# 31/12

Сергей Сергеевич Арутюнов

Жена приехала

31-12


Снег, всю ночь безуспешно старавшийся загладить, скрыть безобразно вздутые колеи, похожие на следы гигантских зубных протезов, был почти уничтожен. Если закрыть веки, можно было вообразить вокруг стройку, но к рычанию движков примешивался журавлиный свист винтов, налетал ветер, и прорезиненные стенки хлопали, как крылья.


Перед Харчевым стояла шеренга. Он смотрел в чернобородые лица, шевелящиеся губы. Молятся. Правильно.


- Харь, поди!


Лейтенант с плевком поднялся, сделав по пути знак конвою.


- К тебе.


На обочине стояла Эльвира.


- Привет.


Она была в блестящей куртке, клеши измазаны грязью почти по колено, в покрасневших руках болтался кое-как завязанный узелок.


- Эй, ты не слышишь? Привет, говорю! Мне что, уехать? Уехать?


Ее било крупной дрожью. Харчев подошел, не в силах дотронуться. Из-за палатки дали залп. Она вздрогнула. Он взял ее за руку и потащил к бытовке. На полу, завернувшись в спальник, спал красноносый репортер. В приоткрытое окно на крышу змеился кабель.


- Спирт будешь? Я разбавлю.


- Я из дома ушла, понимаешь? Хочу с тобой. Если хочешь, я уеду. Я тебе на Новый год...


- Что?


- Новый год сегодня.


- И ты ко мне...


- Ну вот, я подумала, что ты тут и вы... Я переночую, повидаюсь и уеду, хорошо? Сегодня все равно нельзя уехать, мне в Ханкале сказали. Да?


- Утром же домой.


- Хорошо-хорошо. Ты только меня сейчас поцелуй, а то я свихнусь, да?


Он наклонился и поцеловал заиндевевшую щеку. Она внезапно успокоилась и стала развязывать узелок. Что-то просыпалось, упало. Она подняла блестящие глаза.


- Я не знала, что тут так. Ты меня прости.


- Нормально все. Сиди здесь.


Ближе к восьми поехали на рынок.


- Только бабки! Застрелю, твари! Намаз, вашу мать! - орал Чермяк, сыпя в воздух по полмагазина. Резников и Стурчин прикрывали, пока остальные брали в сумку водку, тушенку и шоколадки.


Когда вернулись, Эльвирка уже сидела с санчастью и пела. Харчев прошел мимо и отдал треть в первую роту, как договорились.


Усаживались за большим столом со свечами, воткнутыми повсюду. Первый за мертвых, замолчали. Чермяк замешал салата, засыпав сверху подпаленной гречей, чтобы хрустело. Харчев сидел с Эльвирой справа, ее голова лежала у него на плече. Иногда по ней пробегала дрожь, и он прижимал ее под столом, крутя ей кисть. Худенькая стала, да еще намучилась.


Президент поздравил их. Железные кружки тускло зазвякали, поплыл столовый гам, раздались выстрелы, заорали соседи-омоновцы, в щель палатки было видно, как понеслись отовсюду трассеры. Начался концерт попсни, кто-то со знанием дела обсуждал, кто кого там раскрутил и кто с кем трахается. Ему возражали так аргументированно, все они были с попсней на короткой ноге.


Рассказывали смешное, медленно отогревалась душа. Эльвирка сидела тихо и почти спала. Сквозь веки проступали сонные слезинки, висли на ресницах. Елочка бедная. Новогодняя.


Когда стало светать, взводный взял ее на руки и понес к БМП. Она, будто и не спала, открыла глаз:


- Гонишь?


- Элька!


- Гонишь-гонишь. И гонишь. Меня.


- Через неделю приеду. Орловские сменят.


- Я буду ждать.


- И не ссорься со своими. Потерпите там как-нибудь. Приеду...


- Они меня так достали, Вадюш, так достали, если б ты знал. Достали с этой распиской... росписью... А я не хочу, если ты не хочешь.


- Я - хочу. Но ты пойми...


- Я понимаю.


- Точно?


- Точно.


- С наступившим тебя, - сказал он, осторожно ставя ее на место посуше. Глина под ней почти не продавилась.


Она потянулась, гибко, по-кошачьи выгибаясь под его руками.


- И тебя.


Они поцеловались так, чтобы хватило еще на неделю, еще на жизнь, на час, на вечность, на хрен моржовый, но что делать, делать-то что? Она кусала его, скребла по бронежилету, попадала в карманы, что-то прощупывала в них, чтобы запомнить и чувствовать всеми пальцами потом, неистово обнимая диванный валик, закидывая на него ногу, неслышно постанывая, чтобы никто не проснулся.

Из люка уже высовывался усатый Гузя. Он протягивал к жене Харчева руки, смуглые, с черными ободками сбитых ногтей.