# Помывка

Сергей Сергеевич Арутюнов

кое-что о психических и иных травмах

Помывка

- Девчонки... я даже не знаю, как начать, но начать с чего-то надо... у меня муж... в общем... мыться не любит, вот! Каждые выходные пинками в ванну приходится заталкивать, представляете? Если б не заталкивала, вообще бы, наверно, раз в две недели душ принимал. Нет, так-то он хороший, всё в дом, сын у нас, но вот как быть?

- Свет, знаешь, что? Это ужасно. Я мало того, что водный знак - постоянно в ванне торчу - но я вообще не понимаю людей, которым вот так вот приятно ходить. В транспорте, например, с ними не проедешь. Как бомж, наверно... Ты - настаивай на своём! Может, поумнеет...

- Светлана, а вы из шланга его не пробовали окатывать? Из садового!

- Не знаю, как вы с таким вообще живёте! По-моему, он просто дурак и скотина!!!

- Такому, вы меня простите, лучше одному проживать на отдельной жилплощади. И на улицу вообще не ходить.

- В заповедник для диких животных такого!!!

- Света, я, конечно, не в свои дела соваться не люблю, но, по-моему, вы зря тратите свою жизнь на такое никчёмное создание, как ваш муж. Если он не идёт на компромисс с вами, то зачем он вам? Для штампика? Отравленное бытие, простите мою высокопарность. Увозите ребёнка подальше от такого "чистоплотного" папочки. У вас обоняние-то ещё цело или как?

- Светлана, я профессиональный консультант-психотерапевт. С вашей проблемой лучше всего обратиться в специальные центры поддержки семьи. Думаю, что через какое-то количество сеансов вам смогут профессионально помочь. Держитесь!

- М-да, вот ещё проблемка так проблемка... Даже не знаю, что посоветовать... Разводитесь!

***

Колтунов проснулся от недалёкого разрыва. Ночным порывом теребило полу палатки, и по её хлопкам и отсветам было видно, что где-то недалеко - километрах в двух, не больше - разгоралось зарево. Приближались и очереди. Кто-то споро садил по камышам болота, окружавшего комбинат.

Колтунов судорожно стряхнул горячую муть, облепившую голову, попробовал приподняться с раскладушки, но с ужасом - впервые в жизни - почувствовал, что ноги ему отказали.

Сердце забилось часто-часто.

Он попробовал перевернуться набок, нашарил фонарик, встряхнул его... ни лучика. Надо было заорать на весь оставшийся свет, но стрельба усиливалась. Оставалось ждать паузы.

Мимо палатки кто-то пробежал, потом ещё кто-то. Облитый холодным потом, Колтунов понял: кровоизлияние. Так было ранним апрельским утром с отцом, которого вывели из комнаты два санитара военно-медицинской службы. Левая сторона; сдача проекта в урезанные сроки далась слишком дорого.

Перспективы летели сплошной тусклой вереницей: инвалид в тридцать - инвалид до конца, который вряд ли оттянется лет на двадцать. Попытки свести счёты, погружение в какую-нибудь ерунду, религиозность, например, или ещё какое-нибудь чудачество от безысходности. Кончено...

- Это кто там пошёл? Я кого спрашиваю? - раздалось на улице.

- Паша... - негромко, но с надрывом донеслось из Колтунова. - Паша!

В палатку вбежал Афиногенов.

- О, а ты тут как? Восьмисотые пошли, представляешь? Я их зову - не отвечают. Как болваны какие-то.

- Паша, иди сюда.

- Да что такое-то? - всё ещё бежавший, спросил Афиногенов.

- Сядь.

- Ну, сел, ну? - нетерпеливо сел Афиногенов.

- У меня ноги не ходят, - страшным шёпотом на ухо Афиногенову проговорил Колтунов. - Совсем.

- Ты сколько спал? - деловито, будто отмахиваясь, спросил Афиногенов.

- Не знаю. Проснулся - ноги отказали.

- Да погоди ты с ногами. Ты спал сколько? Вы когда пришли? - быстро задавал вопросы Афиногенов.

- Я... не знаю. А сколько времени?

- Пять тридцать восемь, - не глядя, ответил Афиногенов. - Ты целый?

- Я... да. В икру задело, забинтовал... нет, сперва продезинфицировал, потом забинтовал, потом отходить начали, я скомандовал отходить, потому что слева тоже отошли. Стоп, это же два дня назад было... Нет-нет. Это медицинская палатка, точно? - вскинулся Колтунов с расширенными глазами.

- Да хрен её знает, а что?

- Ноги, Паша. Посмотри, что там. Я даже дотянуться...

Афиногенов рывком сорвал с Колтунова одеяло. Ноги были аккуратно и плотно зафиксированы широкими полосами эластичного бинта. У Колтунова вырвалось сдавленно торжествующее рыдание.

- Режь, Паша!

- Да погоди ты...

- Режь эту пакость, я чуть... я чуть с ума не сошёл.

- Не понимаю... А! Это они тебя, чтобы ты не кувыркнулся!

- Режь, режь их, давай, - повторял опомнившийся Колтунов. - Паша, режь, прошу...

- Да зачем резать-то, я так спущу... - говорил Афиногенов, спуская полосы. - Ногами двигай, двигай ногами. Двигаются?

- Паша, они как мёртвые, - разочарованно выдохнул Колтунов.

- Отлежал. Шевели-шевели ими. Вправо-влево, вправо-влево.

Через несколько невыносимых секунд ботинок Колтунова дёрнулся раз, потом другой.

- Нормально? Шевелятся?

Колтунов, ещё не веря тому, что здоров, энергично начал болтать берцами, затем, опершись на Афиногенова, рванулся и живо спустил ноги. В ногах покалывало, но он едва и с каждой секундой прочнее, держась за Афиногенова, стоял на хлюпающем настиле.

- Ты просто замёрз. Может, лежал не так. А может, вкололи обезболивающего. Эти, что хочешь, могут, - приговаривал, помогая ему с разгрузкой, Афиногенов. - Вы всё сделали, молодцы, вышли, как надо, а мы сейчас с тобой в баню пойдём, просто помоешься, посидишь, я вас всех на трое суток освобожу, отдохнёте. Где твои-то, небось, и не знаешь?

- Сидят где-нибудь, - светлел Колтунов.

Они вышли на свет фар при полном облачении и поковыляли через грязевые колеи промышленной свалки, где, кроме них, ютились на отвалах и кучах мусора вперемешку со снегом полторы ударных роты со своей разведкой и миномётная поддержка, уже гасящая свои кострища и подбиравшая сваленное кое-как тряпьё. В небо уже просачивались первые лучи, стрельба ощутимо стихла, тяжко бухало только в отдалении.

"Баней" была котельной за территорией комбината. Собственно бани не было, а был котёл на мазуте, который с трудом, но нагревал бак воды, и её можно было слить прямо на себя обычным шлангом, стоя в чудом найденном строительном корыте с присохшим к нему раствором.

- Как раз горячая, - щупал ржавый бак Афиногенов. - Только вентиль заедает.

Он гыкнул, налёг, и откуда-то из скопища задвижек с шипением брызнул сероватый пар.

Колтунов встал в корыто. Жилистый, почти безволосый, с пожелтевшим бинтом вокруг уже зажившей икры, плох он был только темноватыми подглазьями давно не спавшего человека.

Афиногенов поливал его из шланга, давал и отбирал кусочек мыла.

- Ну, как? - улыбался. - Давай домывайся, я ребят позову тут прибраться, мокрым не выходи, на вот полотенчико, - протягивал какую-то пухло свёрнутую сухую ткань, то ли скатерть, то ли занавеску из какого-то богатого дома.

Пар медленно исчезал под потолком котельной, и Колтунов уже вытерся, когда грохнуло совсем рядом, и кто-то с улицы безнадёжно закричал, и немедленно, хором затрескали огрызающиеся очереди. Уже при втором разрыве он распахнул дверь и выскочил на дорожку голым, с размаху наступив во что-то горячее.

Это был Афиногенов. Этим телом был он и больше никто, потому что он только что был в этом бушлате. Может быть, кто-то надел его бушлат, подумал Колтунов с какой-то лихорадочной и подлой надеждой.

Он перевернул тело, уставившись в лицо Афиногенова. Оно было прекрасно, его лицо: Афиногенов был спокоен и твёрд в своём желании уйти с этой свалки и никогда больше на неё не возвращаться. Они оба этого хотели.

Когда подбежали Варварычев и Скопин, Колтунов уже успел подложить под голову Афиногенова ту самую занавеску, которой вытирался. Ноги его были в крови.

На пороге "бани" Колтунов завязал берцы. Он отчётливо понял, что бушлат ему просто не нужен, а оставшегося в разгрузке с ночного рейда будет совершенно достаточно. Ни у кого ничего не прося, он вошёл в мёрзлое болото, держа над головой автомат, и забурлил в обездвиживающих струях всполошённой мерзости, и через несколько секунд оказался у гофрированного забора. Первая его граната полетела в рваный проём выбитой секции, а затем - вправо, влево - Колтунов вошёл на территорию комбината один, добивая расчёт длинными очередями.

Граната легла удачно, и удачно же легли очереди. Единственное, что ощутил Колтунов, был дикий холод, исходивший от посечённых тел, холод воздуха, ветра, что налетел, кажется, вместе с ним. Никто не орал, никто, отстреливаясь, не перебегал от корпуса к корпусу.

В проём впрыгнули и рассыпались по хоздвору чёрные от болотной мути Варварычев и Скопин, за ними - Шиндяев и Горбунов. Их стволы были упёрты в выбитые окна седьмого корпуса. Варварычев махнул Скопину, и они стремглав кинулись по лестнице на второй этаж. Никто ничего не говорил. Над комбинатскими корпусами плыла утренняя тишина.

День прошёл в хлопотах и почти вытеснил из сознания Колтунова утро. Они взяли и зачистили комбинат полностью, распределили сектора и укрепили точки, набив мешки такой монолитной дрянью, в которой должен был застрять и крупный калибр. Во дворе на разрезанной по швам палатке для съёмки выложили трофеи - три миномёта, восемнадцать "мух", "калаши" с подствольниками и без, две СВД. На дальнобойный винт голландского производства с цейсовской оптикой Варварычев начал коситься, как на какую-нибудь женщину, - исподлобья и с нарочитым поигрыванием желваками. Он раз тридцать прошёл мимо, прежде чем Колтунов разрешил взять его себе. Пока переписывали список, подвезли горячее. Осматривать занятый комбинат никто не явился, и было время связаться с медгруппой. Афиногенов был переправлен, Афиногенов был прооперирован, Афиногенов был без сознания.

Вечером очередная свободная смена собралась во втором цеху, уединившись в комнате мастеров, увешанной плакатами. Выбоина в потолке едва сползала на стену, и потому маленькое пламя разожгли на железном листе, не опасаясь снайперов. Остатки разогретого горячего дохлёбывали под баклагу невесть откуда взявшегося "Рояля".

Прощай, старушка-мать, я уже не вернусь

- рванул струны полковой гитары Варварычев

Мне мёртвая страна отныне мать и отец

- подхватил Горбунов. Их тени колыхались на растрескавшемся потолке, из которого торчали гнутые прутья обнажившейся арматуры. Обнявшись - голые руки, торчащие из тельников, лежат на плечах, впиваются в мокрые шеи - они пели:

Горящие кварталы мне - родная земля,

В какую землю лягу, мне уже всё равно,

И припев:

Я-а-а-а-а - Смертник!

Колтунов вспоминал, обмыл ли он ноги от крови Афиногенова, и понимал, что не отмыл, и, может, так оно и к лучшему. Пока он не будет отмываться, Афиногенов будет дышать, жить, и когда-нибудь выздоровеет совсем, и Колтунов приедет к нему, и они вместе погуляют мимо каких-нибудь кустов, уже цветущих. И Афиногенов скажет ему - а помнишь, как мы хотели смотаться с той свалки у комбината? И Колтунов кивнёт. А Афиногенов продолжит - и ушли же, да?

И Колтунов кивком подтвердит.

И никогда не расскажет ему, что наступил в него.