# Шкодные писульки Акакия Юзовского

Ирина Васильевна Бауэр

Август 2014г. (жара, комары пьют мою кровь литрами, заметьте, проспиртованную кровь; собираю уцелевшие пожитки).


Вразумление Акакия.

Город щерился растрепанными языками рекламных щитов. Было что-то мрачно-феерическое в обезличенных витринах магазинов, сгорбленных дверях банков. Я шел с Пикселем и мысль, что в одну минуту я  из подающего надежды математика, писателя, вечного друга выпивох и бабников, превратился в бездомного бомжа, казалась мне нереальным "стебом".

Мой вместительный двухэтажный дом догорал. Я не искал сочувствия, смятение не стучало в мое сердце.

Возможно, только собаки понимали меня. Их было так много. Они, точно оторванные от дома островки доброты, бродили среди людей, высматривая утерянных хозяев, заглядывали прохожим в лица.

Пиксель всем видом давал мне понять, как ущербно мое горе в сравнении с горем несчастных собратьев.

Мне достался путь в одну сторону, к  женщине не молодой,

ворчливой,

переделывающей любую мою работу.

На горло цепь надевала,

когда я беспорядочно "брачевался",

борщом кормила,

который я на дух не выносил,

огурцы солила сопливые

в неограниченном количестве,

в надежде разбогатеть выращивала уродливые денежные деревья,

пичкала вареньем из замороженных ягод,

в малиновых лосинах таскалась по всем митингам города,

изжогой и давлением мучилась,

не могла отличить человека от дуба.

Мать открыла дверь, обвела взглядом и спросила:

- Чего приперся?

Я  состроил гримасу разочарованного интеллектуала, наверняка зная, что мать этим не проймешь. Я крайне редко злоупотреблял ее свободным временем, слишком был занят собой и своей жизнью.

- Пиксель! - воскликнула она и прижала мою рыжую таксу к груди - Любимый мой, единственный, несчастный пес. Твой хозяин - идиот! Он вел тебя через весь город, ты видел стаи собак из разбомбленных домов! Тем самым он нанес тебе моральную травму.

Она буквально вцепилась в собаку. Целовала в холодный нос и мой пес тут же потерял ко мне всякий интерес.

Из кухни доносился тонкий аромат дорогого кофе, туда мать и поволокла Пикселя, положила  на подушку и принялась пичкать бубликами. Я наблюдал картину всеобщего единения на пороге квартиры.

- Знаю, - махнула рукой - Тебя разбомбили и ты приперся на мою голову. Очень оригинально и, главное, вовремя. Заходи уже, куда же от тебя денешься, - проворчала она.

Пиксель пренебрежительно оглядел меня, всем видом давая понять, что не за горами то время, когда я окажусь  бывшим сыном и хозяином.

Квартиру сотрясали взрывы, пес лениво гавкал, между делом поглощая сладкое. За домом приземлилась парочка снарядов, стекла в гостиной осыпались, как прошлогодняя листва. Мать потягивала кофе из фарфоровой чашечки.

- Кому суждено умереть на женщине или от водки, тому не стоит бояться  снарядов. Не делай лишних телодвижений. Не бросайся на пол.

Мать водила ножом, рассредоточивая масло по ломтю белого хлеба, и щурилась от всполохов.

Однако,

моя мать по свойству статичности напоминает памятник на Шахтерской площади.

Умру я, а мужик в каске протянет кусок угля

другому или другой,

потому что ничто не вечно, кроме моей матери.

Она как магазин

"Белый лебедь", летит, а улететь из Донецка не может,

несмотря на революции, перевороты, майданы и обстрелы.

Моя мать - Дончанка и этим все сказано!

Она утратила способность удивляться,

но не перестает удивлять,

имея в кармане три рубля, обедает как английская королева,

депозитная карточка согревает душу в жарких объятиях,

торчит из пробитой дыры в стене край бетонной плиты,

а норковая шубка волочится по снегу, играя подолом.

В Волновахе горит автобус,

перепады напряжения в электросетях,

огневые точки ополченцев работают в аэропорту,

еще одна волна мобилизации в Украине.

А Дончанка жива! И попробуй ее задень.

Норов, гордость смешаны с бесстрашием, мелочностью,

с щедростью, одновременно

с желанием отстоять собственную независимость.

Да ни хрена она, Дончанка, не боится!

Иногда я думаю, что скифы никуда не делить из донецкой степи,

ассимилировались, продолжили плодиться,

и вывели новую общность Дончанки!

Мать безошибочно различает звук гаубицы и града,

по заглавным буквам рекламных щитов,

по лицам стариков, шастающих по городу в надежде вымутить

денег и еды,

узнает, жив город или умер.

Она лишена смятения,

иллюзий,

не боится штурма,

как каменная степная женщина,

как уголь и шахта живут друг в друге, ласкают друг друга

и убивают друг друга.

И пусть от залпового огня сотрясается небо, снаряды десятками

оседают  через дорогу в поселке,

холодный ветер, пропитанный гарью,

гуляет по гостиной, а

Дончанка жива, и этим все сказано.