",

и кто - "далече"...