# Люби меня как рыбы раков

Алексей Анатольевич Козлачков

-- ЛЮБИ МЕНЯ КАК РЫБЫ РАКОВ


Рассказ


1.


"Позже я искусился настолько, что стал с расстояния тридцати метров (такова была длинна нашего редакционного коридора) со спины и по походке отличать все разновидности этого заболевания: вот эти состоят "на связи", причем, с кем угодно - кто с жителями утопшей Атлантиды, кто с внеземными цивилизациями, а другие с духами умерших полководцев и проституток; а эти гадают на то и сё или почти не выходят из астрала, а если выходят, то лишь затем, чтобы зайти в нашу редакцию или булочную; а вот этот взлохмаченный человек - сразу видно - обычный пророк новой религии, какого-нибудь, без преувеличения сказать, дзен-муддизма шестнадцатого аркана седьмой колесницы, а под мышкой у него их Священная Книга, причем на древнеарамейском. Но тогда мне все это было внове", - рассказывал нам за стаканом кёльнского пива свою историю худощавый человек лет сорока пяти с проникающим до шейных позвонков взглядом.

А всех нас, пивших пиво было еще трое, все - люди в прошлой жизни бывалые, чего-то достигшие, а здесь в эмиграции... ну, здесь - кто как... Знакомы мы были не близко, а посему, собравшись вместе по какому-то случаю, развлекали друг друга рассказами из прошлой жизни. Лучше всех это удавалось этому зоркому мужчине, которого звали Евгений (отчества заграницей отлетают как-то сами собой), а в прежней жизни он был журналистом в Москве и был даже одно время - в средине 90-х, издателем довольно известной газеты эзотерического направления, о чем сейчас и рассказывал:


- Всю эту шоблу нездоровых субъектов с горящими глазами, приходивших к нам в редакцию на Цветном бульваре, мы называли колдовошками, но в производственных, если так можно выразиться, целях различали их специализации, поскольку ко всем требовался особый подход, - продолжал Евгений. - К гадалкам - один, а к астральным путешественникам - совершенно другой... Ведь чуть в обхождении промахнешься, должного почтения очередному пророку не выкажешь, - достаточного понимания, скажем, сущности внутреннего пути или динамики открытия и закрытия чакр не проявишь, - улыбнешься, может, невпопад - все это весьма чревато было опасными обострениями ситуации... Уж милиция к нам давно перестала ездить по вызову, психушка тоже скоро отказалась, вы, говорят, там устроили себе отделение нашей клиники, вот сами и управляйтесь; у нас и своих-то психов не знаем куда девать и чем кормить. Поэтому мы, участники этого эзотерического проекта, договаривались за отдельную плату, чаще всего просто за бутылку, с хлопцами покрепче из соседних отделов, чтобы они по свистку прибегали вязать наших посетителей, а тревожную сигнализацию для этой цели мы провели во все соседние кабинеты. Одного посланца внеземных цивилизаций пришлось, не скрою, даже бутылкой по голове шарахнуть, мешкать было нельзя, а помощь запаздывала. Думали, что порешили, да постепенно отошел, - при помощи мата и портвейна, который, слава Богу, завсегда находился в нашей редакции в достатке. Но это все было уже гораздо позже тех событий, о которых я хочу вам рассказать. Тогда мы на этом уже стали делать неплохие деньги и создали для этой цели наше специализированное издание "Путь к себе" (которое некоторые завистники называли "Путем под себя"), и тогда уж нам приходилось мириться с подобными производственными издержками и учитывать их. С психами ведь работать опасней, чем с бандитами. Позже мы даже и охрану профессиональную завели, всякое ведь бывало. А началось вся эта эзотерическая эпопея, которой впоследствии было отдано несколько интенсивных лет жизни, с пустякового случая...


...В самом начале 90-х я служил в редакции одного московского еженедельника в отделе литературы и искусства, - продолжал Евгений. - Впрочем нет, кажется, искусство было отдельно от литературы, во стольких местах потом пришлось поработать, что теперь всего не упомнить. Точно - искусство отдельно и даже в отдельном кабинете. С искусства-то все и началось. Время это, если помните, было такое, что деньги быстро обесценились, купить было ничего невозможно - ни еды, ни одежды, получки ни на что не хватало, поэтому мы старались перехватить какими-то статьями, публикациями где только возможно, а я еще и что-то охранял ночами, какие-то склады, чтобы ноги не протянуть. Да со мною в смене работали тогда еще два полковника генштаба и один доцент-историк, - все выживали. Вот в такое-то время сидим мы как-то на излете рабочего дня у себя в отделе литературы и закусываем килькой, как водится, в томатном соусе спиртной напиток самодельного производства, принесенный "благодарным автором". Денег нам ни на что не хватало, но выпивка у нас всегда была, как и во всякой редакции. Взяток брать тогда еще не было обыкновения, гнушались, а натурой, так сказать, водкой, колбасой и селедкой - считалось даже хорошим тоном. И до публикации можно было принять благодарность, а уж после публикации - лишь классики советской словесности позволяли себе с редакторами не расплачиваться. Да и тех при случае гонобобили, затирали. Дело ведь мелкое, скрипипёристое, редакторишка литературный мог и классика за хвост попридержать, ежели долго угощения не нес. Так что в любой редакции всегда было сыто-пьяно, а иногда - прямо с утра. Словом, сидели, выпивали, килькой закусывали и о возвышенном толковали - о Достоевском там, о Розанове, о русском духе и его влиянии на мировую прогрессивную общественность, - обо всем таком сложновыразимом, иногда уловимом лишь с помощью вот этой самой кильки и самогонки...

"Имманентно ли внутреннему существу русского духа эта душевно-духовная раздвоенность, возводящая одну часть нашего национального гения в эмпиреи, другими народами недостижимые, а другую заставляющая ниспадать во глубины земные в струпьях и червии?" - вопрошал начальник всего нашего стихотворства, весьма отъявленный русский поэт Ашот Тер-Акопян, и сам же утвердительно отвечал на этот вопрос: "Имманетна!"

"Душа моя, как простыня разверста..." - с чувством продекламировал Ашот в подтверждение предыдущей своей мысли, привстав из-за своего стола, и держа в одной руке рюмку, а в другой вилку с наколотой на нее килькой, рукой с килькой он дирижировал в такт пятистопному ямбу.


"Хорошо еще не как портянка", - подумал я с тоской, вполне отдавая себе отчет в том, что я мало понимаю в поэзии. Во всяком случае, гораздо меньше Ашота, которого, впрочем, чтил, как отличного товарища. А он, между тем, продолжил поэтическую мысль, как бы отвечая на мои размышления:


Душа моя, как простыня разверста,

Мерцанием неведомых миров,

Но ты ее не ковыряй отверткой,

Не привлекай усердных докторов....


И - руки прочь! Душа моя беглянка...

Любовь и смерть пылают, огнь и лед!

Прощений не прошу, душа моя - портянка!

И ноги ваши в струпьях оботрет...


Примерно в середине декламации, когда душевно-духовная раздвоенность всего литературного отдела достигла максимальной величины, к нам в комнату вошел наш искусствознай и культуровед Эдик Лесневич (тогда как раз все преподаватели истории КПСС переквалифицировались в культуроведов, но Эдик был настоящий), мой близкий товарищ, и с ходу сделал такой успокоительный жест ладонью, как-будто кого-то останавливал, ясно показывая всем, что он вовсе не на хвост пришел падать, а просто по делу. "Хвостовиков" в редакции не любили. И хотя Эдиков жест никакой гарантии не давал, после него он вполне мог бы и упасть на этот самый хвост, но все успокоились, дань корпоративным предрассудкам была отдана. Эдик вежливо дослушал стихи и лишь потом вытянул меня за рукав в коридор, а едва за нами закрылась дверь, сказал серьезным и грустным голосом:


-- - Ндааа...Один из редких, более или менее трезвых русских писателей, сказал как-то, что писать стихами столь же естественно, как ходить, приседая на каждом втором или третьем шаге. Ты не знаешь кто?

-- - Не знаю, но точно не Тер-Акопян. Что-то случилось?

-- - Салтыков-Щедрин, неуч...


И он быстро изложил мне суть дела, которая заключалась в том, что у него есть срочный и дорогой заказ для одного бульварного женского издания на написание сексуального гороскопа к завтрашнему дню, чем он и предлагает мне немедленно заняться вместе с ним. Время не терпит.


-- - Како-о-го гороскопа? - возмущенно вырвалось у меня, не отошедшего еще от предметов возвышенных.

-- - Сексуального. А что тут такого-то? Ну или эротического, не знаю точно, один черт, - сказал Эдик, раздраженный моим возмущением.


Я повернулся без слов и уже схватился за ручку двери, с облегчением подумав, что сейчас продолжу праздник, вот мимо одной рюмки я уже из-за этого Эдика пролетел. Все время выступает с дурацкими низменными предложениями, а там без меня водку допивают и о русской душе толкуют... Но тут он назвал сумму обещанного гонорара, и я снова выпустил дверную ручку из собственной. Гонорар равнялся нашей месячной зарплате, правда, на двоих. Но все равно хорошо.

Тогда я сказал ему, что, конечно, за такую сумму можно написать все, что угодно, но как раз меньше всего этот гороскоп, поскольку я не являюсь специалистом ни в том, ни в другом, в смысле - ни в гороскопах, ни в сексе; и что я и обычных-то гороскопов не только никогда не писал, но даже не прочитал ни одного до конца; что я даже всех знаков не знаю, знаю только штуки две-три этих самых знаков и не надо ли этому женскому изданию за те же деньги статью о влиянии Достоевского на Кьеркегора и обратно, которую я как раз сейчас пишу для одного философкого журнала за гораздо меньшие деньги, но с удовольствием уступлю ее в женский журнал, ну или, на худой конец, могу написать им про ветхозаветную чувственность у Розанова...

Эдик хмуро перебил меня:

- Да пошел ты со своей ветхозаветной чувственностью, хоть... у Корнея Чуковского с Агнией Барто... Им это не надо. Послушай, - сказал он уже спокойным серьезным шепотом, - я уже все придумал. Мы берем какой-нибудь обычный гороскоп - той же Глобы, я уже достал, берем эту... как там ее... Кама-Сутру, в машбюро у девок есть экземпляр. Ну и чего-там еще? Книжку какую-нибудь типа "Молодым супругам" в библиотеке - это ты возьмешь, поспеши, через полчаса закрывается. Все, остальное - фантазия, кто из нас пишет диссер на тему ээ... как там у тебя "Категории мотивации нравственной оппозиции..."? - съехидничал он, слегка переврав тему моей диссертации. - Это ж, поди, потруднее будет, чем какой-то там сексуальный гороскоп написать. Не робей, Жека.

-- - Может все-таки эротический? - с надеждой спросил я.

-- - Да какая разница! Хоть порнографический, - ответил он. - Ты пойми, я б и без тебя справился, но уж больно времени мало, завтра в три за ним приедет курьер из "Женских дел". Так что делю этот суперзаработок с тобой, как с лучшим другом. Поэтому бросай пить и дуй в библиотеку, делим по шесть знаков, завтра встречаемся - дорабатываем.


Я зашел в комнату литературного отдела и - будто-бы не уходил! - Ашот, продолжая дирижировать килькой на вилке, читал свое очередное метафизическое сочинение:


Взлетев к вершинам мирозданья,

Я одинок, я весь намок...


Самогонки в бутылке порядком убыло, а редакционный народ нетерпеливо ерзал, измотавшись внимать нездешней гармонии. Я стал прощаться, что вызвало едва скрываемую радость - одним питтухом меньше, но и - удивление, от которого иные, убаюканные мерным покачиванием четырехстопного ямба, даже проснулись: небывалое же дело - человек уходит не допив бутылки, а там еще и вторая, неначатая! Обычнее была другая ситуация, когда допив до капли, все смотрят друг на друга влажными тоскующими взглядами, начинают рыться в карманах и скидываться - у кого сколько, а потом бегут за добавкой. Я и сам жалел, что ухожу, но дело не терпело.


О если б я предвидеть мог

Неимоверные страданья,


Что ждут меня без упованья... - гудел Ашот.


Это был явно сонет, ужасно хотелось дослушать до терцетов. "На что я меняю этот высокий накал!" - подумал я и, распрощавшись кивком, вышел из редакции.


Придя домой, я сказал своей подруге Насте, что должен срочно настрочить статью по теме диссертации, поскольку сказать ей правду про сексуальный гороскоп я не решился. Настя была девушка интеллигентная, воздушная и возвышенная, и тоже научный работник. Ну, в смысле - училась в аспирантуре и писала диссертацию на тему что-то там "Мыслеобраз греха..." Нет, мне теперь не упомнить... Короче - по старинной французской гравюре, каковые гравюры довольно-таки, следует признать, красивые висели у нас на всех пустых пространствах стен в съемной квартире и даже на двери туалета, правда - только с внешней стороны. На внутреннюю уж я повесил что-то для действительно души, хоть и в купальниках. Да и то - эти картинки стали причиной широкомасштабных по времени и постоянству Настиных рассуждений о моем падении, вульгарности, дурном вкусе и даже почему-то о склонности к извращениям, но все это я мужественно терпел, решив для себя отстоять собственную идентичность хотя бы в этом малозначительном вопросе, чего бы мне это ни стоило, ибо во всех других важных и маловажных жизненных вопросах я давно уже плелся у своей возлюбленной в поводу, даже не пытаясь сопротивляться, - просто по причине сильной любви; такое бывает. Но в этом вопросе я уперся, найдя в нем свои собственные Фермопилы, где лучше уж умереть, чем сойти с места. Пусть даже и вопрос-то этот был для меня не самый принципиальный, важно лишь, что это был кусок моей собственной, с кровью и нервами отвоеванной территории, последний, так сказать, оплот, пусть и висящий в сортире, что немного облегчало мне оборону, я говорил ей: "Ну, подумай, любимая, не гравюры же сюда вешать, это осквернит сам, так сказать, мыслеобраз..." И она нехотя... ну, если не соглашалась, то отступала, не прекращая время от времени возобновлять новые атаки, понимая, что как только она сокрушит эту цитадель, я окажусь в ее руках полностью.

- Все это я рассказываю вам, друзья, - продолжал Евгений, - не затем, чтобы у вас составился оконченный образ подкаблучника, хотя мне это и не стыдно вовсе, а затем лишь, чтобы вам понять, что за человек была моя Настя и до какой степени я боялся, ежели она узнает о том, до чего я докатился, взявшись за этот заказ после своих литературно-философских штудий, то это могло бы сильно повлиять на наши отношения. Мы как раз собирались с ней пожениться, я ее, признаюсь, очень любил и не мог рисковать нашим будущим.

Все свободное время, которого у нее было много, моя Настя полулежала, завернувшись в разные красивые шали на кровати, подражая, очевидно, каким-то известным образцам совершенной женственности из книг, курила, разглядывала альбомы с французскими гравюрами или читала такие мудрые книжки, которые обычно читают в юности, в основном, чтобы укрепить в себе чувство превосходства над окружающими, а так бы и читать-то их не стали; иногда же она читала модные стихи и романы. Я тоже, признаться, читал точно такие же книжки и, как я сейчас понимаю, именно по той же причине, что и Настя, и даже, пожалуй, читал их больше, чем она, поскольку должен же я был хоть в чем-то ее превосходить. А Настя еще очень любила, когда я разговаривал с ней или с нашими друзьями в ее присутствии словами и целыми выражениями из этих книжек, что я делать умел, но не любил. И когда я произносил вслух какую-нибудь такую замысловатую синтаксически и совершенно непролазную по смыслу фразу, то Настенька обычно отстранялась от своей книги с гравюрами, изящными движениями поправляла очки, заправляла свои прекрасные русые локоны за уши, куталась в шаль и смотрела на меня вдумчивыми любящими глазами, слегка приоткрыв красивые полные губы. В этот момент она бывала необыкновенно, как сейчас говорят, сексуальна, и во мне пробуждалось влечение. Именно из-за таких минут я старался с ней говорить исключительно цитатами из прочитанных книг и даже специально заучивал их в метро, чтобы не повторяться. Это была наша маленькая эротическая тайна.


Вот так, друзья, что только не сделает любящий человек! Сейчас я уже давно позабыл всю эту любовную лексику.


Словом, разложил я на столе ксероксы про любовь и секс: Кама Сутру, образцы гороскопов от Глобы, книжку "В помощь молодым супругам" и какой-то медицинский сексологический справочник, а сверху в три слоя навалил Достоевских, Сартров, Камю, Ницше там и разных монографий по экзистенциализму нашему и зарубежному, чтобы было не видно всей этой порнографии. Уж она могла бы меня зло высмеять даже за невинную советскую книжку "В помощь молодым супругам". Разложил и принялся за изучение материала, пытаясь проникнуть в новую для меня терминологию:

"Пролонгация полового акта по методу Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон называется "техникой сдавливания". Для опытных любовников - это эффективный метод пролонгации полового акта, но не для начинающих, коим лучше подойдет другой способ - метод запирания и торможения. Его преимущество в легкости выполнения. При этом способе женщина располагает верхнюю часть тела под углом 45 градусов к партнеру, а колени оттопыривает под тем же примерно углом или немного большим, что зависит от физического состояния влюбленных. Основное внимание уделяется глубине фрикций, а в перерывах между фрикциями (тазовыми толчками ) - глубокому диафрагмальному дыханию. Но самым эффективным методом следует признать метод двойного зажима оргиастической манжетки с одновременным захватом блуждающей эрогенной зоны по древнекитайскому способу..."


"Ух ты, вот ведь ничего не ясно, а пробирает до костей! Какая суггестивность текста!" - подумал я. Голова немного кружилась, и я с нарастающим отчаянием понимал, что не могу хорошо сосредоточиться и заняться хоть какой-то организацией и распределением этого, слишком нового для меня материала, по доставшимся мне знакам. Ну хорошо, вот открываем главу "Оральные ласки" и что? Какому знаку доверить преимущество этого оригинального способа взаимодействия: "...Губы рта остаются неподвижны, а язык делает червеобразные движения, перемежая их с пассивным проворачиванием (кончик языка может быть подвернут)...

...Рецепторы в этом месте очень чувствительны к разнообразию осязания, поэтому каждые 10-12 секунд необходимо разрывать контакт губ с объектом, а через 4-5 секунд снова возобновлять его...

...Слизистая оболочка, плотно покрывая рецепторы осязания и давления (или Фатер-Пачиневы тельца)способна произвести чудеса, которые проявятся в эффекте взаимного удовольствия..."

Уж, наверное, такое можно доверить не Скорпиону, - размышлял я в каком-то помутнении разума. - Почему-то этот раздел у меня никак не ассоциировался с образом Скорпиона - клешни, жало на хвосте. Да и Рак, очевидно, не лучше. А Козерог, Лев, или этот как его... баран-то этот... Овен... Как представишь все это - уже тебе не до оральных ласк. А Рыбы лучше что ли? Вот влип-то!


Я с опаской покосился на Настю. Мне казалось, что она должна была каким-то образом почувствовать - какую гадость я читаю. Но она безмятежно смотрела в книгу, лежа на тахте и покусывая ластик на конце карандаша, с которым всегда читала книги, чтобы вовремя подчеркнуть поразительную мысль. Я очень боялся, что увлекусь работой и не замечу, как она подойдет сзади и положит мне руки на плечи, как это она любила делать, когда я работал, и тогда уж увидит, чем я занимаюсь на самом деле. Одна только мысль об этом производила с моим организмом моментальную тепловую катастрофу, раза три кряду меняя ощущения на противоположные: холод-жара-холод. Поэтому я довольно часто и нервно оглядывался на Настю, что уже было подозрительно. Хорошо, что она была пока увлечена своей книгой. А потом я снова и снова старался проникнуть таинственный смысл этих двух древних искусств, которые мне предстояло объединить в единый текст, и временами находил в этом даже странное, болезненное удовлетворение:


"...Философы дао считали, что мужчина, умеющий контролировать эякуляцию, может совершать 5 тысяч фрикций и способен удовлетворить 10 женщин за ночь (!!!). Неопытному мужчине потребуется для обучения методу запирания и торможения более 20 дней практики. Более опытный человек может изучить его намного быстрее - обычно хватает 10 дней....

...Однако большинство сексопатологов считает, что самое глубокое удовлетворение достигается именно в результате ороальтруизма..."


А это еще что такое - "ороальтруизм"? Звучит очень многообещающе, вот бы хоть раз попробовать! Или вот тоже довольно убедительное место из Кама Сутры: "Муравьиный узел, как и нарвасадата может сочетаться с кейрой. В этом случае девушка сама регулирует последовательность чередования муравьиного узла и кейры, а также глубину проникновения в верхней позиции..." Нет, в это уж лучше дальше не вникать, - думалось мне.


Время от времени, чтобы Настя не теряла со мной эмоциональной связи, а главным образом, чтобы предупредить ее неожиданное приближение сзади к моим плечам, я обращался к ней со словами нашей любви, заранее отмеченными в книжках по философии разных направлений:

- А вот посмотри, любимая, как проникновенно и точно характеризует доцент Можейко В. В. обыкновенный реализм. Очень, очень талантливый молодой ученый. Наверняка скоро профессором станет и толстые книжки начнет писать:


"Когнитивный реализм дифференцируется на: первое - неореализм, фундированный так называемой "презентативной гноссеологией" и постулирующий независимое от сознания бытие объекта, могущее реализоваться, как в existence (бытие в пространственно-временном континууме), так и в subsistence (существование идеального объекта вне пространства и времени), а также субъектно-обектного дулализма ("эпистемологического монизма")..."


Настя отрывалась от французских гравюр, поднимала на меня влюбленный взгляд своих огромных серых глаз, куталась в шаль и вдумчиво возражала:

-- Но это же когнитивный реализм, милый, а вовсе не "обыкновенный"...

-- Да это все равно, - отвечал я. - Зато хорошо фундирован. А вот послушай, послушай еще, как хорошо он говорит о собственно экзистенциальных проблемах, какая яркая образность:

"Подлинное стояние в "просвете бытия", как говорит Хайдеггер, невозможно без экстатического поворота к истине бытия и самой бытийности, а осознание человеком хрупкости своей причастности к истине бытия, так же невозможно без терротистического акта по отношению к исходному асемантическому пространству, а как раз этого-то и не имеет быть в наличии присутствия..."


"В присутствии наличия...", - завороженно повторяла Настя и так замирала, слегка приоткрыв свои полные, чувственные рецепторы осязания и давления, с очень такими выраженными Фатер-Пачиневыми тельцами.

Как я ее любил в этот момент! Как желал!


Наконец я изнемог... Технология этого процесса - совокупления, прежде казавшегося мне довольно незамысловатым, приобретала энциклопедический размах и мистическую глубину. В пять утра я, не раздеваясь, упал рядом с Настей на койку и забылся бредовым сном. Я терял сознание с какой-то странной фразой в мозгу: "На этапе прелюдии необходимо сохранить функциональную эрекцию".

"Что бы это значило? - думал я в уже сонном мареве. - И какому бы знаку доверить эту замечательную операцию - сохранение эрекции на этапе прелюдии..."?


- Вам сейчас может быть удивительно - чего я так мучился? - продолжал Евгений, обращаясь к нам. - Но следует напомнить, что это было время, когда еще не было никакого интернета, и руководства о том, как взаимодействовать с женщинами во всех отношениях еще не печатали на обложках школьных тетрадей под заголовкам "Первокласснику ПРО ЭТО" или на отрывных календарях, как нынче. То есть мы с Эдиком были, в какой-то степени, первопроходцами, освоителями этой национальной эротической целины, и непаханность этих русских сексуальных просторов удивляла нас и тревожила. Многое приходилось придумывать заново, и я теперь подозреваю, что как мы тогда с Эдиком придумали, то так все это дело и пошло, закрепилось в сознании последователей. Хотя на нас теперь почему-то не ссылаются.

Поутру я встал далеко не так рано, как хотел, но все же раньше Насти, подошел с столу, и взгляд мой выцепил из вороха бумаг что-то из отмеченного: "Абстиненция половая (син. - депривация сексуальная); комплекс тягостных общеневротических и

местных проявлений психофизиологического дискомфорта, возникающих

при снижении уровня половой активности ниже индивидуальной потребности..."


"Зачем все это?" - подумал я обреченно в таком кратковременном проблеске сознания, который бывает по утрам, когда недоспал или выпил лишнего накануне. Стучать на машинке я не мог - Настя еще спала; я собрал бумаги и поехал в редакцию. Уж будь, что будет.


3.


Эдик был уже в редакции, сидел у себя в кабинете, был хмур и сильно морщил лоб. Я сразу понял, что ночь далась ему не легче, чем мне. Стали сравнивать результаты научных изысканий, и оба пришли в ужас. Если Эдик в сексуально-астрологических опытах налегал больше на романтическую сторону взаимоотношений между разными знаками, то у меня, напротив, был сильный крен в сторону не вполне пережеванного физиологизма. Но уж кому какие пособия достались! Дело-то, повторяю, было для нас новым. Теперь нам предстояло согласовать всю эту ахинею не только со знаками, но и, так сказать, по стилю исполнения, а это было еще труднее. Я с интересом взялся читать Эдиков вариант гороскопа, характеризующий эротическое поведение, кажется, Рака:


"Загадочное мерцание свеч, тонкое эмоциональное восприятие мира -- это то, чем живет, чем характеризуется эта мечтательная натура. Если он влюблен, все вокруг немедленно окрашивается в светлые, восхитительные тона, а уныние одиночества исчезает без следа. Однако тайна душ Раков скрыта глубже... Они ищут, они нуждаются в вечной любви, они стремятся к тому, чтобы жизнь засияла всеми красками радуги. Дрожью сладострастного томления реагирует их кожа на малейшее прикосновение..."

"Дрожью сладострастного томления...", - повторил я загипнотизированно шевеля губами как при чтении молитвы Эдиков текст. Черт, какой он все-таки талантливый! Я пытался сообразить, действительно ли это он сам все придумал или содрал у кого-то? Нет, такое, пожалуй, в полном комплекте не сдерешь, это был настоящий творческий прорыв:

"Идеальная сцена для распевания Раком своих серенад -- это, конечно же, укромное место на берегу озера при ясной луне, возможно - в шалаше. Он снизойдет иногда, конечно, и до таинственного полумрака зажженных свечей в сумраке японского ресторанчика, где с восхитительным блеском будет звучать нежное таинственное форте-пьяно...но не злоупотребляйте этим! Истинная стихия Рака это рассветы и закаты, страсть и восторг, рыдания и слезы на фоне предзакатного блеска вод, и тогда вы постигнете истинную тайну Раков: любовь для них - это волшебный эликсир жизни, но его надо зажечь, и тогда она зазвучит в вас обоих, как ликующая песнь..."

Черт возьми! Как хорошо! "Ликующая песнь... Волшебный эликсир..." Не сравнить с моей дребеденью.

И точно, Эдик был недоволен моей работой:

- Ты охренел, Жека, - орал он на меня. - Ну что вот ты такое пишешь: "Длительная копуляция в коленно-локтевой позиции и ее вариантах имеет как недостатки так и преимущества. К последним можно отнести возможность применения фрикций (тазовых толчков) большей амплитуды и глубины проникновения..." - Ты сам-то понимаешь хоть о чем речь идет? Это же обычные несчастные бабы будут читать. Муж пьет, не трахает, сама - продавщица в сельпо, а ты тут со своей "коленно-локтевой копуляцией".

Я бубнил что-то в свое оправдание, понимая впрочем, что он прав. Я не так хорошо справился с работой, как Эдик. Отговаривался я и новизной информации, и головной болью, а так же спешкой и необходимостью скрывать все от Насти. Эдик же был мой друг, он должен был понять. В конце концов, у нас еще есть время, мы можем все подправить, подредактировать.

-- Сколько у нас времени? - спросил я.

-- В три часа от них придет курьер за готовым текстом, а здесь еще конь не валялся, нужно все как-то привести к общему знаменателю, перепечатать вчистую, - мрачно сказал Эдик.

-- Ладно, давай работать, еще часа три у нас есть, успеем, - сказал я почти заискивающе.

-- Хорошо бы, - сквозь зубы сказал Эдик, но через некоторое время изучения моего текста снова заорал на меня:

-- Твою мать, ну ты, Жека, даешь! Ты чё вообще пишешь: "Женщина, родившаяся под этим знаком, часто кончает трагически...." А ты можешь представить какие-то другие варианты окончания этой акции - "кончает комически", "кончает драматически" или даже "мелодраматически"?

-- Да я же не в этом смысле, - оправдывался я, но чувствовал, что уже совершенно раздавлен своей очевидной бездарностью, будет неудобно даже и деньги брать за такую работу, отнимать у Эдика.

-- Тут все в одном смысле... Это же простые тетки будут читать, а не твоя Настя...


Мы снова углубились в чтение. Эдиков текст лежал передо мною, как укор моей журналистской бездарности и лености. Я с завистью думал о том, насколько у него лучше развита фантазия, да и пообразованнее он меня будет. Вот он английский знает почти в совершенстве, не то что я, и поэтому он использовал еще и какие-то глянцевые американские журналы, которые даже неизвестно где достал. Это прямо романтический порнофильм какой-то по описаниям получается, думал я, читая описание реалий в Эдиковом тексте, до которых сам Эдик, наверняка, не додумался бы. Просто я представить себе не мог, что до этого можно додуматься самостоятельно, не имея об этом каких-нибудь предварительных сведений. Речь в Эдиковых сочинениях шла о чем-то таком весьма экзотичном, но несколько неожиданном что ли... в эротическом контексте. Он описывал сложную комбинацию ингредиентов из кетчупа, мармелада, холодных вишен и... горячих чмокающих поцелуев с одновременными "покусываниями и посасываниями по всей поверхности". Я б до такого никогда не додумался, - умирал я от зависти. Это все, наверняка, американские журналы! Но, любом случае, Эдик был лучшим эротическим писателем, чем я.


И вдруг я захохотал как ненормальный - очень громко и неприлично. Эдик недоуменно на меня посмотрел: "Ты чего?" А я, не переставая хохотать, постепенно соображал, что Эдик, должно быть, если и переводил из журнала, то очень так приблизительно. Возможно, брал только главные идеи и творчески их развивал. Иногда удачно, но иногда и не вполне впопад. Или тоже от усталости...

-- - Ты эта... - я никак не мог унять хохота, - эта, как его....


Эдик скорчил самую страшную свою мину, вырвал у меня свой текст и уставился в него.

-- Ты что, остолоп, хохочешь? Что тебе не нравится?

-- Эдя, где ты это вычитал? Х-ха-ха... Это уж никакая продавщица сельпо над собой не сделает, о чем ты здесь пишешь, да и вообще ни одна женщина в независимости от ума и таланта.. Ха-ха-ха...

-- Ну что, что? - нетерпеливо хмурился Эдик.

-- Вот ты пишешь рекомендации для Близнецов: "Тут вы можете плавными и очень медленными как бы призывающими партнера движениями размазывать вульву по животу и особенно между грудей..."

-- Ну и что? - покраснел Эдик. - Ну и что такого-то? Уж получше, чем твоя "копуляция в коленно-локтевой позиции".


Я опять захохотал, было удивительно, что Эдик так промазал и еще до сих пор даже не уловил в чем дело. Он все также непонимающе смотрел на меня, искусствовед, твою мать! Хотя - дело было не таким уж удивительным, лексика было для нас, повторюсь, тогда совершенно новой. Я и сам-то знал лишь случайно, не помню почему.

- Ты думаешь, Эдя, что, вульва это что-то вроде кетчупа и мармелада? Это, мягко говоря, не так... Ее может не хватить на такую большую площадь...


-- Эдик не выдержал и тоже захохотал.


После того, как обнаружилась столь явное Эдиково лопушинство, и его авторитет на пьедестале великого эротического писателя земли русской сильно пошатнулся, дело пошло быстрее, Эдик больше не кобенился, не раздражался. Мы в четыре глаза лихорадочно компоновали, правили, облегчали, разноображивали, приводили к общему знаменателю этот немыслимый текст, пытаясь добиться хоть какой-то стройности. Работа была необыкновенно тяжела, как всякое первопроходческое дело.

-- А как ты хоть наступил на этот заказ? - спросил я.

-- Да позвонили из этой газеты знакомые и спросили не знаю ли я какого-то астролога приличного, ихний то ли занемог, то ли исчез куда-то. Я им сказал, что знаю одного, очень известный, с ЦК КПСС работал, с КГБ... Сказал-то в шутку, думал, плюнут в морду и отвяжутся, а они неожиданно стали просто пытать, уговаривать связать с ним, сулили деньги лишь за одно это. А когда назвали сумму, я сразу и решился стать экстрасенсом, ну то есть астрологом, конечно.

-- Ну а как же ты.... они ж тебя знают?

-- Ну я и сказал, что свести не могу, дело секретное и опасное, а заказать могу. И тут же имя им сказал - Вивиан Маджорет.

-- Чего-чего? Почему Маджорет? И что это вообще означает?

-- А я знаю? - сказал Эдик. - Нужно было что-то необычное, а это первое словосочетание, которое пришло в голову, пока мы там по телефону с редактором разговаривали.... А почему нет?

-- Ну да, - согласился я. - Звучит довольно необычно, вот только не пойму что оно мне напоминает...


В середине процесса компиляции и перепечатывания нас обоих отвлекли на редакционные дела. Поэтому когда мы смогли вернуться к работе было уже полтретьего, а у нас было готово лишь примерно две трети необходимого, и после редакционных накачек сексуальная лексика путалась на этот раз уже с партийно-политической.

-- Эдя, горим, что делать? Может, договориться с машинистками за десятку и быстро с листа им диктовать?

-- Ты офигел, это ведь тотчас же станет известно всей редакции, включая главного. Захотел вылететь?

-- А что делать-то?

-- Давай режь ножницами, сделаем склейку из разных мест, а потом просто на ксероксе копии сделаем. Иного выхода нет.

-- Но копии не берут в редакциях!

-- Возьмут, куда они денутся, у великого астролога все возьмут, тут не они диктуют, а мы.

Мы на скорую руку покромсали ножницами разные куски рукописей, склеили оставшиеся три или пять страниц и едва успели отксерить, как явился курьер из этой газеты. Эдик протянул ему ксероксы гороскопа и с некоторым высокомерием в голосе сказал девочке-курьерше:

- Маэстро хотел бы знать, когда все это выйдет? И он настаивает на том, чтобы в рукописи ничего не вздумали менять без согласования с ним. Иначе - за последствия он не отвечает.


Испуганная девочка поблагодарила и убежала. Я почувствовал сильную усталость, сразу захотелось выпить.

-- Боже, Эдя, какая все это ахинея! Кто это все читает? Хотел бы я хоть раз увидеть этого человека, - сказал я, когда дверь за курьершей закрылась.

-- Еще увидишь, - хмуро сказал Эдик. - И не одного...


Мы оба даже и не подозревали тогда, насколько убийственно пророческими окажутся его слова.


4.


Несколько дней прошли в тишине, обычных редакционных заботах и в разговорах о духовности и глубине русской души, лишь изредка я заходил к Эдику в кабинет и спрашивал про гороскоп.


- Да я им не звоню, опасаюсь разоблачения - уж будь, что будет, - обреченно отвечал Эдик.


В понедельник, когда должна была выйти газета с гороскопом, я зашел к Эдику, и он встретил меня угрюмым взглядом исподлобья, а затем - ожесточенной руганью:

- Свинопасы хреновы, они там все перепутали к чертовой матери. На вот, посмотри, - протянул он мне газету, - Текст для Рака поставили Близнецам, половина Водолея у Скорпиона, а половина у Козерога, и в результате получилась полная абракадабра.


Я попытался его успокоить и сказал, что удивлен его несоразмерному отчаянию, поскольку думал, что он, так же как и я, считает, что там была изначально эта самая "полная абракадабра". Но это его лишь еще больше распалило:

- Да неужели ты, балбес, не понимаешь? - кричал он. - Ну, понятно, что мы всю эту сексуальную муть сами сочинили и рассортировали как попало, но там же хотя бы общая характеристика знаков соответствовала истине, ну классике что ли астрологической, ты понимаешь? Хоть какая-то научная база была... Теперь же полный бред! Ведь обычно эти людишки не только наш гороскоп читают, сравнят и поймут, что все туфта.


Тогда я сказал ему, что придерживаюсь иной точки зрения, согласно которой одни "маджореты", вроде нас с Эдиком, сочиняют после пьянки наставления по пользованию презервативом для Овнов и Козерогов, а другие, с похмелья придумывают так называемые "общие характеристики"... Так что на самом деле ничего страшного не произошло, характеристики эти достаточно расплывчатые, и что мне лично даже запомнить их не представляется возможным.

- Это ты не можешь запомнить, потому что ты вообще ничего запомнить не можешь, а вот клиентки этой газетенки все там наизусть давно выучили. Сами уж могут гороскопы писать. Вот посмотришь - они взбесятся...


Я ответил ему, чтобы он, тем не менее, успокоился, подумаешь - перепутали характеристики. В другой раз напишем правильные характеристики, они ведь тоже должны от времени года меняться или от чего там...от тех же звезд, они же движутся там по небосклону-то - на то он и гороскоп... И вообще, чего он так переживает, не боится ли он за репутацию великого мага Маджорета?

-- Маджоре-еета, - неожиданно зло передразнил меня Эдик. - Погляди вот сюда, - и с силой ткнул пальцем в газету, так что даже прорвал в ней дырку.

Я глазам не поверил, вместо Вивиан Маджорет на месте подписи стояло - Вавилон Мажордом. Лишь теперь я понял, что мне напоминало это имя...


-- - Говорил же тебе - ясней печатай и аккуратней склеивай, все из-за тебя, - сказал Эдик.


Он вообще был известным напрасленником, это была одна из женских черт в его характере. Да и кто вообще-то из нормальных мужиков идет в искусствоведы, не смешите меня...

Я обиделся и вышел, с ожесточением хлопнув дверью. Астролог хренов...


5.


Прошло еще какое-то время, когда я старался не заходить к Эдику в кабинет, поскольку уж больно близко к сердцу он принял это головотяпство редакции "Женских дел", да и меня немного обидел. Но потом все как-то улеглось, позабылось. Гонорара я с него не спрашивал, чтоб не бередить болячки, знал - ежели что будет, он сам меня призовет, не зажмет.


И вот однажды он позвонил мне уже в конце рабочего дня и радостным голосом пригласил зайти к нему. Я зашел и увидел на столе бутылку Мадеры, фрукты - угощение для той поры нерядовое, и - счастливого Эдика.

- Все в порядке, старик, - сказал Эдик, обнял меня за плечи, помял и положил на стол стопку десятирублевых советских ассигнаций. - Это твоя доля.


Доля оказалась даже больше, чем я ожидал, что бывает довольно редко.

-- Это я потребовал компенсацию за перепутанное имя, сказал, что маэстро рвет и мечет, - хитро улыбнулся Эдик. - Они всем довольны, можно сказать, просто счастливы. Заказали еще один в таком же духе на следующий месяц и даже вот, - он положил на стол увесистый целлофановый пакет, - дали письма из редакционной почты почитать, сказали, что там много отзывов.

-- Каких отзывов, - спросил я опасливо, - ругательных?

-- Да, вроде, ничего не сказали, щас поглядим, - сказал Эдик.


Мы заперли кабинет изнутри, налили в давно потерявшие прозрачность редакционные стаканы Мадеру, чокнулись за успех и стали разбирать письма читательниц. Глаза у моего товарища блестели, мои наверняка тоже.

-- Вот послухай, - сказал Эдик, коверкая от восторга слова. - Послухай... Пишет нам Татьяна Русанова из Калининграда, 37 лет, инженер-экономист по профессии, замужем 17 лет, двое детей. "Сама-то я типичный Водолей, для которого, как вы вы совершенно точно пишите, секс не самоцель и не чистая физиология, а лишь повод для размышления..."

-- Боже, неужели это мы такое написали!? - схватился я за голову в порыве легкого раскаяния. - Ты только вдумайся: "не физиология, а повод для размышления".

-- И не только написали, но и при переклейке перепутали то ли с Близнецами, то ли с этим... с тараканом-то этим...

-- Со Скорпионом?

-- Ну да...

-- Я же тебе говорил, что один хрен, вот нашла же женщина, что на нее очень похоже. Значит, все относительно, дорогой друг...

-- Ага, ну вот, значит, дальше... "Кроме того, как вы точно пишете, у Водолеев чувствительная, одухотворенная натура, не терпящая грубости и прямолинейности... А муж мой типичный Лев, кидается на меня, как на сырое мясо, совершенно без всякой прелюдии, да и то в последнее время все реже и реже или когда пьян... Словом, последние пять лет - сплошная мука и никакой семейной жизни, никакого так называемого интима... И вот, не поверите, как только мне попала в руки ваша газета, как только я прочитала ваши рекомендации для Львов и Водолеев, я сразу поняла, что мы делаем все не так. Просто до сих пор мы пребывали в полном заблуждении. А теперь, я дождалась хорошего настроения у мужа и показала ему ваш гороскоп, конечно же, испытывая страх, что он все тут-же сплеча отвергнет. Но неожиданно - он заинтересовался, хоть поначалу и с некоторым сомнением. Он просто не был уверен, что это все возможно, то что вы пишете. Но я настаивала и, наконец, он согласился попробовать и мы, засучив рукава, с взялись за дело..."

-- - Очень многообещающе - "засучив рукава", - сказал я. - Ну, дальше...


"Для начала мы обеспечили постоянное загадочное мерцание свеч, а также тонкое эмоциональное восприятие мира, - и, как вы пишите, - сильно удлинили прелюдию за счет ороальтруизма, а точнее - щекотания языком мочек ушей, глазных впадин и района шейных позвонков, ведь, как вы совершенно справедливо пишете, глубокого удовлетворения можно достичь ТОЛЬКО в результате настоящего ороальтруизма...", - читал Эдик.

-- Ороальтруизм с закатанными рукавами, - изумился я.

-- Не перебивай ты, - нетерпеливо сказал Эдик. - Слушай дальше: "Затем мы попытались применить переменную динамику толчков и задержек как практикуют ее даосы - на 9 мелких делается одно глубокое проникновение, правда, постепенно мы пришли к наилучшей комбинации для Львов и Водолеев - на 7 мелких один глубокий толчок, а также на 5 мелких один проникающий с глубоким диафрагмальным дыханием в паузах... А потом, когда мой муж еще освоил технику пролонгации по методу Мастера и Джонсона...", - Ну тут еще всякие подробности неуместные, - сказал Эдик, не будем...

-- Ну почему же, очень интересно, - сказал я. - Какой-то Метод Джонсона... Я уж забыл это хоть что такое?

-- Это не важно, - сказал Эдик. - Ну вот, главное: "И тогда наша жизнь, без преувеличения, засияла всеми красками радуги. И остается лишь сожалеть, как много времени мы потеряли прежде. Огромное спасибо вашей редакции, что публикуете труды таких замечательных людей, как Вавилон Мажордом. Мы оформили подписку на полугодие и теперь с нетерпением ждем следующего номера, чтобы последовать его рекомендациям", - Вот так-то, Жека!


А я уже торопливо распечатывал другое письмо. Вот, пишет Марина, 32 года, товаровед из Симферополя, сама Весы, муж Водолей. Ну, тоже пишет, что семейная жизнь затухала, шла наперекосяк, у мужика появилась любовница и все шло к разводу, но потом, вдруг... наша газета, короче, стала откровением: "...И тогда мы прибегли к размазыванию того, чего вы пишете, правда в комбинации не с кетчупом, которого теперь даже у нас в торге не достать, да и очень дорого, а вместе с медом и сливками, так что вышло, думаю, даже не хуже, а лучше... ведь поди попробуй этот кетчуп послизывай языком..."

-- Тьфу, черт, какой физиологизм, - поморщился я. - Впрочем, она права - много кетчупа не послизываешь, изжога начнется. А кстати, а чего она там с медом и сливками размазывала-то, ты хоть исправил там эту вульву на что надо? - спросил я, на мгновенье почувствовав ужас от промелькнувшей мысли и, кажется, даже протрезвел.


Эдик в это время с суровым выражением лица уже лихорадочно листал газету, нашел, забегал глазами по строчкам и, наконец, с шумным выдохом откинулся на своем драном редакционном кресле: "Заменил!"

Мы оба вытирали пот со лбов, хорошо вообразив последствия возможной ошибки. Решили еще выпить по стаканчику прежде, чем продолжить разбор почты.

"А еще, - продолжает Марина, - точно так, как вы и посоветовали для Весов и Водолея, мы стали практиковать ролевые игры. Сначала я играла ежика, а он удавчика, пытающегося меня проглотить..."

-- Очень сексуально! - прокомментировал Эдик. - Ты только представь себе - проглотить ежика! Сразу встает.


" ...А потом играли в Отелло и Дездемону, меняясь ролями, и все было просто замечательно...", - читал я.

-- Какая-то садомазохистская семейка, - заметил Эдик.

-- Главное, что у них тоже все наладилось, - сказал я: "Именно после вашего гороскопа мы открыли для себя новые горизонты в сексе и наладили наши остывающие супружеские отношения, огромное Вам за это спасибо, уважаемый Мажордом".

-- А вот еще, вот... - раскрыл Эдик новый листок с письмом. - Людмила из Химок, 27 лет, замужем 5 лет, рост 173 сантиметра, вес 60 кг, размер груди 4-й, по знаку Скорпин, просит о личной встрече для более подробной консультации по семейным вопросам с маэстро Мажордомом... Прям модель. Ну, кто будет консультировать?

-- А кто из нас Мажордом...э-э-э... Маджорет? - спросил я.

-- Оба.

-- Ну, вот оба и примем. Мы, типа, бригада маляров коммунистического труда, - сказал он, застегивая штаны, - а маэстро Мажордом сейчас подойдет... - припомнил я старый анекдот.


Мы выпили уже две бутылки Мадеры и разобрали только половину из объемистого пакета писем, и ни в одном из них не было и тени сомнения в верности наших рекомендаций. Напротив, оказалось, что все женщины, как прилежные первоклассники над домашним заданием принялись пыхтеть на своих двуспальных и полуторспальных кроватях над воплощением в жизнь наших с Эдиком пьяных фантазий на астросексуальную тему, и ни на шаг не отступали от инструкции, зачастую мужественно преодолевая сопротивление мужей. Перед мысленным взором вставала грандиозная картина великой страны с дыбящимися по всей территории двухспальными одеялами, где семейные парочки прилежно отрабатывают наши с Эдиком "наставления по эксплуатации" и воплощают в действительность все эти "двойные зажимы оргиастическими манжетками", а также и их варианты с одинарными зажимами, все эти сложнейшие комбинации фрикций и диафрагмального дыхания, применяли глубокий ороальтруизм и метод пролонгации Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, переходя от одной копуляции к другой... Тираж-то у газетенки был нешуточный - около миллиона экз., да не исключено, что она еще переходила из рук в руки... Эдику в редакции сказали, что тираж моментально исчез. И все население "до самых до окраин" закопошилось под простынями, восстанавливая взаимное доверие и исправляя ошибки семейной жизни. И в большинстве своем - добивалась-таки гармонии и семейного счастья! И не было ни одного ругательного письма, везде нас с Эдиком, а, точнее, маэстро Мажордома (который для нас все же продолжал оставаться Маджоретом) благодарили за то, что мы открыли перед ними эти пресловутые "новые горизонты в жизни и сексе...", а также "за спасенную семейную жизнь". Мы были ошарашены, счастливы и обессилены. В какой-то момент мы перестали читать письма и просто молча смотрели друг на друга. Даже не улыбались. Все это не укладывалось в голове.

-- Черт, сколько сумасшедших, - сказал наконец пьяноватый Эд. - Неужели все бабы такие?


Я усомнился, что все. И предположил, что этот гороскоп явился каким-то адсорбентом для несчастных баб, - и сами дуры, да еще и в любви не повезло, ну то есть в жизни... Мужики же - они, сам знаешь, грубые, нечуткие, пьют, воняют, дерутся и никаких тебе нежностей... А я вот своей Насте боюсь признаться, что пишу эту дребедень, боюсь попрет за предательство идеалов, так сказать, чистого искусства. Она же у меня жуткая снобка, ты знаешь. Она же даже чтение газет считает глубоким нравственным падением.

Эдик с Настей были однокурсниками по университету, благодаря ему я с ней и познакомился.

-- Да знаю, знаю... - сказал он как-то так раздраженно. - Но от денег они обычно не отказываются... А я своей правду сказал, так она меня тоже придурком обозвала. Говорит - докатился, скоро будешь сексуальные гороскопы составлять, извращенец.

-- То есть как сексуальные? - не понял я. - А мы с тобой какой составляли? Бывают разве еще сексуальнее? Это уж, поди, порнографические какие-нибудь, извини за выражение...

-- Ну, я ей сказал только, что дали заказ за хорошие деньги на составление гороскопа, а что сексуальный тоже не решился сказать, чтобы извращенцем не посчитала...


Потом немного помолчал и с неожиданным жаром добавил:


- А что в это плохого-то, что? Видишь - сколько теток спасли. Да еще вместе с мужьями...


Мы опять замолчали и оба уставились в пол. Существо самой жизни, казалось, на секунду приоткрылось нашим запорошенным московской суетой взорам.

-- Черт, черт... - упрямо повторил Эдик. - Может, и нам попробовать - по своим же рекомендациям, а? Может, в этом есть какая-то мистическая тайна, - вот мы ее коснулись и сразу осчастливили столько народу, столько замечательных женщин. А так вот пишешь-пишешь всякую дребедень, как я, про влияние Мира Искусства на Черный квадрат Малевича, а ты про эту, как ее... экзистенциальную импотенцию, - и хоть бы одна собака тебе слово доброе сказала, ну хоть один раз в жизни, что, мол, спас, открыл новые горизонты в этой самой экзистенции. Ну, ты хоть одно вот такое письмо получал, как эти, скажи честно? Что ты, мол, кому-то жизнь спас своей статьей о Достоевском-Кьеркегоре, и она теперь пошла совершенно по-новому? Ну, вот скажи, тебя хоть один раз, хоть одна собака за твои статьи похвалила как-нибудь так душевно и с такой искренностью, как вот эти женщины, если ты им сам же не налил за похвалу... Ведь пьяный вопль "старик - ты гений" - это ерунда, не считается...

-- Нет, ни одна собака, - сказал я грустно, и это было правдой.

-- То-то! Не тем занимаемся, Жека, не тем... Вот что надо делать, вот это настоящее...


Помню, что я тогда даже испугался:

-- Эдя, но ведь это все ПОЛНАЯ АХИНЕЯ! Это же липа все! Ты что?

-- Не зна-аю, - сказал мой друг таким тоном, что было ясно - он уверен в обратном. - Короче, к четвергу - новый текст, уже по той же примерно схеме.


"Вот так, одним грустным осенним вечером, после двух бутылок мадеры, смотрения на листопад сквозь заляпанные редакционные стекла и чтения благодарственных женских писем, родилась наша известная впоследствии сексуально-астрологическая фирма под брендом "Вивиан Маджорет". Постепенно и технология отработалась: он пишет такую слащаво-романтическую чушь общего характера для всех двенадцати знаков, знаете, все эти трепетные и манящие взгляды, отблеск свечей в бокалах и глазах Скорпиона, а также страусиные перья в трусах у Раков, а я - такую естественно-научную конкретику - количество фрикций по дням недели, или адаптированную Кама-Сутру для ветеранов труда и лиц страдающих ожирением и одышкой, - закончил Евгений и накрыл свой пивной стаканчик картонной подставкой, что по кельнскому обычаю означает сигнал кельнеру - больше не наливать".


6.


Мы выслушали этот рассказ нашего товарища, сопровождаемый к тому же уморительной мимикой и энергичными жестами, коими он иллюстрировал различные приемы копуляций, с большим одушевлением. И послушали бы еще - наверняка ему было что рассказать, да и сегодня он был явно в ударе, но надо было идти. Эта кельнская забегаловка на третьем этаже большого универмага закрывалась вместе с ним - в восемь часов. А выйдя на улицу, мы остановились и замерли: так нас обдало шумной пятничной кельнской толпой, да и улица была одной из самых оживленных в центре - Шильдергассе. Радостный немецко-турецкий народ расползался по пивным, из которых многие вынырнут сегодня лишь глубокой ночью. По тому, как мы все мялись на месте, не решаясь никуда двинуться, стало ясно, что и домой никто не спешит, да и историю хотелось дослушать, и рассказчик был, судя по всему, не против.

-- Что же ваша астрологическая контора? Дела пошли? - спросили мы Евгения.

-- Пошли-и.... Просто покатили, - сказал он с какой-то такой протяжной тоскливой интонацией, с которой обычно рассказывают о предприятиях, приведших если не к катастрофе, то уж к сильному разочарованию.


Чувствовалось, что ему тоже не терпится выговориться и даже, отчасти, вывернуть душу. Эмигрантская жизнь такова, что это простое мероприятие, происходящее на родине на каждом углу, в каждой пивной, на кухнях и, в особенности, в подворотнях, на чужбине осуществить не так-то просто. Это ж надо, как минимум, съехаться вместе двум или нескольким соотечественникам, что не всегда просто.

"Клиентов и почитателей нашего с Эдиком талантов прибывало не по дням, а по часам, причем самых неожиданных, - продолжил было Евгени и вдруг прервался и обратился к нам с предложением. - Друзья, а не усугУбить ли нам наше возвышенное состояние духа еще одним стаканчиком кёльша? - А там я вам расскажу куда оно все вырулило уже в самое ближайшее время. Теперь уж это не секрет..."

Мы были только рады. Пройдя еще немного до Старого рынка, мы зашли в один из традиционных кельнских кабачков напротив ратуши и забились там в самый дальний угол, иначе невозможно было разговаривать от шума. Но в пятницу в центре - везде так.

"Так вот, - продолжил рассказчик, когда кельнер принес нам по пиву, - этим же вечером я вздумал купить Насте подарок на заработанные обманом доверчивых женщин деньги. Угодить ей было трудно, она была женщиной, как я уже говорил, с изысканным вкусом, испорченным изучением всевозможных художеств в университете, отъявленная снобка, причем снобизм свой не только не скрывающая, но и даже декларирующая его с некоторым вызовом. Однако уж я знал, что ей подарить и направился сразу в один из дорогих московских магазинов в центре, куда я обычно даже случайно не попадаю. Но вот однажды все же был такой редкий случай, - мы оказались там вместе с Настей на встрече с ее лучшей университетской подругой, тоже искусствоведкой, вышедшей замуж за банкира, они пригласили нас познакомиться. Там я и увидел то, что намеревался нынче купить. И эта встреча с ее подругой и мужем-банкиром оказалась впоследствии весьма памятной мне...

Магазин располагался как раз напротив этого известного в свое время банка, где муж подруги и работал, банкиром, разумеется... Так что подруга решила в тот день показать нам сразу и нового мужа, и банк, и собственные наряды и украшения. Тогда я не сразу понял, что встреча была тонко срежессирована. Нам назначено было встретиться на улице у входа в этот магазин, в чем, по сути, необходимости не было, можно было бы встретиться сразу в кафе. И сделано это было лишь затем, чтобы посмотреть подъезд банкирской парочки на отличной иностранной машине, которых в то время еще не встречалось в Москве в таком изобилии, как нынче. Сначала нам было показано дружелюбное помахивание подружкиной ручкой через стекло автомобиля, сопровождаемое коротким гудком, чтоб уж мы его не пропустили мимо внимания. Мы не пропустили и дали ответную отмашку в знак того, что мерседес замечен. Тогда уж нам была продемонстрирована хорошо поставленная парковка на платной стоянке с небрежно выданными охраннику деньгами, а также выход из машины самой банкирши, с задержкой на секунду лишь одной поставленной на асфальт ноги в изящных черевичках на высоком каблуке, затем - пауза для шевеления плечами, показательной поправки прически и дополнительная пауза для игры на плечах каким-то замысловатым длинным шарфом...

Будучи человеком не завистливым и не кичливым, да и чем было мне кичиться и тогда, и сейчас, я внимал всему этому с интересом, скорее, профессиональным - журналистическим, хотя довольно быстро понял, что эта сцена играется и представление это специально для нас. Занимало только одно - были ли предварительные репетиции? А вот Настя моя заметно напряглась на моем локте, хотя тоже, как мне казалось, не была завистливой, и к подобным инсценировкам должна была относиться с иронией. Но она все же как-то заметно сжалась от напржения, она ведь тоже все, конечно, сразу поняла.

Банкир был и мелок и плюгав, но, впрочем, не безобразен, а даже по-своему приятен. Он был весьма разодет, что замечалось с первого взгляда, может, и не особенно изящно (русские ведь стиля не понимают, а одеваются еще и потеперь методом - "вон с того манекена"), - но уж, по крайней мере, дорого и иностранно. Что уж говорить про банкиршу, которая была одета еще и с достаточным изяществом и вкусом, который теперь мог быть обслужен. Сама же она тоже была далеко не так хороша и привлекательна, как моя Настя, но ухожена, конечно - куда там!

Они завели нас в бар в этом пассаже, а там все так сверкало и подавляло шиком и дороговизной, что попадая в подобные места в ту пору, а зачастую и теперь, я всегда чувствую полную неуместность собственного присутствия здесь и то еще, что я, пожалуй, ошибся дверью, мне надо было - в подвальную десятью метрами дальше... Словом, одного взгляда на физиономию бармена и отражающуюся в его глазах люстру, как во Дворце Съездов, мне стало ясно, что ежели мы закажем больше, чем по чашке кофе, я просто не расплачусь за это пиршество. Банкир чутко заметил мое смущение и поспешил сказать, что они собираются нас угостить. Ну еще бы! За тем они и приехали, чтобы угостить... Если бы придираться, то уж даже это можно было счесть за попытку уязвить нас, но, повторяю, я не склонен обычно к мелочным обидам и подозрениям, а достоинство своё хоть и ценю, но больше тем, что не ищу расположения сильных мира сего, а не тем, что обижаюсь на каждый небрежный взгляд. Да и мне сразу стало ясно, что самому-то банкиру в этой пиесе отведено место крепостного актера, играющего богатого и славного Кочубея, то есть он был пленником каких-то комплексов своей жены, которую, очевидно, любил и у которой были, наверное, какие-то еще университетские счеты с Настей. Я заметил также, что ему понравилась и моя Настя, которая держалась с необыкновенным достоинством и любезностью, не показывая, что чувствует себя задетой. Было видно, что он тоже чувствовал себя весьма неуютно. Мы сели за столик.

"Что ж, - подумал я, - пусть продемонстрируют все, за чем приехали. Даже любопытно"

-- Коньячку? - спросил банкир.

-- Почему бы и нет, - сказал я.

Он заказал нам кофе и коньяку, и мы обменялись с ним полушутками по поводу выпивки и последующей езды на машине. Он сказал, что одна рюмка не повредит в любом случае, а если будет больше, то его отвезет шофер. Да и везти никуда не надо - вот он банк. А вот женщины наши затеяли нешуточное сражение самолюбий чуть ни с первых слов. Было ясно, что университетская подружка пришла на бой кровавый и пока наши трупы не эвакуируют с поля боя - не уйдет. Уж и не знаю - чем там задела ее моя Настя во время совместной учебы? Я немного беспокоился за нее, но, с другой стороны, мне все это представлялось такой ерундой, что я как-то воспринял происходящее излишне благодушно.

Сначала Настина подружка с аффектацией, немного сверх меры ломаясь, как мне показалось, впрочем, я не знал ее обычной манеры, искусствоведки - они ведь все непростые, рассказывала о неделе, проведенной в Париже, о Лувре, и о двух неделях на Лазурном берегу, о купальниках, о шезлонгах, о прислуге в гостиницах и об экзотической еде в разных ресторанах - "анчоусы там были очень хороши". Тогда это звучало вовсе не так обыденно, как теперь, - и если бы она рассказала тогда, что они летали в космос на пару недель, это бы произвело на нас, советских граждан, привыкших к космическим перелетам и даже слегка замордованных ими, меньшее впечатление, чем рассказы о Париже, Лувре и анчоусах. Добавить нам со своей стороны к этому рассказу было абсолютно нечего, даже спросить ни о чем почему-то не хотелось. Я заметил, что банкиру становилось все неуютней, он ерзал и заказал еще по коньяку, даже не спросив меня. После рассказа о фешенебельном отпуске, подружка спросила нас с такой небрежной интонацией светской дамы:

-- А вы куда собираетесь ехать в свой отпуск? - и смотрит эдак нагло то на меня, то на Настю.


А мы-то вообще никуда не собирались - дожить бы до этого отпуска еще! У нас даже и дачи не было - ни у ее родителей, ни у моих. Так что об отпуске мы просто старались не думать. Совсем не думать. Настанет - что нибудь решим.

-- А мы по приглашению принцессы Дианы и принца Чарльза едем в Африку на сафари. Будет еще несколько королевских домов Европы, - нашлась Настя.

-- Ахха, - произнесла подружка, сопроводив это "ахха" кукольным движением головы, не решив еще точно - смеяться ли шутке или продолжать провоцировать Настю. - Ну ла-адно, тогда передайте принцессе приветик от нас с Бо-орей... - сказала подружка,томно растягивая слова.

Первым не выдержал кривлянья банкир, он отвалил в туалет. А когда он ушел, Настя сказала подчеркнуто ласковым голосом:

- Ты знаешь, милая, нынче к нам обещала зайти Женина мама и, как всегда, без ключей, так что нам пора. Извини ради бога, передай привет своему Борису и извинись за нас. Он у тебя очень, очень милый и... платежеспособный. Женя, расплатись, я тебя подожду там...у выхода, у туалета...


И вскочила.


Последнее распоряжение Настя отдала явно, хорошо не подумав. Я тоже не ожидал такого оборота, но достал бумажник и стал в нем ковыряться. Ковыряй не ковыряй ни до чего существенного в моем бумажнике доковыряться было невозможно. Банкирша смотрела на всю сцену с презрительным торжеством и молчала, она добилась своего. Выждав достаточную для наслаждения паузу, сказала:

-- Да ладно, оставьте, Боря же сказал, что мы угощаем.

-- Велено расплатиться, - ответил я как можно более бесстрастно и положил на стол сторублевую купюру - все что было в кошельке, остальное - мелочь на проезд. На покупку продуктов нам уже придется сегодня занимать.


Настя ожидала меня у выхода из пассажа, грустным рассеянным взглядом скользя по какой-то витрине.

-- Хорошая шалька, - кивнула она на художественно растянутый за витриной шикарный платок с кистями и сказала это таким спокойным, любящим домашним голоском, как будто ничего только что с нами не произошло, и она не рассталась навсегда со своей лучшей университетской подругой. - Пойдем домой, Женечка.


"Вот эту-то шаль с витрины дорогого магазина напротив банка я и купил в подарок Насте в тот вечер, когда мы с Эдиком получили наш первый гонорар за сексуальный гороскоп. Я знал, что именно ей она будет рада, - продолжал свой рассказа Евгений. - Разумеется, я не собирался говорить ей откуда именно у меня деньги, ну то есть рассказывать про эти сексуальнно-астрологические сочинения. Ну, собирался сказать, что, мол, премия там, гонорар за статью о Достоевском и все такое..."


7.


...Придя домой, я обнаружил Настю лежащей, как обычно, на тахте, но - с газетой в руках, что уж само по себе было событием экстраординарным. И - о ужас! - она внимательно изучала как раз этот номер "Женских дел", в котором был наш с Эдиком гороскоп. Я всегда по привычке забирал из редакции целый ворох печатавшихся у нас в типографии газет и просматривал их позже - из профессионального интереса, они всегда лежали у меня стопкой на столе, и Насте никогда не приходило в голову даже дотронуться до этой кипы. Как-то на днях принес я и этот номер с гороскопом. И вот теперь именно он был в руках у Насти...

-- И что же - она вас тут же раскусила и вырвала признание в авторстве этого непотребства, а потом устроила скандал с последующим разводом? - спросили мы Евгения.

-- Ничуть, ей даже и в голову не пришло, что я могу заниматься этим. В ее представлении я только и думал о своих экзистенционалистах... Настя была в задумчивости...

-- Что это ты такое читаешь, милая? - спросил я ее ироническим тоном. - Ужели до бульварной прессы докатилась?

-- Э-ээ, не скажи, довольно вот любопытненький здесь этот... э-э-э... гороскопчик. Очень много нового и интересного для себя открыла. Никогда не думала, что в таком издании может оказаться довольно серьезная штука, - сказала Настя.


Я подавил смешок и сказал, как мог серьезно:

-- Брось, родная, всю эту фигню сочиняют отпетые прохвосты за приличные деньги, там и слова правды нет. Одна туфта.

-- Ндаа...


Она хотела что-то еще сказать, но я перебил ее тем, что развернул свой подарок и накинул ей на плечи. Настя ужасно обрадовалась, веселилась, прыгала, бросилась обниматься. Она знала цену этого платка и никак не ожидала такого подарка. Со скорбию признаться - я не баловал ее так, как она того заслуживала. Мы закружились по комнате в обнимку, выпили еще вина, съели фруктов - я решил устроить ей праздник, и счастливые, прижимаясь друг к другу, улеглись в постель. И когда закончили любовные резвости, сразу вслед за ними она мне и говорит:

-- Ты знаешь, Женечка, я там весьма серьезную штуку прочитала.

-- Где?

-- Ну, в этой газете, в гороскопе этом...

"Та-а-ак", - подумал я, точнее говор, я даже ничего и не подумал, а закусил губу от досады, мне сразу вспомнились все эти письма благодарных женщин.

-- И что?

-- Ты только не волнуйся и не принимай близко к сердцу, обещаешь? - шептала она мне на ухо, нежно поглаживая мои волосы.

-- Ну?

-- Там написано, что мы с тобой не вполне друг другу подходим, ну так - по жизни, по темпераменту что ли, по мировосприятию, ты ведь Овен, а я Дева, так ведь?

-- Ну, так, так, разумеется, - сказал я, изо всех сил пытаясь вспомнить, что же мы там понаписали для этих знаков, что мне теперь предстоит. Но тщетно - с тех пор я так и не читал больше нашего произведения.

-- Но ты не пугайся, Женечка, только ты не вздумай расстраиваться, - уговаривала она меня. - Там же написано еще, что это не фатально, то есть не бесповоротно, понимаешь? Что это все можно поправить... до определенной степени...

-- Понима-аю, - сказал я грустно и в душе поблагодарил дальновидного Эдика, который, когда мы передирали таблицу соответствий между знаками в браке с какого-то там гороскопа, взялся добавить фразу о неокончательности этого приговора, ведь наши головотяпские рекомендации могли пойти в разрез с уже устоявшимися семейными союзами. "Какой он мудрый!" - подумал я о нем с горячим приливом дружеских чувств.

-- И что нам надо теперь делать? - спросил я.

-- Ну, мы просто должны над этим немножечко поработать, немножечко приложить усилий, чтобы нам было хорошо.

-- А нам что -- плохо?

-- Нет, нам, конечно же, хорошо, но ты же не будешь отрицать, что у нас не все так радужно, как могло бы быть, ну не все еще замечательно... И нам просто нужно немного над этим поработать, так сказать, быть более внимательными друг к другу. Вот сегодня ты сделал поступок очень такой хороший, очень правильный, - она нежно поцеловала меня. - Мы на верном пути, ты на верном пути. Но нам нужно еще кое что предпринять...


Скажу честно, я очень растерялся, если не сказать большего - испугался. Мне все время вспоминались эти женские письма, над которыми мы так смеялись тем вечером в редакции. Вот, досмеялись, - думал я. - Что же такого я еще должен сейчас предпринять для Настиного счастья из того, что мы там с Эдиком спьяну понаписали в гороскопе? Боже, вот влип-то в очередной раз! Что теперь меня ждет? Поиск блуждающих эрогенных зон при свечах в коленно-локтевой позиции? Или, не дай Бог, эту, как ее... Нарвасадату, переходящую в Гдвандолопуппу заставит меня делать... А я хоть и не слабый был парень, в армии служил, в отличие, скажем, от Эдика, спортом некогда занимался, но все ж - не мастер спорта по акробатике!

Однако на тот раз все обошлось, начали с более простого...

-- Там же вот написано, милый, что ты должен меня покусывать вот здесь и здесь, а здесь щекотать языком, я так давно об этом мечтала, - зашептала она мне на ухо совсем уж сводящим с ума шёпотом, и сладострастно, блядовито так хихикнула, что уж само по себе было совершенно новым в ее поведении. "И где только научилась", - подумал я.


Впрочем, я немного успокоился и даже вспыхнул желанием. Кто ж, в конце-концов, откажется пощекотать или даже попокусывать лишний раз такое чудо, как моя Настенька, куда бы она ни попросила... Настя была девушкой очень красивой и лицом и фигурою. Я приступил к покусыванию так, как помнил его описание из текста, благо, сам передирал его из соответствующего наставления по проведению половых акций. И нам было очень хорошо с Настенькой в эту ночь. А наутро еще лучше: Настя была весела, игрива, и вела себя так, как будто ей открылось что-то очень важное в жизни, доселе скрываемое. То есть она вела себя точно так, как эти женщины из писем. Ну, типа, раньше-то мы мучались-мучались... а вот прочитали ваш гороскоп и ... "новые горизонты в жизни и в сексе"... "спасенная семейная жизнь"...

Вот черт! Никогда бы не подумал, что это произведет на нее такое впечатление, - думал я поутру, глядя на порхающую по квартире Настеньку. - А, может, и правда, и все это имеет какой-то смысл? Не может же быть столько совпадений. Вот и у нас с Настей тоже... И тут же осек себя: опомнись, болван, ты же сам все это написал да еще и перепутал все на свете, когда склеивал, так что там сейчас даже сам Верховный Алхимический Жрец не разберет, кто что должен делать и кого, собственно говоря, покусывать. А главное - кто кому подходит и с кем будет счастлив...

Последняя проблема всегда представлялась мне вообще делом неописуемым и неподдающимся никакой систематизации и предсказанию.


8.


Новый поворот нашей с Эдиком затеи, на которую мы вообще-то стали возлагать большие надежды в смысле обогащения, подвигнул меня к интенсивным размышлениям о смысле жизни вообще и человеческих взаимоотношений в частности, что не укрылось от внимания Эдика:

-- Ты что-то загрустил? - спросил он меня, когда мы собрались в его кабинете в очередной раз для обсуждения следующей порции эротических прогнозов. - Все же так замечательно катит, Жека, не робей!

-- Да-да, я не робею, только, знаешь Эдя, у меня к тебе просьба, не ставь пожалуйста в рекомендации для Девы каких нибудь экзотических, невыполнимых позиций вроде этой Нарвасадаты и тому подобное.

-- У меня ж романтика и игры, ты забыл? - ответил Эдик.

-- Ах, да, черт! Ну тогда пожалуйста не пиши, что Девы должны мазать в особенности у Овнов или наоборот повидлом, кетчупом причинные места, а потом облизывать, ага?

-- Да что случилось-то? Ты, наконец, познакомился с человеком, который читает наш гороскоп? Так это ж слава, старина!

-- Познако-омился... - промычал я. - Оказалось даже, что мы давно друг друга знаем.

-- Ну и кто он?

-- Моя Настя, - сказал я уже совсем упавшим голосом,

-- Да иди ты! - не поверил Эдик.

-- Вот так-то! Мне б и самому и в страшном сне такое не приснилось. Короче, Эдя, никаких там повидл, кремов, сгущенки, тушенки - ни на первичных, ни даже на вторичных половых признаках, в особенности для Дев и Овнов. Для всех остальных - пиши, что хочешь. И никаких фаллоимитаторов в виде романтических игр, я тебя умоляю.


Эдик очень широко открыл рот и никак не мог взяться за работу, переваривая услышанное. Словом, мы стали поосторожнее в своих эротических прогнозах, по крайней мере, тщательно выверяли астрологические композиции, могущие так или иначе коснуться близких нам людей. Я чувствовал, что Эдик тоже испугался такой перспективы, - уж ему-то с его пухлым животиком и классовой враждой к физкультуре никогда не сделать никакой Нарвасаддаты, да и обычной Унукурнаты-то он никогда не сможет сделать, даже если долго упражняться.

-- А вот мне вскоре пришлось, - угрюмо сказал нам Евгений, прихлебывая пиво, как водку - крупным глотком с отставленным локтем.

-- Унукурнату? - недоверчиво спросили мы.

-- И Унукурнату, и Нарвасаддату, и Гарудабандхай с Кумбитиакой - махнул он рукой. - Да и много чего еще... На всю жизнь запомнил.


Понимаете, - продолжал свой рассказ Евгений уже совершенно скорбным тоном, - пока дело касалось лишь этих самых невинных романтических глупостей - покусываний и пощекотываний при свечах и старинной музыке, все шло еще более или менее нормально и относительно тихо, и даже, действительно, как-то придавало нашим отношениям некоторую новизну и шарм, однако, как назло, в этом нашем первом гороскопе как раз у Девы было всевозможное скопление всей этой индийской китайщины или японщины, в том смысле, что для Дев эти экзерциции были наиболее предпочтительны для достижения полной гармонии в браке. И в ужасном сне не приснится вам, что такое это сочетание, например, Кейры с Нарвасаддатой для продвинутых йогов, а мы ведь и до него дошли... там тебе и стойка на руках, опираясь на ступни партнера и зависание на его шее при помощи захвата ступнями ног лицом "к корню наслаждения" и тому подобное... Это вам черти в аду может быть покажут в полном объеме... И главное, Настя стала одержима идеей компенсировать нашу записанную в гороскопе мнимую неподходящесть друг другу этой вот китайской акробатикой. Кажется, она всерьез уверилась, что мы не подходим друг другу и - надо отдать отдать ей должное! - боролась по-своему за наше совместное счастье... ни на шаг не отступая от написанной мною же программы! Я едва пережил этот месяц.


Но потом вышел новый номер "Женских дел" с гороскопом на следующий месяц и стало еще хуже! Оказывается Настя его уже ждала с нетерпением, и даже не дотерпела, когда я принесу с работы газету - купила в киоске. И только тут я понял, какую мы с Эдим сморозили глупость в этом новом гороскопе, скорей всего, с перепугу. Мы перегнули палку в другую сторону! На фоне нашей бурной сексопатологической фантазии по поводу других знаков, связка Овна и Девы выглядела просто неимоверно пресно и уныло. Это сразу бросалось в глаза. Мы перестарались. То есть получилось по нашему новому произведению, что именно эти два знака были обречены на тусклое совместное прозябание с законсервированным сексом, и лучше бы им вообще не встречаться. И надежды никакой! Я только ахнул, когда все это понял, но было уж поздно...


Настя моя впала в такую тоску-кручину, что и я уже не находил себе места и практически не спал, не зная что, собственно, я должен предпринять в этой дурацкой ситуации. Я пытался ее убеждать, что все эти гороскопы - полная ерунда, но она находила уйму аргументов, что это не так, один из них был таков: ты помнишь, как нам было хорошо, когда мы попробовали следовать первому предписанию. Я же ей пытался объяснить, что нам и до этих гороскопов было очень хорошо вдвоем, ведь я-то ее люблю, что никто никого так не любил еще, как я ее... и все такое прочее, но она, казалось, уже ничего не слышала и даже начинала очень злиться и устраивать истерики, когда я только пытался ей в очередной раз сказать, что не стоит быть такой доверчивой по отношению к написанному... Она сразу вспыхивала, уходила в другой угол квартиры и лишь очень тихо, как будто про себя, но так, что я иногда все слышал, говорила: "Просто, наверное, не судьба, просто не судьба..." И смотрела на меня любящими, но очень печальными глазами... Я заваливал ее подарками, поскольку денег у меня теперь было достаточно, старался быть как можно внимательнее, придумывал путешествия, но она даже и подарки принимала с какой-то грустью и обреченностью, как будто говоря: "Да-да, милый, спасибо, милый, но судьбу не обмануть, не обмануть..."


К выходу третьего гороскопа наша совместная жизнь лежала уже в развалинах, и развалины дымились... Я лихорадочно пытался найти выход из положения, прорабатывал всякие варианты, например, написать в следующем гороскопе - что, мол, все отлично, мы созданы друг для друга и теперь настал наш период, хрен с ним - пусть будет это даже со стойками на ушах и других частях тела, да еще на закате... Но я боялся опять только испортить дело, ведь надо было как-то все это логично сочетать с уже ранее написанным... Наконец, я решился ей признаться в том, что всю эту ахинею придумали мы вместе с Эдиком и напечатали даже частью вот на этой самой пишущей машинке, что стоит у меня на столе, могу и черновики показать... А что мне еще оставалось?


Я готовился к этому целую неделю, подбирал аргументы и собирался с духом, понимал, что все это может кончиться очень плохо, даже если она и поверит. Ну, например, тогда она не простит мне этого обмана, возненавидит меня из-за своего расплющенного самолюбия, ведь это даже будет похлеще, чем выдерживать издевательства подруги над нашей бедностью и неудачливостью. Признаться себе в том, что вся это акробатика по расписанию, которую она просто принуждала меня выполнять, все это было написано мною же для денег и идиотов, а она в это поверила, - это было выше ее сил и гордости. Опасность такого поворота я хорошо понимал, как и опасность резких необдуманных поступков с ее стороны, но уж терпеть этот надутый невесть откуда разлад в наших отношениях я больше не мог. И вот однажды, когда она в очередной раз стала обреченно вздыхать по поводу злодейки-судьбы, сведшей нас вместе, и даже сказала это вслух, я взорвался и все ей выложил...


Он сделал паузу, допил одним глотком пиво и закурил.


-- Ну и? Ну и что, что? - нетерпеливо торопили мы рассказ.

-- Она выслушала меня с широко раскрытыми глазами, в которых набухали слезы, а потом они потекли, что называется, в два ручья, и она не вытирала их, стояла и смотрела на меня, даже и не моргая. И я постепенно заметил, что в глазах ее уже нет не то что любви ко мне, но и жалости даже нет, а только ненависть и тоска. И я все понял без слов. Да и она без всяких слов собрала вещи и уехала ночевать к подруге. Я умолял ее остаться, пытался удержать силой, говорил, что готов делать все, что она скажет, что только скажет... хоть за все эти дурацкие знаки сразу, говорил, что пошутил, что это не мы, что я все сделаю для нее... и Нахадбасану и Вкандрипупью, что я не могу без нее жить, - и это было чистой правдой... Но она уж не слушала и с необыкновенной твердостью, решительно освобождалась от моих объятий, причем делала это с какой-то неприятной, оскорбительной брезгливостью, хотелось ее разорвать на части из-за этого, что я едва не сделал... Чудом удержался, как я сейчас понимаю. Наконец, хлопнула дверь, и она уехала.

-- Навсегда? - чуть ни хором выдохнули мы.


Евгений помолчал, не поднимая глаз от стола.


-- Эх, - сказал он, - что-то меня уж пиво не берет. Выпью-ка я, друзья, водки, а вы как хотите.


Он заказал себе этой вонючей немецкой водки и сидел молча в ожидании заказа, отвернувшись теперь к окну. Молчали и мы, даже спросить ничего не решались. Хотя и очень хотелось. Потом все же один из нас решился:


-- - Ну, и что твоя Настюха-то, вернулась?


Евгений не ответил. Принесли водки, закуску в немецких гаштеттах не носят, точнее если принесут, то столько, что уж это будет ужин, на который ты, может быть, и не рассчитывал. Он опрокинул ее в себя и, как это делают русские алкоголики, занюхал ее рукавом.

-- Настя моя нашла себе настоящего Козерога, который ее, надеюсь, теперь ритмично покусывает в позе Насахаварасбаггата или как там....словом, того, кто ей больше всего подходил по гороскопу, - сказал Евгений, морщась, еще не отдышавшись от выпитой водки. - И знаете кто он оказался?

-- Кто? - воскликнули мы. - Эдик?

-- Да нет, Эдик был настоящий товарищ, он бы меня не предал. - Банкир, муж ее подруги...


Опять повисла пауза... Про банкира все уже совершенно позабыли.


- Уж и не знаю, - продолжил Евгений, - выбрала ли она его за то, что по нашему с Эдиком первому гороскопу, у нее оказалась наибольшая совместимость именно с Козерогом? Я потом даже искал - откуда мы это передрали - так и не нашел! Может и сами придумали, а скорее всего - просто перепутали при склейке. А может, она хотела таким образом втоптать в грязь свою подругу, - как выяснилось, Настя не умела прощать обид, а тут еще и банкир Козерогом оказался. А меня она, может, просто не любила и гороскопы здесь не при чем? Не знаю... ничего не знаю. Надеюсь, что теперь-то у нее полная совместимость с банкиром. С тех пор я не видел ее ни разу...


Мы расплатились и вышли на улицу. Всем было в разные стороны, мы прощались, а Евгени заканчивал свой рассказ, уже пожимая руки:


- А потом я женился на немке и переехал сюда. А уж с этой женой я постарался не делать той же ошибки, что с Настей и с помощью многочисленных гороскопов постарался убедить ее в том, что мы просто созданы друг для друга и без кетчупа в разных местах... Вот так-то, господа! Никогда не читайте этой хренотени - гороскопов. А ежели что - звоните.


Он раздал нам свои визитные карточки и ушел к метро. На карточках же было написано на двух языках, как здесь принято - русском и немецком:


"Высшая Школа Астрологии


Вивиан Маджоретт - магистр Белой Магии, почетный доктор метафизики и астрологии и проч и проч...


Гороскопы на каждый день, семейные, любовные, прогноз бизнесс-планов, планирование семьи, достижение семейной гармонии...."